Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Герхард Фоллмер. Эволюционная теория познания. Часть G. Язык и картина мира

Язык является домашним изобретением, и мы не должны ожидать, что он далеко выходит за пределы повседневного опыта.

Wilkinson, 1963, 127.

Язык, без сомнения, является одним из наиболее важных признаков человека. Он является основополагающим средством коммуникации, очень сложным и относительно мало исследованным. В ходе исследования мы неоднократно подчёркивали, что он играет наиболее важную роль в получении познания (познание должно быть сообщаемым!), но пока ещё эту роль не исследовали. Это составляет задачу настоящей главы. Для этого мы прежде всего укажем характерные свойства языка.

Признаки и функции языка

Вопрос о том, какие формы коммуникации можно характеризовать в качестве языка является вопросом терминологии. Можно определить его так узко, что под эту характеристику будет подходить только человеческий язык. Языка пчёл тогда не будет, языка у обезьян также. Мы избегаем таких чисто терминологических и предметно неплодотворных дискуссий благодаря тому, что мы говорим прежде всего о коммуникации и рассматриваем каждый перенос информации между представителями вида. Под это, естественно, подходит также человеческий язык.

В нижеследующей таблице содержатся его наиболее важные признаки 98. Некоторые настолько самоочевидны, что их можно заметить, если сравнивать друг с другом несколько информационных систем.

Звуковой характер — использование «акустического канала», пожалуй, наиболее отчётливый признак. Он находится в оппозиции к оптическим сигналам (дымовые знаки, алфавит флажков, шрифт, жесты, движения в период токования), к хватательным (шрифт для слепых) и химическим сигналам (приманка у бабочек, пометка участка запахом). У приматов тело остаётся для другой активности, не так как у кузнечиков.

Линейность — мы не можем выговорить два звука или два слова одновременно. Язык является в существенной степени линейным (серийным) потоком речевых актов, который часто характеризуют как речевой континуум. Главным измерением языка является, следовательно, время.

Ненаправленность — в соответствии с законами акустики, звук распространяется по всем направлениям, так что каждый, находящийся в зоне слышимости, может воспринимать сигнал. Правда. слушающий имеет возможность локализовать говорящего, так как сигнал поступает к ушам с определённой дифференциацией, которая зависит от положения головы и воспринимающий аппарат, напротив, действует направленно.

Краткосрочность — языковые сигналы, в противоположность следам и меткам животных, имеют моментальный характер. Способность фиксировать их на камне, дереве, бумаге, плёнке и так далее является продуктом культурной эволюции.

Взаимозаменимость — говорящий может всё, что он понимает как слушатель, также и сказать. К животным это относится не всегда: стрекочут в большинстве случаев кузнечики мужского пола; токование у рыб и птиц в большинстве случаев различно у разных полов.

Обратная связь — говорящий слышит и контролирует, что он говорит. Напротив, самец колюшки не воспринимает свои собственные сигналы. Обратная связь делает возможной так называемую интернализацию коммуникационного поведения, которая составляет наиболее важную предпосылку мышления.

Специализация — звуки языка служат исключительно задачам переноса информации, но не другим функциям одновременно, как почёсывание у собаки способствует её охлаждению.

Семантичность (значимость) — элементы языка (слова и предложения) относятся к структурам окружающего мира; они нечто означают и должны нечто означать.

Интенциональность — языковые звуки выражаются сознательно и намеренно (умышленно) и отбираются в соответствии с их значением. Эта произвольность отсутствует, например, при чихании, которое мы не в силах сдержать или принудить к нему.

Всякость — значение информационного носителя (слово, морфема, монема) не выводимо ни из его составных частей, ни из их образа, а представляет собой продукт конвенции. «Кит» — короткое слово для большого объекта, «микроорганизм» — наоборот. Образ или образный шрифт (идеографическая система), напротив, ориентированы на представляемый предмет. Также и пчёлы танцуют быстрее, если вблизи находится источник мёда.

Символический характер — речевой акт может охватывать вещи и факты, которые удалены во временном и пространственном плане. Этого, в общем, не имеет места в звуках животных. Правда, язык пчёл представляет собой высоксимволизированную коммуникационную систему. Обезьяны в состоянии выучить подобную символическую систему.

Дискретность — слова «борт» и «порт» различаются фонетически: /б/ — звонкая, /п/ — глухая. Психологически имеется непрерывный переход, при котором колебания голоса изменяются больше и больше. Информационное содержание, значение, не может располагаться «между «борт» и «порт». Иначе обстоит дело при изменении интонации и силы голоса.

