«Вы можете говорить что хотите — это свободная страна» — мы произносим и слышим эту фразу слишком часто, чтобы задуматься о её смысле; мы считаем его очевидным, не требующим объяснений, не составляющим проблемы ни для нас, ни для нашего собеседника. В известном смысле свобода — как воздух, которым мы дышим. Мы не спрашиваем, что такое воздух, не тратим времени на обсуждения, споры, мысли о нём. Если только не окажемся в набитом людьми помещении, где трудно дышать. В этой книге я собираюсь показать, что понятие, которое мы рассматриваем как очевидное и ясное (если вообще его рассматриваем), отнюдь не является таковым; что его внешняя понятность происходит исключительно от частого употребления (и, как мы увидим, злоупотребления); что оно имеет долгую и пёструю, редко вспоминаемую, историю; что оно гораздо более неоднозначно, нежели мы готовы признать; что, одним словом, в свободе не все так уж ясно с первого взгляда. Вернёмся на минуту к фразе, с которой мы начали. Что она нам сообщает, если слушать внимательно? Во-первых, она сообщает, что в условиях свободы Наша фраза предполагает, что в создании и обеспечении вашей свободы важно лишь одно — чтобы «свободное общество», то есть общество свободных индивидов, не запрещало вам действовать согласно вашим желаниям и воздерживалось от того, чтобы карать вас за такие акты. Однако здесь её сообщение становится неточным. Отсутствие запрещения или карательных санкций действительно является необходимым условием для действия в соответствии с собственными желаниями — но не достаточным. Вы можете быть свободны уехать из страны, когда захотите, — но не иметь денег на билет. Вы можете быть свободны искать образование в выбранной вами области, — но обнаружить, что там, где вы хотите учиться, для вас нет места. Вы можете хотеть работать по интересующей вас специальности, — но обнаружить, что таких вакансий нет. Вы можете сказать то, что хотите, — лишь затем, чтобы осознать, что не можете сделать так, чтобы вас услышали. Таким образом, свобода — это не только отсутствие ограничений. Чтобы Из нашей фразы с помощью дополнительных усилий можно вычитать ещё одно сообщение. Это высказывание, которое наша фраза ни утверждает, ни отрицает, явно или неявно, но просто предполагает как данность, как допущение, принимаемое без дискуссий. Наша фраза предполагает как данность, что, получив такую возможность, человек действительно «скажет, что пожелает», и «сделает, что пожелает». Иными словами, что индивид является (как бы «по природе») подлинным источником и хозяином своих поступков и мыслей; что предоставленный в собственное распоряжение человек будет лепить и формировать свои мысли и действия произвольно, согласно своим собственным намерениям. Этот образ индивида, ведомого своими мотивами, образ индивидуального действия как намеренного или интенционального действия, действия «авторского», можно принять за данность, потому что он прочно укоренён в обыденном сознании (common sense) общества нашего типа. Мы действительно именно так думаем о людях и их поведении. Мы спрашиваем себя: «Что он имел в виду?»; «Чего он добивался?»; «Ради чего он это сделал?» — тем самым предполагая, что действия суть результат намерений и целей (purpose) актора и что, чтобы «понять» (make sense) Поддержанные обыденным сознанием (то есть мнениями всех остальных), наши убеждения кажутся нам настолько хорошо обоснованными — более того, самоочевидными, что в общем мы воздерживаемся от исследовательских вопросов относительно их истинности. Мы не спрашиваем, откуда, собственно, взялись эти убеждения и какого рода опыт подкрепляет их достоверность. Поэтому мы можем проглядеть связь между нашими убеждениями и совершенно специфичными чертами нашего собственного — западного, современного (modern), капиталистического — общества. Мы можем остаться (и действительно остаёмся) в неведении относительно того, что опыт, снабжающий наши убеждения всё новыми и новыми подтверждениями, основывается на правовой системе (legal framework), которую конкретное общество установило для человеческой жизни. Именно эта конкретная правовая система (law) назвала индивидуальное человеческое существо субъектом прав, обязанностей и ответственности; именно она считает индивида — и исключительно индивида — ответственным за его действия; именно она определяет действие как такое поведение, которое своей конечной причиной и объяснением имеет намерение актора. Именно эта конкретная правовая система объясняет случившееся целью, которую поставил перед собой актор. Опыт, непрерывно подкрепляющий наши убеждения, создан, разумеется, не