Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Фрэнсис Фукуяма. Великий разрыв. Часть II. О генеалогии морали. Глава 14. За пределами Пещеры 76

Пускай они все, кроме Пещеры 76, катятся к черту.

«Гимн Пещеры 76» из «Двухтысячелетнего человека» Мела Брукса.

Человеческие существа по своей природе являются социальными созданиями с определёнными встроенными в них естественными способностями решать проблемы социальной кооперации и изобретать моральные правила для ограничения индивидуального выбора. Они без особых напоминаний будут спонтанно создавать порядок, просто преследуя свои повседневные личные интересы и взаимодействуя с другими людьми. Крысолову, ведущему детей Гамельна в другую землю, не придётся, по всей видимости, увидеть, как эти дети будут губить себя, впадая во вражду типа той, что описана в «Повелителе Мух» (если не будет серьёзного дисбаланса в соотношении полов и при условии, что Крысолов сам не будет иметь политических амбиций). Скорее всего эти дети, мало что помня о культурных традициях своих родителей, сформируют новые традиции, которые не будут слишком от тех отличаться. Их новый социальный порядок будет включать систему родства, частную собственность, систему обмена товарами, иерархии статусов и множество других норм, налагающих ограничения на поведение индивидов. Честность, добропорядочность, выполнение обязательств и взаимность различных видов будут практиковаться многими людьми большую часть времени и цениться, по крайней мере теоретически, почти всеми. Будут также и обман, преступность и другие формы отклонений, так же как и общественные механизмы контроля над этими отклонениями. Маленькие дети, не прошедшие обучения, будут разделять мир на хороших и плохих парней. У них будет сильное чувство солидарности с членами их собственного сообщества и настороженность — от опаски до открытой враждебности — по отношению к чужакам. Они, их дети и дети их детей будут постоянно сплетничать о том, кто из них плохой, а кто хороший, кто исполнял обещания, а кто мошенничал, кто был слишком легко доступен, а кто потерял интерес на следующее утро. Все эти сплетни будут служить тому, чтобы поддерживать повседневную мораль — вроде той, которая практикуется в семьях, а также между друзьями и соседями и которая является источником социального капитала.

Повторим: дети Гамельна будут спонтанно создавать все эти правила без благословения пророка, который донесет до них слово Бога, и без помощи законодателя, который создаст правительство. Они сделают это потому, что они — человеческие существа, которые по своей природе являются животными моральными и в достаточной степени рационально мыслящими, чтобы создать культурные правила, которые позволят им жить друг с другом.

Если обыденная мораль в некотором смысле естественна и является продуктом спонтанных человеческих взаимодействий, то чего, в таком случае, в этой картине недостаёт? Что могут дать этому обществу пророк или законодатель, чего не хватает в том, что мы можем назвать Новым Гамельном? В каких областях спонтанный порядок нуждается в том, чтобы быть дополненным этими иерархическими формами власти?

В первую очередь упущен масштаб. Дети Гамельна и их потомки будут жить в маленькой колонии — численностью, вероятно, в 50–100 человек, не слишком отличающейся в некоторых отношениях от колонии шимпанзе в Арнеме. Большинство членов будут состоять в различной степени родства; вообще редко можно будет встретить кого-то, кто не является родственником, если только Новый Гамельн не столкнётся с другой колонией. Новый Гамельн, даже будучи организован иерархически, будет относительно эгалитарным, в нём не будет больших отличий между ведущими и ведомыми. Однако такая колония не будет обладать способностью построить город или создать все те вещи, которые проистекают из жизни в городе. Не будет разделения труда, безличного рынка, экономии, достигаемой за счёт масштабов производства, юридических гарантий прав на собственность и, следовательно, долгосрочных инвестиций; не будет и почти никакого культурного разнообразия. Не будет высокого искусства — Микеланджело или Бахов, поскольку их продукция сильно зависела бы от значительных излишков, производимых хорошо организованными сельскохозяйственными обществами. Не будет пирамид, Парфенона и, уж конечно, Версальского дворца. Романы, научные исследования, библиотеки, университеты, больницы — хотя дети Гамельна, возможно, теоретически и смогли бы создать все это — не появятся, потому что самоорганизованное эгалитарное племя останется ограниченным и слишком безнадёжно увязшим в бедности, чтобы заботиться о чём-то большем, чем ежедневное выживание.

