Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Хосе Ортега-и-Гассет. Что такое философия? Лекция IV

Познание Универсума и Мулетиверсума — Примат проблемы над решение см. — Теоретические и практические проблемы. — Панлогизм и жизненны» разум.

Этот философский курс в своём течении подобен реке Гвадиане, зародившись вдали отсюда, он исчезает в песках пустыни и, наконец, вновь пробивается на свет здесь. Из первой моей лекции в университете я вынес, — как обычно случается при пожарах и других неожиданных катастрофах, — лишь две вещи. Во-первых, название этого курса, во-вторых — я хотел бы ещё раз об этом напомнить, — намерение не идти напрямик, а развивать свою» мысль, описывая все более узкие круги, то есть двигаясь по спирали. Благодаря атому мы можем и должны сначала поставить каждый вопрос в его самой простой и менее чёткой, зато более доступной форме, не сомневаясь в том, что в одном из внутренних кругов мы неизбежно вновь подойдём к нему решительней и строже. Тогда всё то, говорил я, что на первый взгляд кажется пустой фразой или банальностью, как бы по милости судьбы затем предстанет перед нами более зримо и веско.

Так вот, в прошлый раз мы завершили первый круг, теперь нам нужно предпринять то, что Платон назвал бы нашим вторым кругосветным плаванием. Мы полагаем, что научная, физическая истина обладает замечательным достоинством — точностью, однако она неполна, неокончательна и несамодостаточна. Её объект — это лишь часть, лишь осколок мира; к тому же она опирается на множество допущений, которые бездоказательно объявляются верными; следовательно, она не вытекает из самой себя, не заключает в себе своего основания я источника, не является исходной истиной. Поэтому в ней постулируется требование интеграции с другими нефизическими и ненаучными истинами, которые были бы полными и действительно окончательными. Там, где кончается физика, не кончается проблема; человеку, живущему в каждом учёном, необходима целостная истина, и так уж устроена его жизнь, что волей-неволей он составляет представление о едином Универсуме. Перед нами открытое противостояние двух типов и истин: научной и философской. Первая точна, но недостаточна, вторая достаточна, но неточна. И получается, что эта веточная истина является более глубокой, и следовательно, истиной несомненно более высокого ранга, — не только потому, что её предмет шире, но и как метод познания; короче, менее точная философская истина более верна. Но это неудивительно.

Бездумная расхожая тенденция считать точность атрибутом, определяющим качество истины, не только совершенно неправомерна, но и бессмысленна. Точность может существовать лишь тогда, когда речь идёт о количественных объектах. Декарт говорит о том, что можно сосчитать и измерить. Строго говоря, это признак не истины как таковой, а некоторых определённых вещей Универсума, в конечном счёте, — только количества, в общем — материи. Истина может быть очень точной и тем не менее быть истиной лишь отчасти. Например, почти все физические законы имеют точное выражение, но так как они получены путём чисто статистических, то есть вероятностных, подсчётов, они имеют только вероятностное значение. Происходит любопытное явление — эта серьёзнейшая и наболевшая тема заслуживает отдельного рассмотрения: в соответствии с требованиями физики истина становится всё более точной и в руках физиков становится системой чистых вероятностей, следовательно, второсортных истин, полуистины. Осознание этого — одна из причин, побуждающих современных физиков, могущественных творцов новейшей космической панорамы, заняться философией, утвердить свою цеховую истину на основе более полной жизненной истины.

В прошлый раз мы впервые коснулись основного явления, явления всех явлений — «нашей жизни» и её горизонта — мира. Это прикосновение было едва ощутимым в крайне неточным. Могло показаться, что это всего лишь неясный поэтический или эмоциональный порыв. Однако мы почувствовали, в каком направлении «будем двигаться дальше.

Пятьдесят лет назад философия смела мечтать лишь о том, чтобы служить дополнением к научным дисциплинам. Когда но последние в своём развитии достигли того предела, где уже не могли получать очевидных истин, бедняжке философии, этой служанке на всё, было поручено выполнить эту работу с помощью нескольких многозначительных неопределённостей. Человек заключал себя в границы физики, а когда её владения кончались, философ как бы по инерции шёл в том же направлении, в своих объяснениях повторяя приёмы физики, хотя в за её пределами. Эта физика, идущая дальше физики, была метафизикой и, стали быть, физикой вне собственных границ. (Такова все ещё английская философия: Рассел и Уайтхед.)