Креативность — как говорящий, так и слушатель могут создавать, соответственно, понимать никогда не встречавшиеся ранее связи, (новые предложения). Язык представляет собой бесконечное использование конечных средств (W. V. Humbold). Коммуникационные системы животных, напротив, являются замкнутыми; также и обезьяны имеют ограниченный репертуар звуков и значений.

Ненаследуемость — языки выучиваются. Правда, языковые способности и быть может некоторые языковые структуры обусловлены генетически; но отдельные языки — объект научения и выучивания, передачи через традицию. Языки животных, напротив, в большинстве случаев являются наследственными.

Двойная структура (Мартин: double articulation, Хокетт: duality of patterning) — единицами языка, несущими значение, являются слова. Они образуют фразы, предложения, речь 99. Сами слова состоят из звуков (фонем), не имеющих значения; в любом языке их насчитывается только около 30–40. Эта дуальность образца представляется характерной для человеческого языка.

Калькулирующий характер — язык не является сетью, которая в виде неизменного порядка набрасывается на опытную действительность, чтобы её расчленить. Язык есть исчисление, схема указаний для классификации впечатлений, идущих от окружающего мира, которым можно следовать механически, но допустимо корректировать в критическом использовании и посредством метаязыковой рефлексии.

Все эти признаки не независимы друг от друга, Так, линейность, ненаправленность и краткосрочность — следствия звукового характера языка. Подобным же образом связана дискретность с двояким членением языка. Как показывают примеры, «языки» животных также имеют многие из указанных признаков. Исключительно для человеческого языка характерны только дискретность, креативность, ненаследуемость, двойная структура и калькулирующий характер. Прочие признаки находят также у высших млекопитающих и у некоторых насекомых (Hockett, 1973, 140). Согласно новым экспериментам с дельфинами и обезьянами, о которых сообщалось ранее, животных также можно научить языку, так что в сравнении с возможностями животных остаются только дискретность, двойная структура и калькулирующий характер.

В функциях языка также находят предварительные ступени в мире животных.

Из различных функций человеческого языка выразительная функция отчётливей всего присуща также звукам животных… Функция призыва также представлена в царстве животных, хотя в значительно меньшем объёме: предостережение… взывание о помощи. Также и изобразительная функция свойственна не только человеческому языку. Примечательно, что имеются насекомые, которые достигают этой высшей человеческой ступени… (Schwidetzky, 1959, 199f) Информационная функция вытекает из изобразительной функции человеческого языка и образует его наиболее важную функцию. Мартин (1968, 18) называет ещё эстетическую функцию языка, которая, правда, тесно связана с информационной и выразительной функцией, так что её сложно анализировать.

Наконец, язык служит в качестве опоры мышления и теоретического познания. Эта роль не оставляет сомнений в том, что ни одна из коммуникационных систем животных не может сравниться с человеческим языком по дифференцированности и уровню достижений, хотя исследования последних лет показали, что «разрыв» между языковыми возможностями животных и людей не так необозримо велик, как думали ещё десяток лет назад. Функция языка как опоры мышления представляется настолько важной, что возникает вопрос, заслуживает ли названия «мышление» духовная деятельность, протекающая вне рамок языка. Связь языка и мышления обсуждается в следующей главе.

Действительность, язык, мышление

Значение языка для познания следует из того, что познание должно быть формулируемым и сообщаемым; ибо только тогда оно может быть понято и проверено. Соотношение познания и действительности не может быть, следовательно, непосредственным; уже при получении, но в прежде всего при формулировке познания начинает играть свою роль язык как «медиум» и более или менее влияет на связь между познанием и действительностьью.

Это влияние может быть — как познавательного аппарата в целом перспективным, селективным и конструктивным (конститутивным). Можно причислить язык просто к познавательному аппарату и предшествующие рассуждения понимать в широком смысле. Поэтому возможно также основные теоретико-познавательные мысли, изложенные в В, D и F, формулировать без эксплицитного отнесения к языку. В теоретико-познавательной схеме влияние субъекта на познание (жирная стрелка) соопределяется через структуру языка.

Но теперь язык играет самостоятельную роль и должен быть понят в этом аспекте. Он располагается в определённой степени между миром и познанием; поэтому говорят о «языковом между-мире» (Weisgerber) или, по меньшей мере, об «опосредующем характере языка» (Gipper). В схематическом разложении связи между реальным миром и познанием, можно поэтому исследовать соотношение языка и действительности, с одной стороны (a), и языка и познания или языка и мышления, с другой стороны (b, c).