Другими словами, различные биологические механизмы, детально рассмотренные в главах 8–10 — такие, как системы родства или взаимный альтруизм, — могут объяснить социальную организацию в обществах охотников и собирателей на уровне семей, племен и других малых групп. Небиологические механизмы самоорганизации, описанные в главах 11 и 12, могут объяснить, как социальные нормы управляют несколько большими по размеру группами, число участников которых насчитывает сотни, а в некоторых случаях и тысячи человек. Они могут также объяснить появление спонтанного порядка более широкого масштаба в обществах, в которых правительство и власть закона уже существуют. Однако когда спонтанные группы становятся слишком большими, различные проблемы использования общественных ресурсов — такие, как определение того, кто будет устанавливать правила, следить за любителями прокатиться на дармовщинку и принуждать придерживаться норм — становятся неразрешимыми. Правила Элинор Остром, касающиеся общественных ресурсов, порождают культуру с маленькой буквы — то есть это маленькие правила для маленьких обществ, которые мы обычно не связываем с большими и важными культурными системами. Литература о спонтанном порядке не может дать объяснения формированию норм в сообществах более широкого масштаба — нациях, этнолингвистических группах или цивилизациях. Таким образом, Культуры с большой буквы — будь то исламская, индуистская, конфуцианская или христианская — не имеют спонтанных корней.

Имеется также моральная проблема. Повседневная мораль совместима с шокирующей аморальностью (и даже является её необходимым условием) в высших слоях социальной организации 1. Неорганизованная толпа индивидов не может успешно осуществить систематический геноцид — такой, например, как уничтожение кулаков в Советском Союзе во время коллективизации 1930-х годов. Солдаты-конфедераты, которые умирали ради того, чтобы сохранить рабство, или немцы, виновные в Холокосте, часто проявляли честность, храбрость и верность своим сообществам. Немцы, в частности, известны как ярые приверженцы порядка, которые не станут переходить улицу на красный свет, даже конвоируя заключённых в концентрационный лагерь. Однако тот род повседневной морали, который не позволяет индивиду проявлять неподчинение правилу дорожного движения, на более высоком уровне сообщества способствует совершению самых ужасных преступлений. Желание, чтобы их любили и уважали, а также готовность подчиняться приводят индивидов к тому, что в условиях пагубной политической системы они исполняют самые жестокие приказы, Мораль на уровне человечества как целого требует, чтобы мы нарушали глубоко укоренившиеся нормы преданности и взаимности по отношению к нашей собственной группе. Великие моральные конфликты нашего времени возникли не на основе отсутствия обыденной морали, а скорее из-за склонности человеческих сообществ замыкаться в границах своей расы, религии, национальности или какой-либо другой произвольной характеристики и бороться за её окончательное утверждение с другими, по-иному определившимися сообществами.

Законодательство необходимо для установления правительства, которое позволяет создать крупномасштабное общество и осуществить трансформацию социального порядка в политический. Человеческие существа идут гораздо дальше представителей любого другого вида в создании иерархий второго и третьего порядка, которые объединяют семьи в племена и кланы, племена — в союзы и, наконец, все низшие социальные образования — в политическое сообщество или государство 2. Может быть, государство, как утверждал политолог Роджер Мастере, имеет биологическое происхождение 3. Аристотель говорил, что человек по своей природе — животное не общественное, а политическое. Он утверждал это на том основании, что человеческие существа повсюду живут в политических сообществах, за исключением небольшого количества изолированных Новых Гамельнов. Человеческие существа не просто хотят иметь социальные связи с другими людьми благодаря семье, дружеским отношениям, знакомству с соседями, принадлежности к церкви или добровольным объединениям; они хотят править, вести других и получать признание того; как они формируют свои сообщества посредством иерархий.

Иерархия необходима для того, чтобы исправлять дефекты и ограничения спонтанного порядка. Как минимум она обеспечивает такие социальные блага, как защита и охрана прав собственности. Но помимо этого политическая организация помогает создать общественный порядок по меньшей мере тремя способами. Во-первых, она утверждает нормы непосредственно через законодательство. Изречение «нельзя предписать мораль» верно только отчасти: государство не может заставить индивидов следовать нормам, которые идут вразрез с важными природными инстинктами или интересами, но оно может (и делает это) формировать неформальные нормы. Отказ в 1960-х годах от сегрегации в США благодаря законам о гражданских и избирательных правах сыграл решающую роль в изменении общественных норм, касающихся расовых вопросов.