Из сказанного выше ясно, что мы будем двигаться в противоположном направлении. Нужно, чтобы физик — а также метафизик, историк, художник или политик, — заметив ограниченность своей профессии, обратился к собственной глубинной сути. Тогда он поймёт, что сам он не физик, просто физика — одна из бесчисленных вещей, которыми в своей жизни занимается человек. В своей конечной сути физик оказывается просто человеком, человеческой жизнью. А человеческая жизнь имеет неотъемлемое свойство постоянно обращаться к миру в его единстве, к Универсуму. Ещё не став физиком, он уже является человеком, а будучи им, задаётся вопросом об Универсуме, то есть философствует — лучше или хуже, искусно или неумело, цивилизованно или по дикарски. Наш путь будет лежать не к тому, что за физикой. наоборот, мы вернёмся от физики к началам жизни и в них отыщем корень философии. Тогда это будет не метафизика, а до — физика. Она рождена самой жизнью, а как мы вскоре убедимся, последняя не может избежать, пусть самого простого, философствования. Поэтому первый ответ на наш первый вопрос: «Что кое философия?» мог бы звучать так: «Философия — это нечто… неизбежное».

В прошлый раз я обещал ответить на вопрос «Что такое философия?», перечислив ряд атрибутов, признаков и черт, помогающих наметить контуры философского мышления. Но пришло время, великий жнец, и сжало мою лекцию ещё в цвету, не дав искомому понятию созреть и принести плоды. Я был вынужден прервать ход моих мыслей в первом попавшемся месте и, уступая давлению времени, поставить точку.

Но если вы помните, мы лишь ступили на порог нашей темы. сегодня же нам нужно войти внутрь. Мы попытались определить философию как познание Универсума, но я немедленно предостерёг вас от того, чтобы в это определение с его явной категоричностью не заслонило от нас все существенное и особенное в умственной деятельности, называемой философией. Строго говоря, эта опасность исходит не от самого определения, которое верно, а от свойственной нам — особенно народам с горячей кровью — манеры читать в слушать. За четверть века занятий идеологией — мой возраст не столь уж преклонен, просто я начал публиковаться в 18 лет — я твёрдо убедился, что представление испанцев или аргентинцев о чтении или слушании за редким исключением сводится к тому, чтобы скользить от непосредственного, мгновенно. схваченного значения одного слова к значению другого и от поверхностного смысла одной фразы — к смыслу следующей. Но. так _ вне всякого сомнения — нельзя понять ни одного философского высказывания. Философию нельзя читать — нужно проделать нечто противоположное чтению, то есть продумывать каждую-фразу, а это значит дробить её на отдельные слова, брать каждое из них и, не довольствуясь созерцанием его привлекательной наружности, проникать в него умом, погружаться в него, спускаться в глубины его значения, исследовать его анатомию и его границы, чтобы затем вновь выйти на поверхность, владея его сокровенной тайной.

Если проделать это со всеми словами фразы, то они уже не будут просто стоять друг за другом, а сплетутся в глубине самыми корнями идей, и только тогда действительно составят философскую фразу. От скользящего, горизонтального чтения от умственного катания на коньках нужно перейти к чтению вертикальному, к погружению в крохотную бездну каждого слова, к нырянию без скафандра в поисках сокровищ.

Таким образом, я постараюсь последовательно ввести вас. в каждый из терминов, составляющих данное выше определение. Сегодня, чтобы продолжить траекторию наших рассуждений, нам нужно подытожить и по возможности подтвердить уже заявленное значительно его обогатив.

Мне важно поступить так потому, что, насколько я знаю, мы предлагаем совершенно новый анализ, надеюсь, более строгий, чем предшествующие.

Итак, за работу. Универсум — это название объекта, проблемы для исследования которых родилась философия. Но этот объект, Универсум, настолько необычен, так глубоко отличается от всех остальных, что, конечно же, требует от философа совершенно иного подхода, чем в других научных дисциплинах.