  • a) По поводу соотношения языка и действительности имеются различные позиции, экстремальные точки которых в теории познания соответствуют наивному реализму и трансцендентальному идеализму. Наивная позиция, которую ниже характеризует Штегмюллер, принимает реальный мир как данный и структурированный, причём язык, согласно этой позиции, играет только пассивную и дескриптивную роль.

    Реальность обусловливает инвентарь любого языка, который состоит частично из фактов, частично из возможных, но не реализованных ситуаций. Этот мир образует исследовательский предмет эмпирических наук. Если в этих науках выдвигаются утверждения, которые корреспондируют с фактами, то утверждения являются истинными. Напротив, если формулируются предложения, которые соответствуют просто возможным, но не действительным ситуациям, то эти предложения являются ложными. Соответственно, предложения, не соответствующие возможным ситуациям, являются логически ложными…

    Если мы представим идеал универсальной науки, которая, во-первых, обладала бы абсолютно точным языком и, во-вторых, утверждала бы все и только истинные предложения, то онтологическим коррелятом этой универсальной науки был бы мир как совокупность фактов. (Stegmuller, 1970, 15)

    Если здесь структура реальности обусловливает язык и однозначно определяет, что истинно и что ложно, в трансцендентальном лингвиализме, напротив, язык определяет структуру мира. Для него вообще в мире познано может быть лишь только то, что может быть сформулировано в языке. Язык здесь не отображает мир, а вообще лишь и образует его, делает его возможным.

    (Для трансцендентального лингвиализма) форма опыта «субъективна» в трансцендентальном смысле, причём метафизический субъект есть тот «субъект», который употребляет и понимает язык и который должен отличаться от эмпирического субъекта… (Stenius, 1969, 288)

    Обе обозначенные экстремальные позиции едва ли сегодня защищаются. Истина, представляется, находится посередине. С одной стороны, наши понятия определяются структурами реального мира: факт, что имеется реальное структурное членение мира, неоспорим. Обезьяны являются обезьянами, слоны — слонами, и, в противоположность классификационному своеобразию рода, переходные явления отступают на задний план. Классификационные признаки, например, пятипальцевость земноводных, рептилий, птиц и млекопитающих, не человеческие конструкции, а объекты присущие природе. И животным известны такие классы, они узнают по ним друзей, врагов и добычу. (Sachsse, 1967, 67f) Определённые классификации мы находим также фактически. Здесь можно говорить о естественных понятиях.

    С другой стороны, язык значительно влияет на способ нашего видения и описания мира, (хотя и не определяет его полностью). Фактически, любой язык соответствует особой организации того, что дано в опыте (Martinet, 1968, 20). При этом совершенно не нужно обращаться к известным «непереводимым» выражениям в определённых языках, таким как английское gentelman, немецкое gemutlich, русское ничево, французское chic.

    Мы можем рассматривать различие между текущей или стоячей водой как естественное. Однако, кто не замечал долю произвольности различения внутри этих обеих категорий в океане, море, озере, пруду, ручье и так далее? (Martinet, 1968, 19)

    В цветовом спектре, немец, как почти все западные народы, различает фиолетовое, голубое, зелёное, жёлтое, оранжевое… В бретонском и валисском применяется одно единственное слово, glas, для обозначения той части спектра, которая соответствует примерно зоне голубой-зелёный в немецком. Зачастую, в том, что мы называем зелёным, находят две части, одна покрывает то, что мы обычно относим к голубому, другая в значительной степени соответствует нашему жёлтому. Некоторые языки довольствуются двумя основными цветами, которые, в общем, соответствуют двум частям спектра. (Martinet, 1968, 20)

    В этом смысле, имеются также искусственные понятия, такие, как принципы расчленения сознательно воспринимаемого и исследуемого мира. Их значение следует подчеркнуть особо.

    Одна часть понятия нам дана, за другую мы сами несём ответственность. Человек создаёт поле напряжения между данными и созданными понятиями. (Sachsse, 1967, 69)

  • b) Очень близко к трансцендентально-лингвистической позиции стоит гипотеза Сэпира — Уорфа, о которой упомянуто ранее: Люди, которые используют языки с очень разными грамматиками, вследствие этих грамматик приходят к типически различным наблюдениям и оценкам внешне сходных наблюдений. Поэтому, как наблюдатели, они не эквивалентны друг другу, а приходят к различным взглядам на мир. (Whorf, 1963, 20)

    Гипотеза Сэпира — Уорфа, по аналогии с физическим принципом относительности, может быть названа лингвистическим принципом относительности. В соответствии с ним, каждый язык содержит определлённый взгляд на мир, который не только влияет на наблюдения говорящего, но определяет его познавательные возможности вообще, например, структуру его науки 101.