Второй способ, которым политический порядок устанавливает порядок социальный, — это создание условий для мирного рыночного обмена и, следовательно, для распространения спонтанного порядка, создаваемого рынком за пределами практикующих непосредственные личные связи маленьких сообществ. Благодаря надёжным и охраняемым правам на собственность покупатели и продавцы могут взаимодействовать на большом расстоянии, с большей гарантией того, что им будет куда обратиться за помощью, если они станут жертвой обмана; инвесторы могут вкладывать капитал, перспектива получения дохода от которого лежит далеко в будущем. Некоторая торговля и даже, хотя и в меньшей степени, капиталовложения будут иметь место и при отсутствии государства и прав собственности; люди практикуют натуральный обмен даже в зонах боевых действий, в которых политический порядок разрушен, однако, несомненно, ничего из того, что мы рассматриваем как современный экономический мир, при отсутствии государства не возникнет.

Наконец, политика производит социальный порядок через лидерство и харизму. Как уже было отмечено, в корпора циях отдельный индивид часто может формировать поведение и цели своей организации. То же верно и для политики. Качества, которые требуются для того, чтобы создать политическую организацию, отличаются от качеств, которые требуются для создания общественного порядка. Добродетели, которыми обладают дети Гамельна, — это маленькие добродетели, которые мы отождествили с социальным капиталом: честность, выполнение обещаний, взаимность и тому подобное. Хотя они важны и доя политического порядка, для последнего требуются ещё и другие, большие и менее часто наблюдаемые свойства — такие, как мужество, смелость, государственная мудрость и политическая креативность. Государственные деятели — от Солона и Ликурга до Петра Великого и Авраама Линкольна — не просто кодифицировали нормы, которые возникли самопроизвольно. Они служили благодаря силе своего характера и личному примеру орудием созидания того, что Макиавелли назвал «новыми обычаями и порядками» политической жизни. Скромность Джорджа Вашингтона, когда он занял высшую должность в государстве, его отказ от почетных титулов и готовность уйти после двух президентских сроков, несмотря на просьбы многих его соотечественников стать пожизненным президентом с почти королевской властью, установили важные прецеденты для поведения последующих демократически избранных президентов США.

Во многих отношениях иерархическая религия была служанкой политики и практически неотличимой от неё как иерархическое средство построения коалиций второго и третьего порядка — от клана до империи. На протяжении большей части истории человечества не существовало чёткой границы между иерархической властью государства и иерархической властью религии. Монарх и первосвящённик правили в одной стране и часто были объединены в одной и той же персоне. Религия узаконивала политическое правление — конфуцианская доктрина поддерживала власть мандаринов в Китае, синтоизм поддерживал культ императора в Японии, а европейские короли правили по божественному праву. Индуизм, христианство и ислам — все они активно использовали государственную власть для распространения и укрепления своих доктрин, часто с применением военной силы. Cujus regio, ejus religio (Чья область, того и вера (лат.). — Прим. ред.).

Самые обширные человеческие сообщества, выходящие за границы государств, имеют религиозную природу. Многие из них восходят к так называемому осевому времени, и большинство из них возникло из учений либо отдельных индивидов — Конфуция, Христа, Будды, Мухаммеда, Лютера, Кальвина, — либо относительно маленьких групп индивидов. Хотя иерархическая власть организованной религии не является необходимой для создания правил обыденной морали, исторически она была абсолютно решающей для создания цивилизаций. Великие цивилизации — исламская, иудейская, христианская, индуистская и конфуцианская, — границы которых, согласно Сэмюэлю Хантингтону, все ещё обозначают линии разломов мировой политики, являются религиозными по природе 4.

Иерархическая религия играла важную роль в формировании моральных норм и другим решающим способом. Ни биологическая склонность поддерживать социальное сотрудничество, ни род спонтанного порядка, который может быть достигнут через децентрализованную торговлю, не будут иметь результатом моральный универсализм — то есть моральные правила, которые применимы ко всем человеческим существам как человеческим существам, на которых покоятся современные представления о человеческом равенстве и правах человека. Естественный порядок и спонтанный порядок в конечном счёте укрепляют эгоизм маленьких групп и, следовательно, приводят к тому, что радиус доверия мал. Они порождают обыденные добродетели честности и взаимности, в результате чего создают иерархию и порядок, но только в пределах относительно маленьких сообществ. Они дают в результате то, что Мел Брукс назвал бы моралью Пещеры 76, где каждый, кто вне пещеры, может катиться к черту. Эти аутсайдеры представляют собой законную мишень для агрессии сообщества — как жертвы шимпанзе в Гомбе.