Формально я понимаю под Универсумом «все имеющееся». То есть философа интересует не каждая вещь сама по себе, в своём обособленном и, так сказать, отдельном существовании, — напротив его интересует совокупность всего существующего и, следовательно, в каждой вещи — то, что её отделяет от других вещей или объединяет с ними: её место, роль и разряд среди множества вещей, так сказать, публичная жизнь каждой вещи, то, что она собой представляет и чего стоит в высшей публичности универсального существования. Мы понимаем под вещами не только. физические и духовные реалии, но также все ирреальное, идеальное фантастическое и сверхъестественное, если оно имеется.

Поэтому я предпочёл слово «иметь»; я даже говорю не «все существующее», а «все имеющееся». Это «имеющееся» охватывает самый широкий круг предметов, какой только можно очертить, настолько широкий, что включает вещи, о которых мы непременно скажем, что они имеются, но не существуют. Например, круглый квадрат, нож без черенка и лезвия и все те удивительные существа, о которых нам говорит поэт Малларме, — к примеру, великий час, который он называет «часом, которого нет на циферблате», или лучшая из женщин — «ни одна из женщин». О круглом квадрате мы можем сказать только то, что его не существует, и не случайно, а потому, что его существование невозможно; но, чтобы вынести бедняге круглому квадрату столь суровый приговор, нам, очевидно, нужно предварительно его иметь, необходимо, чтобы в некотором смысле он имелся.

Я говорил, что математик или физик начинает с ограничения своего предмета через его определение, и это определение числового ряда, множества или любого другого начала математики, как и определение физического явления, определение того, что материально, содержит наиболее существенные атрибуты проблемы. Таким образом, частные науки сначала отсекают, отмежевывают свою проблему, а для этого им нужно заранее знать — или думать, что они знают, — самое главное. Их труд сводится к исследованию внутренней структуры их объекта, его тончайшей внутренней ткани, так сказать, его гистологии. Но когда философ отправляется на поиски всего имеющегося, он обращается к основной проблеме, проблеме без границ, абсолютной проблеме. Он ничего не знает о том, что он ищет, об Универсуме.

Давайте уточним всё то, что ему неизвестно; а уточнить — значит со всей строгостью определить проблему философии в том, что составляет её особенность и отличие. Когда мы спрашиваем, что такое «все имеющееся», у нас нет ни малейшего представления о том, чем окажется это имеющееся. О философии нам заранее известно одно: что имеется и то, другое, и третье, и что это как раз то, чего мы не ищем. Мы ищем «целое», а то, что перед нами, всегда не целое. Об этом последнем нам ничего не известно, и может быть, среди всех этих фрагментов, которые у нас уже есть, нет наиболее для нас важных. наиболее важного из всего, что имеется. К тому же нам неизвестно, действительно ли это имеющееся будет единым целым, то есть Универсумом, или же то, что имеется, скорее, составит различные целые, то есть будет Мультиверсумом.

Однако это ещё не всё, что нам неизвестно. Универсум это Мультиверсум, пускаясь в наше интеллектуальное предприятие, мы в сущности не знаем, познаваем ли он, то есть может ли быть решена наша проблема. Прошу вас не скользить бездумно по поверхности моих последних слов. В них речь идёт о самой удивительном свойстве философского мышления, придающем ему исключительный характер, особенно чётко выделяющем философский образ мыслей изо всех остальных.

В частных науках не возникает сомнения в познаваемости их предмета, там можно сомневаться в возможности полного познавая и сталкиваться с некоторыми частными неразрешимыми проблемами в пределах своей общей проблемы. И даже, как в математике, доказывать их неразрешимость. Сама позиция учёного подразумевает веру в возможность познания своего объекта. И речь идёт не о смутной человеческой надежде, а о убеждении, настолько свойственном самой науке, что определять проблему в ней, означает наметить основной способ её решения. Иными словами, для физика проблемой является то, что в принципе поддаётся решению, и в некотором смысле решение даже предшествует проблеме; решением и познанием условились называть то рассмотрение проблемы, которое она допускает. Так, о цвете, звуках и вообще чувственно воспринимаемых изменениях физик может знать только то, что касается количественных отношений, и даже о них, например о положении во времени и пространстве, — только относительно, и даже об этих относительностях — только с той степенью приближения, которую позволяют приборы и наши органы чувств; и вот этот такой неудовлетворительный с теоретической точки зрения результат называют решением и познанием. И в обратном порядке, физической проблемой считается только. то, что можно измерить и методически рассмотреть. Лишь философ в качестве существенного элемента своей познавательной деятельности допускает возможность непознаваемости своего предмета. А это означает, что философия — единственная наука, рассматривающая проблему таковой, какова она есть, без предварительного насильственного приручения.