    Такие идеи иногда в более мягкой форме обсуждались уже до Сепира и Уорфа, например Николаем Кузанским, Ф. Бэконом, Локком, Вико, Гаманом и Гердером. Однако, лишь В. фон Гумбольдт окончательно сформулировал миро-образующие мысли и ввёл их в языкознание. В этом аспекте он был мало замечен, пока Вайсгербер его воспринял вновь и развил в учение о фомировании мира посредством языка (Gipper, 1972, 5).

    Гипотеза Сэпира — Уорфа, правда, не так радикальна как трансцендентально-лингвистическая позиция; языковое мирообразование прежде всего определяется не трансцендентальными, а культурными факторами.

    Такую зависимость — если она имеется — кажется можно преодолеть через изучение иностранных языков и прийти к «интер-лингвистической» картине мира, которая была бы независимой от культуры.

    Принцип лингвистической относительности мог бы, однако, быть опровергнутым, по меньшей мере, для языка индейцев Хопи, при изучении которого он открыл этот принцип и хотел обосновать. Эту задачу убедительно решил Хельмут Гиппер, проявив большое терпение. Уорф был, по-видимому, введён в заблуждение своими ожиданиями, рассматривать соотношения как слишком контрастные. Просто неверно, что Хопи не имеют понятия времени. Даже между индоевропейскими языками, которые Уорф обобщил как Standart Average European (SAE), имеются значительные различия. Уорф представляет язык Хопи более редким и необычным, а состояние индоевропейских языков более единым, чем это есть на самом деле. (Gipper, 1972, 12).

  • c) Ранее мы подчеркнули, что язык служит опорой мышления и теоретического познания. Это поистине шаткая формулировка; ибо из неё не следует, например, поддерживает ли язык мышление только иногда, либо он представляет собой необходимую предпосылку для любого вида мышления. То, что между языком и мышлением существует тесная связь, не подлежит сомнению. Большинство авторов приходят даже к выводу, «что язык соучаствует во всех высших достижениях мышления» (H. Gipper) или «что все сколько-нибудь объёмные мысли нуждаются в словах» (B. Russel). «Язык и мышление так тесно зависят друг от друга, что при попытке их разделения можно добиться лишь их разрушения!» (S. J. Schmidt) «Мышление, если оно имеет определённую степень сложности, невозможно отделить от языка» (W. V. O. Quine). По поводу взаимной зависимости языка и мышления имеется, таким образом, единство взглядов. По поводу же того, имеется ли язык без мышления или, прежде всего, мышление без языка, напротив, ведутся споры. Расхождения частично связаны с тем, что центральные понятия «язык» и «мышление» очень различны, определены нечётко.

То, что мышление определить ещё сложнее, связано не в последнюю очередь с тем, что легко и точно, независимо от медицинских и биологических исследований, можно зарегистрировать, когда и что говорит человек, но, независимо от медицинских и биологических исследований, нельзя точно наблюдать, когда, что и как он думает. (Gipper, 1971, 8)

Здесь имеются языковедческие, психологические, нейрофизиологические и антропологические аспекты, которые нельзя отделить от теории познания. С позиций эволюционной теории познания, мы рассмотрим некоторые аргументы, которые говорят о том, что имеется познание без языка 102.

  1. Животные демонстрируют достижения, которые можно охарактеризовать как неназываемое мышление или авербальное образование понятий.
  2. Не владеющий языком младенец, предпринимает, очевидно, с первых дней классификацию окружающих впечатлений, которые только постепенно и только частично переходят в понятийное членение.

    Врождённо ли, или как результат доязыкового обучения, ребёнок должен иметь большую склонность ассоциировать красный мяч с красным мячом, нежели с жёлтым; большую склонность ассоциировать красный мяч с красной лентой, нежели с голубой; и большую склонность отделять мяч от окружения, нежели части окружения друг от друга…

    Действенное понимание вида «естественных классов», во всяком случае, тенденция реагировать на разные различия в различной степени, должно иметься в наличии, прежде, чем будет выучено слово «красный». С самого начала употребления языка слова выучиваются в связи с такими сходствами и отличиями, которые были замечены без помощи слов. (Quine, 1957, 4)

  3. Когнитивные достижения глухих и плохоговорящих детей не проявляют существенных отличий по отношению к контрольной группе нормально слышащих детей 103.

    Гиппер (1971, 35) попытался объяснить b и c тем, что маленькие дети и глухонемые овладели языком, так как нечто выучили. Но это, кажется, petitio principii; ибо тем самым когнитивные достижения оцениваются как достаточный критерий овладения языком.