Может показаться странным, что мы приписываем иерархическим религиям разрушение барьеров между человеческими сообществами, поскольку обычно религиозная одержимость ассоциируется с общественным насилием. Сектантские конфликты между протестантами и католиками в Северной Ирландии, мусульманами и православными в Боснии, индуистами и тамилами на Шри-Ланке постоянно присутствуют в заголовках газет. Однако если мы будем рассматривать человеческую историю в более долгосрочной перспективе, то увидим, что религия играла решающую роль в увеличении радиуса доверия в человеческих обществах. Конкуренция и сотрудничество нерасторжимо переплетены в человеческой эволюции — мы закрепляем внутренний порядок внутри нашего сообщества, чтобы успешнее конкурировать с другими сообществами. Масштаб этих сообществ постоянно растёт — за пределы семьи, за пределы племени, далеко за пределы Пещеры 76. Организованные религиозные группы, которые сегодня ведут друг с другом борьбу, стоят в конце долгого процесса социальной эволюции, которая закрепляла порядок, нормы и мир внутри все увеличивающихся и увеличивающихся сообществ. Мы обязаны религии тем, что сегодня скорее цивилизация является базовой единицей отсчёта, а не семья или племя.

К тому же именно религия впервые предположила, что конечным сообществом, внутри которого её моральные нормы должны применяться, должно стать всё человечество, создавая тем самым максимальный радиус доверия. Этот род морального универсализма присутствует во многих осевых религиях, включая буддизм, ислам и христианство. Именно христианство оставило в наследство идеи универсального равенства человеческих прав светским доктринам — таким, как либерализм и социализм. Может быть, стремление к моральному универсализму и не реализовано ни одной реальной религией, но оно тем не менее является неотъемлемой частью моральной вселенной, созданной религией.

Только на современном Западе дело строительства иерархий более высокого порядка было отнято у религии и отдано государству, с его сложными механизмами бюрократии, формального права, судов, конституций, выборов и тому подобного. Во времена формирования современной Европы религиозные конфликты стали настолько разрушительны, что основоположники либерализма — такие, как Томас Гоббс и Джон Локк — предложили новую основу для сообщества, основу, которая предусматривала создание светского государства и кардинально сокращала число и масштабы общих ценностей, навязываемых государственной властью. Постиндустриальные либеральные демократии, которые были предметом первой части этой книги, являются последним продуктом этого нововведения.

Эти ценности, которые разделяются современной либеральной демократией, являются во всё большей степени скорее политическими, нежели религиозными. Было время, когда значительное большинство американцев согласилось бы с характеристикой их страны как «христианской нации»; сегодня это верно только для небольшого меньшинства — меньшинства, на которое другая часть общества смотрит с заметным подозрением. Большинство американцев скорее всего предпочли бы истолковать природу своей национальной общности на языке светских ценностей — таких, как демократия, равенство прав и конституционное правление. Само по себе этническое разнообразие страны гарантирует, что вне популярной культуры будет всё меньше и меньше незыблемых общих культурных указателей, которые могут быть приняты как нечто само собой разумеющееся. Ещё более странным было бы говорить о современной Европе как о «христианском мире», учитывая светский характер большинства государств. Несмотря на то что роль христианства была решающей для формирования европейской цивилизации, современные европейцы чаще определяют свою культурную идентичность в большей степени в светских политических терминах, нежели в религиозных. Те же, кто это делает в религиозных терминах — как различные сообщества на Балканах, — кажутся причудливым атавизмом. Практически все современные европейские общества стали, в сущности, многонациональными и мультикультурными, и хотя в этом отношении они значительно отстают от США, они, как и США, вынуждены искать пути определения своей идентичности скорее в политических и гражданских, нежели этнических и религиозных терминах. Решения суда и правительства Германии в 1998 году включить ислам в список религий, заслуживающих государственного признания, и предоставлять гражданство лицам, не являющимся этническими немцами, представляют собой шаги в данном направлении.

Децентрализованная религия

Во всём развитом мире иерархическая религия была отделена от государства и пришла в долгосрочный упадок. Это, однако, означает не то, что религия исчезла как таковая, а только что её форма изменилась. В главе 8 я предположил, что во многих примитивных сообществах народная религия возникла децентрализованным образом и что в современных социумах сообщества часто обращаются к религиозной практике как к своего рода инструменту. Другими словами, приверженность к религии поддерживается не догматической верой в откровение, а скорее тем, что религиозные учения создают удобный язык для выражения существующих моральных норм сообщества. Дети Гамельна, стремясь создать социальный порядок внутри своего маленького племени, вполне могли бы определить нормы, к которым они пришли, в религиозных гсрминах. Это не противоречит высказанному мной выше мнению, согласно которому они установят социальный порядок без пророка, провозглашающего слово Божье. Этот род децентрализованной инструментальной религии представляет собой скорее составную часть спонтанного порядка, нежели альтернативу ему. Хотя религиозный язык может казаться иррациональным по сравнению с языком права и политики, он тем не менее служит рациональным целям построения сообщества.