правовой теорией (большинство из нас никогда о ней не слышали), но вытекающей из этой теории практикой — индивиды подписывают контракты от своего имени, берут на себя обязательства, несут ответственность за свои действия. Мы видим, как это происходит повсеместно и непрестанно; и поэтому у нас нет ни малейшего шанса заметить специфичность (peculiarity) происходящего. Мы смотрим на это скорее как на проявление «природы вещей», универсальной, неизменной «сущности» человеческого рода. На протяжении большей части своей истории социология была не более универсальна, чем наши обыденные убеждения или рукотворные (man made) социальные реалии, лежащие в основе этих убеждений. Изначально социология возникла из опыта западного, современного (modern) капиталистического общества и тех проблем, которые этот опыт поставил в повестку дня. Этот опыт пришёл, так сказать, Отчасти благодаря именно этой предпосылке внимание социологов сконцентрировалось не столько на свободе, сколько на «несвободе»; если первая была природным фактом, то вторая оказывалась искусственным созданием, продуктом определённых социальных соглашений и потому наиболее интересной с социологической точки зрения. В том великолепном наследии, которое нам оставили основатели социологии, «свобода» встречается сравнительно редко. В основном корпусе социальной теории серьёзные размышления о «социальном кондиционировании» (conditioning) свободы редки, разрозненны и маргинальны. С другой стороны, предметом пристального интереса и глубоких наблюдений являются «социальные принуждения» (constraints), давления, влияния, власть, насильственные меры и любые другие рукотворные факторы, которые будто бы виновны в том, что мешают проявиться свободе, этому природному дарованию всякого человека. Нас не должно удивлять то, что в центре внимания оказалась не свобода, а её ограничения. Предпосылка свободной воли превратила социальный порядок в загадку. Глядя вокруг, социологи, как и обычные люди, не могли не заметить, что человеческое поведение регулярно, следует определённым схемам, является, в общем, предсказуемым; что есть определённая регулярность в обществе как целом — некоторые события происходят с намного большей вероятностью, чем некоторые другие. Откуда же берётся такая регулярность, если каждый индивид внутри общества уникален и каждый преследует собственные цели, пользуясь свободной волей? Тот факт, что человеческое действие, будучи по допущению произвольным (voluntary), очевидно не является случайным (random), казался тайной. Ещё одно — более практическое — соображение увеличило энергию, с которой социологи взялись за изучение «границ свободы». Наряду с другими мыслителями эпохи Просвещения социологи хотели не только изучать мир, но и сделать его более пригодным для человеческой жизни местом. В такой перспективе свободная воля индивида оказывалась небеспримесным благом. Если каждый преследует только собственные интересы, то общие интересы могут оказаться в небрежении. Поскольку индивиды по необходимости свободны, то надлежащее поддержание порядка во всём обществе следует сделать объектом особых усилий, а значит — и тщательного изучения. А изучать опять-таки следует способы, которыми по крайней мере некоторые (общественно вредные) индивидуальные намерения можно ослабить, обезвредить или попросту подавить. Таким образом, у интенсивного интереса к ограничениям свободы имелись как когнитивные, так и нормативные основания. Именно по этим причинам социология развивалась в первую очередь как «наука о несвободе». Главной заботой едва ли не каждого проекта социологии как самостоятельной научно-исследовательской программы было отыскать, почему индивиды, будучи свободны, тем не менее действуют регулярным, более или менее постоянным образом. Или, если посмотреть на этот же вопрос уже с нормативной точки зрения: какие условия нужно обеспечить, чтобы направить действия свободных индивидов в определённом направлении? Соответственно социологическую карту человеческого мира структурировали такие концепты, как класс, власть, доминирование, авторитет, социализация, идеология, культура и образование. Объединяла все эти и подобные концепты идея внешнего давления, которое ставит пределы индивидуальной воле или вмешивается в актуальное действие (в отличие от задуманного). Общим свойством феноменов, постулированных подобными концептами, было то, что они отклоняли индивидуальные действия от того курса, по которому бы эти действия пошли при отсутствии внешнего давления. Предполагалось, что в совокупности эти концепты объяснят относительную Концепты, связанные с внешним, Первую