  4. Ранее защищался взгляд, согласно которому, мышление в его начальной форме, как деятельность в пространстве представления, принципиально не зависит от наличия вербального языка. Наше мышление в словах, правда, есть говорение, отделённое от моторики речи. Было бы совершенно ложным полагать, что эти языковые процессы являются предпосылкой любого мышления, отделённого от действия. Более оправданным является обратное утверждение, что чисто созерцательная деятельность в пространстве представления составляет неотъемлемую основу любого словесного языка. (Lorenz, 1943, 343) 104
  5. Сходным образом, восприятие образа основано на достижениях абстрагирования нашей системы восприятия, которые являются предварительной ступенью образования понятий и должны рассматриваться как доязыковое познавательное достижение.

В итоге нельзя утверждать, что от языка исходит единственное или даже только первичное влияние, … что изучение языка как такового достаточно, чтобы обеспечивать общий характер мышления тех, кто его применяет, что существует принудительное влияние языка на мышление и что язык делает невозможными все кроме определённых видов восприятия и организации выражения. (Henle in Henle, 1969, 30)

Но можно исходить из того, «что язык является одним из факторов, который оказывает влияние на восприятие и общую организацию опыта. Это влияние не следует представлять ни как первичное или исключительное, или принудительное, но также и не как ничтожное» (Henle in Henle, 1969, 32).

Если эта сдержанная констатация точна, если язык воздействует на познание, тогда теоретики познания неизбежно должны обращаться также к языкознанию и философии языка.

Хомски и врождённые идеи

В то время как роль биологических, особенно генетически обусловленных познавательных способностей, структура которых образовалась в ходе эволюции когнитивного овладения реальным миром, обсуждалась ещё мало, в последние десятилетия в лингвистике и философии языка возникла острая дискуссия вокруг параллельного тезиса, который выдвинул исследователь языка Ноам Хомски. Согласно этому тезису, человек генетически снабжён специальными языковыми способностями (language faculty), которые определяют базовые структуры всех человеческих языков. Хомски обозначил этот тезис в предисловии к своей книге «Aspekte der Syntaxtheorie» (1969) и позднее в «Sprache und Geist» (1970, здесь наиболее ясно), в «Cartesianische Linguistik» (1971) и подробно изложил в «Uber Erkenntnis und Freiheit» (1973) 105.

Он исходит из того, что каждый человек должен иметь «приспособление» для усвоения языка, которое позволяет, прежде всего ребёнку, из языкового материала, предлагаемого окружающим миром, реконструировать правила повседневного языка (его «грамматику») и самому их правильно применять. Этот аппарат обучения языку (language-acquisition-device) не может сам осуществиться эмпирическим способом, а должен быть родоспецифической способностью, врождённая компонента которой занимает преобладающее место. В пользу этого тезиса Хомски выдвигает следующие факты 106:

  1. Языковая способность является родоспецифической. Хотя обезьяны обладают интеллектом и способностью к обучению, они не могут овладеть человеческим языком.
  2. Овладение повседневным языком соответствует усвоению сложных теорий. Несмотря на это, интеллектуальные различия почти не влияют на степень овладения языком.
  3. Данные, доступные ребёнку, образуют только малую часть лингвистического материала, которым он овладевает в короткое время.
  4. Даже эти данные в большей или меньшей степени являются дефектными. Ребёнок слышит неполные предложения и такие, которые далеко отклоняются от правил грамматики.
  5. Согласно многочисленным наблюдениям, для овладения языком не нужно ни какого подкрепления в обучающе-психологическом смысле (reinforsement). Некоторые дети выучивают язык, не говоря.
  6. Овладение языком детьми осуществляется без эксплицитных занятий и существенно легче, нежели у взрослых.
  7. Ребёнок овладевает языком в возрасте, в котором интеллектуальные способности сравнительно не развиты и, тем не менее, показывает результаты, которые недоступны самым интеллектуальнейшим человекообразным обезьянам.
  8. Тезис о врождённой предрасположенности к овладению языком объясняет креативные достижения ребёнка при использовании языка, его способность понимать и образовывать новые предложения.
  9. Он объясняет, наконец, тот факт, что имеются языковые универсалии, структурные признаки, которые являются общими для всех человеческих языков.
  10. Напротив, чисто эмпирические предположения не дают возможности описания и объяснения языковой компетентности.