Никакая религия не рассматривает себя как простой инструмент социального порядка. Дуайта Эйзенхауэра однажды подняли на смех за слова о том, что американцам следует ходить в церковь, любую церковь. Однако на самом деле именно так многие люди относятся к современной религии. Они обнаруживают, что их жизнь беспорядочна, что их детям нужны ценности и нормы или что они изолированы и дезориентированы; они обращаются к определённому вероисповеданию не потому, что они стали истинно верующими, а потому, что это самый удобный источник правил, порядка и общения. Этот тип религиозной практики не снимает проблемы моральной миниатюризации и даже вполне может содействовать ей. С другой стороны, это мощный источник социального порядка внутри пещеры.

Маловероятно, что этот вид децентрализованной религиозной практики когда-нибудь исчезнет — именно потому, что он столь полезен для сообществ. Поколение или два назад принято было полагать, что модернизация и секуляризация неизбежно идут рука об руку и что вера, основанная на откровении, в конце концов будет заменена знанием, основанным на разуме, науке и эмпиризме. Это казалось правдоподобным, учитывая отделение церкви от государства, которое происходило в большинстве европейских обществ, а также в свете обретения общественной жизнью светского характера, которое имело место в США. Однако не существует общепринятой социологической теории, которая говорила бы нам, что возрождение религии при сегодняшних условиях невозможно. Как указывали Петер Бергер, Дэвид Мартин и многие другие 5, предполагаемая корреляция между секуляризацией и модернизацией, которая некогда была основным элементом социологической литературы, не соответствует истине 6. Этот предположительно универсальный закон социального развития оказывается применим прежде всего к Западной Европе. В других же частях развитого мира, и особенно в США, не было обнаружено заметного уменьшения религиозности с ростом доходов и образования 7. Мартин отмечает по меньшей мере три периода оживления религиозной жизни в США с тех пор, как в 1620 году в Плимутском заливе обосновались отцы-пилигримы: Великое пробуждение первой половины XVIII века, второе Великое пробуждение 1830-х и 1840-х годов и подъём пятидесятников в середине XX века, возрождение, которое в некотором смысле ещё продолжается 8.

Культурная основа доверия

Несмотря на упадок иерархической религии в современных обществах, культурные модели, созданные ей, продолжают играть решающую роль в формировании современных отношений доверия. Одна из слабых сторон любой попытки объяснить, ссылаясь на человеческую природу, такие феномены, как доверие и социальный капитал, заключается в том, что невозможно дать объяснения наблюдаемым различиям, существующим между человеческими группами. То же относится и к роли религии. Те универсальные психологические характеристики, которые были описаны ранее как основа социального капитала, достаточны для того, чтобы объяснить, почему должно существовать социальное сотрудничество внутри относительно малых групп, но они не объясняют, почему различные современные человеческие общества имеют различные радиусы доверия. Такие объяснения должны носить исключительно культурный характер и часто нуждаются в обращении к религиозному наследию общества.

В моей более ранней книге «Доверие» я рассмотрел ряд таких культурных различий 9. Японские общины, к примеру, часто имеют радиус доверия, ограниченный семьёй и родственными группами, — результат того акцента, который конфуцианство делает на семье как первичном источнике социальных обязанностей. Ребёнок, отец которого совершил преступление, в традиционном Китае не был обязан доносить на своего отца: долг перед семьёй превосходил долг перед государством. Следовательно, имели место тесные связи сотрудничества внутри семьи, но относительный недостаток доверия между незнакомцами, которые не могли претендовать на кровное родство. Китайский бизнес имеет тенденцию оставаться внутри семьи и формировать альянсы, основанные не на безличных критериях максимальной выгоды, а скорее на основе семейных и дружеских связей.