Она охотится на дикого зверя сельвы, не одурманенного хлороформом, как хищники, которых показывают в цирке.

Стало быть, философская проблема безгранична не только по объёму — ибо она охватывает все без исключения, — но и по своей проблемной интенсивности. Это не только проблема абсолютного, но абсолютная проблема. Когда же мы говорим, что частные науки рассматривают относительную, или частную проблему, мы подразумеваем не только то, что они исследуют исключительно эту часть Универсума, но и то, что сама эта проблема основана на якобы известных и установленных данных и, следовательно, является проблемой лишь наполовину.

Мне кажется, настало время поделиться одним важным соображением, которое, как его ни странно, нигде мне не встречалось, Обычно нашу познавательную или теоретическую деятельность справедливо определяют как умственный процесс, идущий от осознания проблемы к её решению. Плохо то, что существует тенденция подчёркивать в этом процессе роль исключительно последней части: рассмотрения и решения проблемы. Поэтому науку, как правило, представляют в виде свода готовых решений. На мой взгляд, это ошибка. Во-первых, если, как этого требует время, не строить утопий, то, строго говоря, весьма сомнительно, чтобы та или иная проблема когда-нибудь была полностью решена; поэтому, определяя науку, не стоит выделять момент решения.

Во-вторых, наука — это всегда текущий и открытый решению процесс, на деле это не прибытие в желанную гавань, а скитание по бурным морям в её поисках. В-третьих, — это главное — обычно забывают, что раз теоретическая деятельность представляет собой движение от осознания проблемы к её решению, то первым идёт именно осознание проблемы. Почему это стараются не замечать, как нечто несущественное? Почему то, что у человека есть проблемы, представляется естественным и не наводит на размышления? И тем не менее очевидно, что проблема — сердце и ядро науки. Всё остальное зависит от неё, вторично по отношению к ней. Пожелай мы вдруг испытать интеллектуальное наслаждение, всегда доставляемое парадоксом, мы бы сказали, что в науке непроблематична лишь проблема, а остальное, особенно решение, всегда спорно и ненадёжно, зыбко и непостоянно. Любая наука — это прежде всего система неизменных или почти неизменных проблем, и именно эта сокровищница проблем переходит от поколения к поколению, от разума к разуму, являясь вотчиной и оплотом традиции в тысячелетней истории науки.

Однако все это только ступень, ведущая к более важному замечанию. Причина ошибочного взгляда на теоретическую деятельность со стороны её решения, а не с первоначальной стороны самой проблемы лежит в непризнании чуда, засвидетельствованного великолепным фактом существования у человека проблем. Дело в том, что в слове «проблема» не разделены два совершенно различных его смысла. Мы замечаем, что жизнь испокон века ставит перед человеком проблемы: вот эти-то проблемы, поставленные не самим человеком, а свалившиеся на него, поставленные перед ним его жизнью, суть проблемы практические.

Попытаемся определить то состояние ума, при котором вовлекает практическая проблема. Мы окружены, осаждены космической реальностью, погружены в неё. Эта охватывающая нас реальность материальна и социальна. Внезапно мы ощущаем потребность или желание, для удовлетворения которого требуется иная окружающая реальность: к примеру, камень, лежащий на пути, мешает нам двигаться вперёд. Практическая проблема состоит в том, чтобы заменить наличную реальность на иную, чтобы на дороге не было камня, стало быть, появилось то, чего нет… Практическая проблема — это такое состояние ума, в котором мы проектируем изменение реальности, задумываем появление того, чего пока нет, но нам необходимо, чтобы оно было. В корне отличается от Этого состояние, при котором возникает теоретическая проблема. В языке эта проблема выражается вопросом: «Что такое та или иная вещь? Обратите внимание на странность этого ментального действия, подобного запроса. То, о чём мы спрашиваем: «Что это?» — находится здесь, оно есть — в том или ином смысле, — иначе нам в голову не пришло бы об этом спрашивать. Однако оказывается, что нам недостаточно того что нечто есть в находится здесь; напротив, нас беспокоит» что это есть и есть таково, каково оно есть, вас раздражает его» бытие. Почему?