Согласно тезису Хомски, человеческий мозг запрограммирован на определённые грамматические структуры естественных языков. Только языком таких структур человек может овладеть как первым языком. Естественно, эти врождённые структуры не могут полностью детерминировать конкретные языки. Какие ещё возможные языки внутри пред-данных структур выучит индивидуум, определяется случайным окружением, в котором он рождается. Наиболее важная, но частично негативная роль опыта состоит в том, чтобы из структурно возможных грамматик элиминировать те, которые не соответствуют эмпирическим данным 107.

Предположим, что мы приписываем духу врождённое свойство общей теории языка, названную нами «универсальной грамматикой». Эта теория охватывает рассмотренные выше принципы, специфицирующие определённую субсистему правил… с которой должна согласовываться любая специальная грамматика. Предположим кроме этого, что мы можем применять эту схему достаточно ограниченно, так что очень мало возможных грамматик… согласуются со скудными и искажёнными данными, которые фактически находятся в распоряжении тех, кто овладевает языком… На основе этих предположений, те, кто овладевает языком, сталкиваются не с неразрешимой задачей, на основе искажённых данных развить высоко-абстрактную и сложно-структурированную теорию, а со вполне выполнимой задачей определения, принадлежат эти данные к одному или другому языку внутри ограниченного множества потенциальных языков. (Chomsky, 1970, 144f)

Также и опыт играет в усвоении языка важную, неоспоримую роль. Но Хомски подчёркивает, что ни одна чисто эмпирическая теория усвоения языка не может оправдать вышеперечисленные факты, это может сделать лишь теория, учитывающая взаимодействие эмпирических и врождённых факторов.

По поводу объёма врождённой компоненты, Джеральд Кац предположил, что механизм усвоения языка содержит в качестве врождённой структуры каждый из принципов, представленных в теории языка, то есть он содержит:

  • a) языковые универсалии, которые определяют форму языкового описания;
  • b) форму фонологической, синтаксической и семантической компоненты языкового описания;
  • c) формальный характер правил в каждой этой компоненте;
  • d) множество универсальных фонологических, синтаксических и семантических конструктов, на основе которых формулируются конкретные правила в конкретных операциях;
  • e) методологию выбора оптимальных языковых описаний. (Katz, 1971, 243)

Тем самым Хомски — исходя из своих чисто языковедческих исследований генеративной трансформационной грамматики, компетентно-перформационной модели, глубинных и поверхностных структур — пришёл к философско-языковедческой позиции, которую он сам охарактеризовал как рационалистическую. Он охотно и подробно сравнивает своё понимание с ходами мысли философии языка XVII столетия, особенно идеями Декарта, Лейбница и других рационалистов 108.

Мне представляется оправданным рассматривать как опровергнутые эмпирические теории усвоения языка, поскольку они получили ясное выражение… С другой стороны, рационалистический путь оказался плодотворным. (Chomsky, 1969, 77)

Хомски при этом не боится говорить о врождённых идеях (innate ideas). Как и рационалисты, он рассматривает это понятие в широком плане как философско-языковедческое: принципы, которые он принимает для своей универсальной грамматики, так всеобщи, что они нуждаются не только в лингвистической, но также психологической и теоретико-познавательной интерпретации.

Если рассматривать классическую проблему психологии, а именно, объяснение человеческого знания, то нельзя не поразиться, я полагаю, огромному расхождению между знанием и опытом. В случае языка, аналогичное характерно для расхождения между генеративной грамматикой, которая выражает языковую компетентность говорящего и скудными и искажёнными данными, на основе которых он конструирует эту грамматику. (Chomsky, 1970, 129)

Связь между философией языка и теорией познания состоит не только в аналогии. Для Хомски, языковая способность человека есть интегральная составная часть человеческих познавательных способностей вообще. Если лингвист на уровне универсальной грамматики находит врождённые структуры, то они одновременно являются универсальными свойствами человеческого интеллекта. Поэтому Хомски охотно перенимает характеристику языка как «зеркала духа» (1973, 51f., 54).

Следовательно, весьма возможно, что универсальные признаки языковых структур отражают не столько ход индивидуального опыта, а скорее общий характер способности приобретать знания — то есть врождённые идеи и принципы в традиционном понимании. (Chomsky, 1969, 83)

В соответствии с этой характеристикой, лингвистика является просто частью психологии (1970, 51).

Естественно, следует ожидать тесной связи врождённых свойств духа и признаков языковых структур; ибо язык не имеет собственного существования, независимого от его ментальной репрезентации. Какими бы ни были эти свойства, они должны быть такими, которые получены посредством ментальных процессов организма, которые он открыл и которые вновь открываются каждым следующим поколением. (Chomsky, 1970, 155)

Врождённые структуры языка не только сравнимы, но и частично идентичны с врождёнными структурами познания.