Похожая ситуация существует в римско-католических странах, как в южной Европе, так и в Латинской Америке. Радиус доверия опять-таки имеет тенденцию быть ограниченным семьёй и близкими личными друзьями. Экономики таких стран, как Мексика, Перу, Боливия и Венесуэла, в большой степени контролируются самое большее несколькими дюжинами влиятельных семей, чей бизнес охватывает множество секторов, от розничной торговли до производства и страхования. Экономическое объяснение существования таких сетей не станет ясным для внешнего наблюдателя до тех пор, пока он не уяснит себе, что они псе основаны на родстве и личных связях. Внешние инвесторы, которые не знают этих сложных связей доверия, действуют на свой собственный страх и риск. Общее следствие культурного акцента на родственных связях как базисе социального капитала заключается в том, что имеется два уровня моральных обязательств: один — внутри семьи, и другой, более низкий, для всех остальных. Во многих таких основанных на семье обществах наблюдается высокий уровень коррупции, потому что служение обществу часто рассматривается как возможность воровать в интересах семьи. Популярная бразильская поговорка гласит, что есть одна мораль для семьи и другая для улицы. Трудно вести коммерческие дела без родственных или дружеских связей, а к незнакомцам часто относятся со своего рода жёстким оппортунизмом, который никогда не проявляется внутри сети доверия.

Здесь не место для развёрнутой дискуссии об истоках этой культурной модели поведения; они будут рассмотрены лишь в той мере, в какой они проливают свет на будущее Великого Разрыва и перспективы культурного обновления в тех странах, которые его пережили. Фамилизм в римско-католическом мире имеет культурные корни как в латинской тради-Wtifamilia, так и в акценте католицизма на семье; в Китае он глубоко укоренён благодаря конфуцианской идеологии. Протестантизм, как показал Макс Вебер, заложил основу для более широкого радиуса доверия, уменьшив значимость того, что Вебер назвал

«sib», или семья, и предписывая верующим универсальное обязательство честности и морального поведения. США были не просто протестантскими в культурном отношении, когда они стали независимой нацией; эта версия протестантизма была в высокой степени сектантской, децентрализованной и контре гационалистской в своей внутренней организации. В отличие от Европы с её религией, санкционированной государством, США отделили все свои церкви от государства к началу XIX века и сделали религию полностью добровольным делом. Таким образом, обилию добровольных объединений в США в большой степени способствовал сектантский протестантизм; последнее обстоятельство объясняет относительно большее распространение гражданских ассоциаций, чем практически в любой другой развитой стране. Мировой опрос по ценностям даёт достаточно подтверждений этого. В 1991 году 71 процент американцев, по их собственным словам, состояли в какой-нибудь добровольной организации, по сравнению с 38 процентов жителей Франции, 64 процентов — Канады, 52 процентов — Великобритании и 67 процентов — бывшей Западной Германии 10. Лестер Саламон также находит, что некоммерческий сектор США даёт значительно большую долю ВВП и занятости в США, чем в любой другой развитой стране 11. То, что Вебер назвал «призраком отмерших религиозных верований», в форме светского умения объединяться продолжает существовать в американском обществе.

Неудача в расширении радиуса доверия за пределы круга семьи и друзей может быть результатом плохого правления. Ясные и исполняемые законы создают почву для доверия между не связанными узами родства или дружескими отношениями людьми. Однако власть закона не может приниматься как данность. Некоторым государствам не удаётся в достаточной мере защитить права собственности или обеспечить общественную безопасность; другие управляются деспотически или вводят примерно высокие налоги. В этих условиях семья делается чем-то вроде островка безопасности, ограниченной сферой, в которой можно быть относительно уверенным в том, что другим можно доверять. Истоки опоры на семью в Китае коренятся в грабительской системе налогообложения в Китайской империи, усиленной ужасами политической истории Китая XX века. Ведение разной бухгалтерии для членов семьи и для сборщика налогов з обществе, где имел место откуп налогов, являлось оправданным. Диего Гамбетта считает, что сицилийская мафия появилась в конце XIX века, потому что власти Южной Италии по различным причинам никогда должным образом не защищали права собственности 12. При отсутствии эффективной судебной системы, куда люди могли бы обращаться по гражданским делам, они были вынуждены обращаться к мафиози, чтобы получить гарантии восстановления справедливости — в случае, если они окажутся жертвой обмана. Нечто подобное происходило в постсоветской России, где государство оказалось неэффективным в деле защиты прав собственности и личной безопасности, что принуждало людей обращаться к частным источникам защиты в виде местной мафии. Универсальное, чётко осуществлённое правление закона, напротив, обеспечивает гораздо более широкий радиус доверия, давая незнакомцам, не связанным родством, базис для работы друг с другом и для разрешения разногласий.