Очевидно, потому, что существующее перед нами, как оно есть, не самодостаточно; наоборот, мы видим, что ему недостаёт причины существования, видим, что если оно лишь то, чем представляется, если за тем, что мы видим, не скрывается нечто, его дополняющее и поддерживающее, его бытие непостижимо, или, иными словами, его бытие является небытием, псевдобытием, тем, чего не должно быть.

Отсюда следует, что теоретическая проблема встаёт лишь тогда, когда мы исходим из того, что. есть, что несомненно находится здесь, но тем не менее или в силу этого мыслится так, будто его нет, будто его не должно быть. Таким образом, теория начинается — как это ни парадоксально — с отрицания реальности, с виртуального разрушения мира, с его уничтожения: это идеальное возвращение мира назад к ничему, ко времени до его сотворения и вместе с тем изумление перед его бытием и движение вспять к его истокам. Итак, если практическая проблема состоит в том, чтобы было то, чего нет, — но что требуется, — теоретическая проблема состоит в том, чтобы не было того, что есть, и что как таковое раздражает ум своей недостаточностью.

Для меня отвага человека, побуждающая его временно отрицать бытие и, отрицая, превращать его в проблему, создавать как проблему, является самой характерной и существенной чертой теоретической деятельности, — поэтому я считаю её не сводимой ни к одной практической цели, какова бы она ни была. Это значит что внутри биологического и утилитарного человека находится другой, расточительный и спортивный, который вместо того чтобы упрощать себе жизнь, пользуясь тем, что есть, её усложняет, меняя безмятежное бытие мира на беспокойное бытие проблем. Это теоретическая основа, или измерение человека, — последний космический факт, который мы безуспешно пытаемся вывести из принципа утилитарности, используемого для объяснения почти всех остальных явлений нашего живого организма. Итак, пусть не говорят, что ставить теоретические проблемы нас вынуждает необходимость или практические проблемы. Почему этого не происходит с животным, перед которым, несомненно, встают практические проблемы? Оба вида проблематизма имеют совершенно разное происхождение и не сводимы друг к другу. Поэтому справедливо и обратное: у существа без желаний, без потребностей, без влечений — а оно состояло бы из одного интеллекта, решающего теоретические проблемы, — никогда не возникли бы проблемы практические.

Сделав это важное наблюдение, сразу же применим его к нашему исследованию о том, что такое философия, и скажем: если основным в homo theoreticus. в познавательной деятельности является дар превращать вещи в проблемы, открывать скрытую в них онтологическую трагедию, то несомненно, чем чище будет теоретическая деятельность, тем проблематичнее будет её проблема; и наоборот, чем более частной будет проблема — тем больше в науке сохранится следов практической деятельности, слепого, не занятого познанием утилитаризма, жажды действия, а не чистого созерцания. Чистое созерцание есть только теория, о чём прямо свидетельствует этимология этого слова.

Поскольку философская проблема — единственная абсолютная проблема, она представляет собой единственную чисто теоретическую позицию. Это познание, в своём стремлении дошедшее до максимума, это интеллектуальный героизм. Под ногами у философа нет никакого прочного основания, твёрдой устойчивой почвы. Он заранее отвергает любую надёжность, испытывает абсолютную опасность, приносит в жертву свою чистосердечную веру, убивает в себе живого человека, чтобы, преобразившись, возродиться как чистый разум. Он может, как Франциск Ассизский, сказать: «Я нуждаюсь в малом, и в этом малом я нуждаюсь очень мало». Или же, как Фихте: Философствовать — значит, собственно говоря, не жить, а жить — значит, собственно говоря, не философствовать». И тем не менее мы увидим, в каком новом и существенном смысле философия — по крайней мере, моя — включает также и жизнь.