Представляется, что ввиду данного обстоятельства, язык может служить зондом, с помощью которого могут быть получены ясные представления при исследовании организации ментальных процессов. (Chomsky, 1970, 1955)

Хотя Хомски присоединяется к рационалистическому пониманию, следует отметить, что его «гипотеза врождённости» во многих аспектах отличается от трактовок классических рационалистов. Хотя Гудман и Штегмюллер говорят о «воскресении» учения о врождённых идеях, это оправдано только в определённых границах.

Во-первых, врождённые идеи для него не готовые истины, а вид системы правил, ограничительная схема, с которой должна находится в созвучии любая специальная грамматика:

Эта врождённая ограниченность есть, в кантовском смысле, предварительное условие для языкового опыта и она должно быть решающим фактором в определении хода и результата обучения языку. (Chomsky, 1970, 149)

Во-вторых, этот факт предполагает, что врождённые языковые структуры требуют дополнения эмпирическими данными, если они должны вести к овладению специальной грамматикой и определённым языком.

В-третьих, Хомски не даёт обоснования априори, как это пытались сделать Декарт или Лейбниц. Тезис о врождённой универсальной грамматике есть эмпирическая гипотеза, которая фальсифицируема фактическим материалом (1973, 31, 50, 54):

Центральная проблема в этой области есть эмпирическая проблема… Мы должны постулировать врождённые структуры, которые достаточны для объяснения дивергенции между опытом и знанием… Одновременно необходимо, чтобы эти постулируемые врождённые ментальные структуры были не настолько ограничены, чтобы исключать известные языки… Мне, однако, представляется несомненным, что это есть эмпирическая проблема. (Chomsky, 1970, 131f)

В-четвёртых, Хомски, очевидно, не хочет останавливаться на понятии врождённости, но подчёркивает, что также и происхождение универсальной грамматики нуждается в объяснении.

Как получилось, что человеческий дух мог приобрести врождённые структуры, которые мы должны ему приписывать? Представляется, что не заблуждаются те, которые приписывают это развитие «естественной селекции». (Chomsky, 1970, 158)

Языковед идёт, таким образом, от постановки вопроса лингвистики и философии языка, к вопросу, который ставят также гносеолог, этолог и психолог, а именно к вопросу о происхождении врождённых структур у человека. В этом пункте дискуссия вливается непосредственно в область представлений эволюционной теории познания. Поэтому целесообразно поставить вопрос об эволюции языка.

Эволюция языка

Вопрос об овладения языком детьми имеет большую важность для биологии, психологии, антропологии и философии языка. Языковеды, особенно Хомски, подчёркивают, что любой ребёнок обладает генетически обусловленными языковыми способностями, которых нет у попугая, хотя речевые органы последнего достаточны для артикуляции. Несмотря на это, также и речевые способности полежат определённому процессу созревания, который ограничивается ступенями развития психического созревания. Это ограничение сохраняется также тогда, когда общий ход созревания сильно замедляется и они не могут быть сняты посредством интенсивных занятий.

Мы можем поэтому говорить о критическом периоде для усвоения языка. Его начало ограничено недостаточной степенью созревания. Его конец, кажется, связан с утратой способности приспособления и способности к новообразованиям в мозге… (Lenneberg, 1972, 220 f)

Это ограничение периода овладения языком, вероятно, основано на функциональной специализации мозга, которая завершается примерно у четырнадцатилетних. Обычно языковые способности локализуются в левой половине головного мозга. Однако при поражении этой сферы, также и правая половина в состоянии их перенять, но только до периода половой зрелости; после этого такие перестановки более не возможны.

Этот факт является примером сильной биологической обусловленности языковых способностей 109. Эта проблема касается, прежде всего, (онтогенетического) развития языка.

Но также и язык как целое, как человеческая способность (де Соссюр: langage) не безвременный, вечный или неизменный. Он также возник не внезапно, но имеет исторический характер и должен был развиваться из примитивных ступеней коммуникации. Именно этот диахронический аспект мы рассматриваем здесь как эволюцию языка.