Назад к пещере

В этой и предыдущих главах я подчеркнул ограниченность естественного и спонтанного порядка и объяснил, почему иерархическая власть в форме религии и политической власти является необходимой для создания социального порядка и всей суммы норм, которую мы называем культурой. Я показал также, почему на организационном уровне иерархия никогда целиком и полностью не исчезнет и почему огромных преимуществ сетей и спонтанно организованных производств никогда не будет достаточно для того, чтобы удовлетворить всем целям, к которым организация стремится. Может возникнуть вопрос: почему в свете всех этих ограничений я вообще стал говорить об естественных и спонтанных источниках порядка, раз они должны быть дополнены в столь многих отношениях иерархической организацией, и какое значение они имели для Великого Разрыва.

Ответ заключается в том, что, если объединить две метафоры, дети Гамельна уже находятся вне пещеры. То, что они потеряли, — это не масштаб или моральный универсализм, а обычная мораль, которую они создали для себя изначально. Другими словами, передовые общества Северной Америки и Европы уже представляют собой большие, политически стабильные образования, обладающие множеством видов иерархической власти, которые могут реализовать универсальные принципы личных прав и гражданства. Хотя они могут и не жить полностью согласно этим принципам и хотя все ещё продолжается процесс моральной миниатюризации, жители этих обществ ещё не живут во враждебных, самодостаточных, отгороженных от других «бургклавах», в которых радиус доверия не распространяется далее, чем до их границы. Ни одно из этих государств не станет Боснией или Руандой. Они могут обеспечить определённые общие политические принципы, которые позволяют им быть большими и богатыми обществами, в которых разнообразие может быть как преимуществом, так и проблемой.

Маловероятно, что виды эндемического недоверия, которые существуют в Южной Италии и современной России, когда-нибудь в ближайшем будущем исправятся сами по себе. Естественных способностей их населения создавать спонтанный порядок не будет достаточно для того, чтобы изменить культурные стереотипы поведения, которые ведут к ограничению радиуса доверия. Последнее усиливается давно сложившимся плохим правлением и отсутствием посреднической социальной группы — гражданского общества, которое не может возникнуть за одну ночь. Но это не та проблема, которая стоит перед США или любой другой развитой страной, переживающей Великий Разрыв. США, в частности, имеют культуру, которая поощряет добровольные объединения; какой бы упадок доверия мы ни наблюдали, в этом отношении они все ещё занимают место выше Италии и Франции. Их общество гибко, динамично и относительно не обременено ритуализацией и традицией. Мы можем здесь провести аналогию с экономическим развитием. Экономистам, которые изучают процесс развития, известно, что постулаты современной неоклассической экономики едва ли применимы к многим странам третьего мира. У этих стран недостаёт политических и экономических институтов, которые развитые страны могут принимать как данность — таких, как регуляция банковской системы или функционирующая система коммерческих судов, — и они сталкиваются с культурными препятствиями, не существующими в относительно текучем обществе, скажем, США. Представление, к примеру, что предпринимательство расцветет, когда бремя регулирования будет снято, не всегда справедливо для стран с культурой, враждебной инновациям и риску. В некоторых случаях сокращение вмешательства государства в экономику приводит к криминальному поведению и анархии. Это, однако, не означает, что эти законы не будут работать в развитых странах, для которых эти теории в первую очередь и были созданы.

Проблема, стоящая перед Америкой, другого сорта. Благодаря технологическим изменениям, а также масштабу и разнообразию современного общества самим по себе она утратила большую часть повседневной морали, которой придерживались бы дети Гамельна, если бы они все ещё жили в пещере. Следовательно, преобразование социального порядка для США и других обществ, находящихся в подобном же положении, — это вопрос не перестройки иерархической власти, а восстановления привычек к честности и взаимности и расширенного радиуса доверия в изменившихся технологических условиях.

Следовательно, осознание того, что существуют естественные источники спонтанного порядка, — это не малосущественное поручение. Оно говорит о том, что культурные и моральные ценности будут развиваться так, что это позволит людям адаптироваться к изменяющимся технологическим и экономическим условиям, с которыми они сталкиваются, и что эта спонтанная эволюция будет взаимодействовать с иерархической властью, чтобы производить «расширенный порядок человеческого сотрудничества». Ни самоорганизация, ни иерархия не являются незаменимым источником правил. Семейная жизнь не может восстановиться в США или любой другой развитой стране по указу правительства, не может государство и диктовать, как женщинам следует обеспечивать баланс между работой и ответственностью за детей. За контролем над преступностью часто несёт ответственность местное население, которое устанавливает стандарты общественного поведения. Соответствующие культурные нормы должны будут вырабатывать индивиды и сообщества, взаимодействующие друг с другом на повседневной основе. С другой стороны, общественная политика может формировать социальные выборы, направленные как ко благу, так и наоборот: обеспечивая общественную безопасность, с одной стороны, или создавая неправильные стимулы, приводящие к росту числа семей с одним родителем, с другой. Хотя современные общества больше не могут зависеть от авторитета религии так, как это имело место в прошлом, религия не исчезла и остаётся полезным источником общих ценностей. Однако следует допустить, что люди будут продолжать использовать свои врождённые способности и разум для того, чтобы создавать правила, которые служат их долгосрочным интересам и потребностям. Человеческие существа делали это на протяжении десятков тысяч лет, поэтому было бы странно, если бы они прекратили так поступать в конце XX века.