группу понятий образует серия «внешних ограничений» (external constraints) — похожих на то почти физическое, ощутимое сопротивление, какое мраморная глыба оказывает фантазии скульптора. Внешние ограничения — это те элементы внешней (outer) реальности, которые делят индивидуальные намерения на исполнимые и нереальные, а положения вещей, которые индивид хочет создать своими действиями, — на весьма вероятные и маловероятные. Индивид Таким образом, человеческие действия регулируются Вспомним, что социология возникла как рефлексия по поводу определённого типа общества — общества, которое установилось на Западе в современную эпоху, параллельно с развитием капитализма. Гипотезу, будто конституирование человека как свободного индивида Историческую и пространственную ограниченность свободной индивидуальности было трудно обнаружить и понять изнутри того дискурса, который был замкнут в пределах столь же ограниченного опыта. Насколько это было трудно, можем судить и мы с вами. « Однако исторические и антропологические исследования постоянно приносят нам доказательства того, что наш естественный «свободный индивид» — довольной редкий вид и локальный феномен. Чтобы он возник, потребовалось очень специфическое сцепление условий; и только при сохранении этих условий он может выжить. Свободный индивид — это отнюдь не универсальное состояние (condition) человеческого рода, а продукт истории и общества. Последнюю фразу можно считать центральной темой настоящей книги. Замысел этой книги состоит в том, чтобы «остраннить знакомое»; чтобы увидеть свободу индивида (которую мы обычно принимаем как данность, как свойство, которое можно исказить (tampered with) или разрушить (thwart), но которое «всегда имеется») как загадку, как феномен, который можно понять, только обосновав и объяснив. Смысл этой книги в том, что индивидуальную свободу мы не можем и не должны принимать как данность, поскольку она появляется (и возможно, исчезает) вместе с конкретным типом общества. Мы увидим, что свобода существует лишь как социальное отношение; что она отнюдь не принадлежность (property), не достояние самого индивида, а свойство, связанное с определённым различием между индивидами; что она имеет смысл лишь в оппозиции Мы увидим, что свобода настолько распространённая, чтобы казаться универсальным человеческим состоянием, — это относительное новшество в истории человеческого вида, новшество, тесно связанное с приходом Нового времени (modernity) и капитализма. Мы также увидим, что свобода смогла притязать на универсальность, лишь приобретя специфическое значение, неразрывно связанное с условиями жизни в капиталистическом обществе, и что её специфически современная коннотация «способность управлять собственной судьбой» при её рождении была тесно связана с теми представлениями об искусственности социального устройства, которые составляли самую отличительную черту Нового времени. Мы увидим, что свобода в нашем обществе — это состояние, которое одновременно и необходимо для социальной интеграции и системного воспроизводства, и само постоянно воссоздаётся тем способом, каким общество интегрировано и система «работает». Центральное положение индивидуальной свободы как звена, соединяющего индивидуальный жизненный мир, общество и социальную систему, было достигнуто недавно, когда свобода переместилась из сферы производства и власти в сферу потребления. В нашем обществе свобода конституирована в первую очередь как свобода потребителя; она зависит от наличия эффективного рынка В конце мы проанализируем последствия этой формы свободы для других измерений социальной реальности, и прежде всего для характера современной политики и для роли государства. Мы проанализируем возможность того, что с прочным установлением индивидуальной свободы в её потребительской форме, государство дистанцирует от своих традиционных забот о «рекоммодификации» капитала и труда Затем мы исследуем гипотезу о причинной связи между ослаблением традиционных функций государства и растущей независимостью государства от общественного, демократического контроля. Мы постараемся понять складывающийся социальный порядок как самостоятельную систему, вместо того чтобы рассматривать её как нездоровую, дезорганизованную или даже агонизирующую форму раннего современно-капиталистического общества. Мы также кратко рассмотрим внутреннюю логику коммунистической формы современного общества и последствия отсутствия потребительской свободы для положения индивида. | |
Примечания: | |
---|---|
Список примечаний представлен на отдельной странице, в конце издания. | |
Оглавление | |
| |