По поводу достижений коммуникационных систем у животных мы привели ранее некоторые результаты зоосемиотики. В частности показано, что для языка пчёл можно указать уровень развития слуха. К сожалению, для человеческого языка не представляется возможным эмпирически указать такие ступени 110. Ещё сто лет назад можно было предположить, что где-то в отдалённых областях могут быть найдены полу-люди или человекообразые обезьяны, которые могли бы представлять собой «живые ископаемые» ранних стадий человеческой эволюции. Язык (или квази-язык) этих людей (или квази-людей) демонстрировал бы тогда также соответствующие ранние стадии эволюции языка. Однако все эти поиски оказались напрасными; нигде не удалось найти языка, который действительно мог бы быть охарактеризован как «примитивный». (Hockett, 1973, 135)

Поэтому уже к началу этого столетия стали думать о возможности обнаружения такого живого языка, который мог бы отражать какие-либо ранние стадии человеческого языка 111.

Историко-сравнительное языкознание указало другой путь подхода к ранним стадиям языка. У нас имеется хорошая информация об истории отдельных языков и диалектов. У многих языков имеются также письменные документы достаточно обильной хроники. На основе таких источников, например, могут быть выведены законы звуковых изменений, которые не только дескриптивны, но могут иметь и определённую предсказательную ценность. Естественно, изменяются не только звуки, но также запас слов, их значения, грамматические формы и целые грамматические категории.

Правда, хотя мы можем констатировать, что все языки постепенно изменяются, причины языковых изменений и языкового развития ещё далеко не ясны. Подходы к объяснению предлагает субстратная теория Г. И. Асколи (1886), согласно которой языковые привычки побеждённых народов в долгосрочном плане переносятся на языки победителей, или Мартиновская теория экономии языка, в которую входит теоретико-информационная точка зрения 112. Напротив, ошибочными в научном отношении считаются утверждения, что тип языка может необходимо определяться климатом и ландшафтом (Макс Мюллер) или состоянием общества (Николай Марр).

Всё же изменения языка можно также констатировать и описывать полностью независимо от оснований и силы (от динамики) языковых изменений. Можно ли надеяться, путём анализа всех языков мира, реконструировать раннее примитивное состояние? Хотя оно могло бы быть не таким древним, как исходное начало языка, но позволило бы обнаружить определённые примитивные признаки и благодаря этому сделать определённые экстраполяции в направлении первоначала. Также и этим надеждам не суждено было исполниться. Ранние реконструируемые стадии любой языковой группы демонстрируют уже всю сложность и гибкость сегодняшних языков. (Hockett, 1973, 138)

Систематические (типологические) классификации языков, например, на изолирующие, агглютинирующие, флектирующие и полисинтетические (Шлегель, В. Ф. Гумбольд) не дали ключа для уровня развития языка.

Эти факты разочаровывают, но не должны удивлять, если вспомнить о том, насколько далеко от нас отстоят имеющиеся или реконструируемые языковые свидетельства. Изобретение письменности (Шумеры, Египет, Китай) относят ко времени примерно 3000 лет до новой эры. По индоевропейски говорили — если такое вообще было — примерно 5000 лет до новой эры. Смелые гипотезы об общем пра-языке для индоевропейских, семитских, уральских, тюркских и других языковых фамилий, так называемый борейский 113, относят к каменному веку, то есть примерно 10 тысяч лет до новой эры. Но что такое 10 тысяч лет по сравнению с миллионом, в течение которого возникал человек и должен был развиваться человеческий язык?

Терпит крушение идея изучения первоистоков языка на примере овладения языком детьми. Первый закон Геккеля о повторении филогенеза в онтогенезе не однозначен и, во-вторых, ребёнок с самого начала изучает высоко-дифференцированный язык, а не пра-язык, причём уже в его возрасте высокоорганизованным мозгом (так что биогенетический закон был бы здесь совершенно не применим).

Также и изучение речевого аппарата или полушарий мозга может дать в высшей степени необходимые, но недостаточные критерии для овладения языком. «Не определённое количество мозга, а специфическое свойство мозга детерминирует способность к языку. Эту качественную предпосылку вероятно невозможно определить с помощью ископаемых». (Simpson, 1972, 153)

Тем не менее, нет никаких сомнений в том, что язык, точнее человеческие языковые способности являются результатом биологической эволюции и путь их исследований вырисовывается достаточно ясно: функциональная анатомия, психология, генетика и психология человеческого мозга, языковые аномалии, сравнение с мозгом бессловесных животных, изучение неязыковых коммуникаций. В итоге мы можем — как в астрономии — лишь надеяться, что из синхронно данных фактов получить «заключение» о диахронии 114.

Являются ли уже теперь состоятельными такие попытки реконструкции, нами здесь не исследуется. Мы обратимся к другой проблеме, а именно к следствиям эволюционной теории познания по вопросу употребимости языка.

Приме­чания: Список примечаний представлен на отдельной странице, в конце издания.
Содержание
Новые произведения
Популярные произведения