Теперь остаётся только обратиться от этого абстрактного изложения истоков социального порядка к более конкретному обсуждению того, как мы могли бы преодолеть Великий Разрыв, когда общество века информации достигнет зрелости. В некотором смысле мы уже начали делать это при рассмотрении сетей и применения социального капитала в области высоких технологий. Хотя развитие современного капитализма дестабилизировало социальные нормы индустриальной эры, нам следует задаться вопросом: не заключены ли в нём другие источники социального порядка? Мы также можем получить некоторое представление о будущем, кинув взгляд в прошлое и рассмотрев способы, которыми общества на протяжении истории человечества перестраивали моральные ценности перед лицом быстрых технологических изменений. Это, таким образом, и будет предметом третьей части.

Приме­чания:
  1. Этот пункт отмечен в: Wilson, James Q. The Moral Sense. New York: Free Press, 1993, pp. 121–122.
  2. Единственные животные, которые умеют создавать иерархии более высоких уровней, — дельфины.
  3. Masters, Roger D. The Biological Nature of the State // World Politics, 35 (1983): 161–193.
  4. Huntington, Samuel P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New York: Simon & Schuster, 1996. (Сокращённый русский перевод: Хантингтон Р. Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка // Новая постиндустриальная волна на Западе. — М., 1999. — Прим. перев.).
  5. См., например: Berger, Peter L. Secularism in Retreat // National Interest (1996): 3–12.
  6. Общие положения данной тематики см. Martin, David. A General Theory of Secularization. New York: Harper & Row, 1978. Мартин пересмотрел свои взгляды с тех пор — см. его: Tongues of Fire: The Explosion of Protestantism in Latin America. Oxford: Basil Blackwell, 1990, а также: Fundamentalism: An Observational and Definitional Tour d’Horizon // Political Quarterly, 61 (1990): 129–131.
  7. Lipset, Seymour Martin. American Exceptionalism. New York: Norton, 1995, pp. 60–67.
  8. Martin, Tongues of Fire, Chap. 1.
  9. См. Fukuyama, Francis. Trust. New York: Free Press, 1995 (Сокращённый русский перевод: Фукуяма Ф. Доверие. Социальные добродетели и созидание благосостояния // Новая постиндустриальная волна на Западе. — М., 1999. — Прим. перев.), особенно pp. 61–67.
  10. Curtis, James E.; Baer, Douglas E.; Grabb, Edward G. Voluntary Association Membership in Fifteen Countries: A Comparative Analysis // American Sociological Review, 57 (1992): 139–152.
  11. В некоммерческом секторе работает 6,8 процентов от общего числа занятых в США; Франция, следующая по этому показателю страна, насчитывает только 4,2 процента; производительность сектора — 6,3 процента от ВВП; в следующей по этому показателю стране, Великобритании, — 4,8 процентов (Salamon, Lester; Anheier, Helmut. The Emerging Sector. Baltimore: Johns Hopkins Institute for Policy Study, 1994, pp. 32, 35). Однако виды объединений, в которые входят американцы, довольно отличны от других стран и показывают, что религия продолжает влиять на американское общество. Следующие страны с наиболее высоким уровнем религиозного соучастия — Южная Корея, Нидерланды и Канада — имеют более низкие показатели в этом отношении. С другой стороны, в США, Великобритании и Канаде количество членов разнообразных союзов в 1981 году было значительно меньше, чем в континентальной Европе или, в частности, в Скандинавии, и постоянно падало в течение последующих десяти лет; в скандинавских странах это количество фактически росло в течение того же периода.
  12. Gambetta, Diego. The Sicilian Mafia. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993, pp. 18–22.
Источник: The Great Disruption: Human Nature and the Reconstitution of Social Order. Free Press, 1999. Фрэнсис Фукуяма. Великий разрыв. — М., 2003. // Электронная публикация: Центр гуманитарных технологий. — 10.08.2008. URL: https://gtmarket.ru/laboratory/basis/3232/3246
Содержание
Новые произведения
Популярные произведения