Наша проблема является абсолютной проблемой, ибо с самого начала допускает свою неразрешимость; возможно, говорим, Универсум — или все имеющееся — непознаваем. А непознаваем он может быть по двум различным причинам. Одна из них включается в том, что наша способность к познанию, вероятно, ограничена, как полагают позитивизм, релятивизм и вообще критицизм. Однако Универсум может быть непознаваем и по другой причине, которую игнорируют прежние теории познания: несмотря на то что наша способность к познанию не ограничена, бытие, мир. Универсум сам по себе, по своей структуре препятствием для мысли, ибо иррационален.

До последних лет проблема познания уже не ставилась прежней высокой, классической форме. Пожалуй, больше всего способствовал отказу от целостного её рассмотрения сам Кант, столь проницательный, гениальный в не устаревающий в той области познания, которой он занимался. Сегодня нам начинает казаться странным и неправомерным стремление избежать общего вопроса даже при частичном рассмотрении проблемы познания, или я задаю вопрос о том, как и насколько способен познавать объект, то прежде я должен выяснить, чтоб я понимаю под познанием вообще, вне зависимости от познающего субъекта. Поскольку так я смогу увидеть, выполняются ли в частном случае с человеком те основные условия, без которых невозможно никакое познание. Сегодня, особенно после недавно вышедшей книги великого немецкого мыслителя Николая Гартмана, начинают понимать, что прежде всего следует определить начальные условия познаваемости. В своём простейшем виде познание определялось. через известное и тривиальное уподобление мышления бытию.

Однако теперь мы видим, что возможен только минимум adaequatio, дающий чисто символическое знание, в котором моя мысль о реальности почти ничем не напоминает саму эту реальность, подобно тому как при переводе мы, заменяем слова одного языка словами другого, довольствуясь их соответствием или сходством. Даже в этом простейшем случае два языка не могли бы соотноситься, не будь у них вдобавок общей формальной структуры, то есть грамматической основы, которая хотя бы в чём-то была общей для обоих. То же самое происходит с любым познанием: если оно хотя бы минимально существует, то должен существовать и минимум реального подобия между познаваемым бытием и познающим мышлением или субъективным состоянием.

Мир может войти в мой разум только в том случае, если структура этого разума в чём-то совпадает со структурой мира, если деятельность моего мышления так или иначе совпадает с бытием. Так что старая схоластическая формулировка неожиданно приобретает новый, более глубокий смысл. Речь идёт не просто о прежнем её значении, о том почти поверхностном замечании, согласно которому ум, познавая, уподобляется вещи, то есть копирует её, речь идёт именно о том глубинном условии, без которого даже это оказывается невозможным. В самом деле, моё мышление не может копировать реальность, вбирать её в себя если последняя, в свою очередь, не уподобляется моему мышлению. Итак, сегодня — я считаю новой и эту формулировку — adaequatio между обоими терминами должно быть взаимным: моё мышление должно совпадать с вещью, но это возможно только, если сама вещь совпадает со структурой моего мышления.

Вот почему без ясного осознания этого факта любая теория познания невольно оказывалась онтологией, то есть учением о том» чем, со своей стороны, является бытие и чем, со своей стороны, является мышление (в конечном счёте какое-либо существо ил» определённая вещь) с последующим сравнением обоих. Итак, мышление то объявлялось результатом бытия — и это был реализм, — то, наоборот, доказывалось, что структура бытия проистекает из структуры самого мышления — и это был идеализм. Однако и в том и в другом случае подразумевалось, хотя ясно не осознавалось, что для оправдания познания необходимо доказать структурное тождество обоих терминов. Кант подытоживает «Критику чистого разума» словами, которые отдают техницизмом, но, на мой взгляд, заключают в себе сегодня самую простую и потому явную, то есть самую совершенную ясность: условия возможности опыта [читай: мышления] вообще суть вместе с тем условия возможности предметов опыта [читай: бытия или реальности].

Только так, повторяю, может серьёзно, во всём своём идеальном, пугающем драматизме вставать проблема познания. Может быть, структура бытия полностью совпадет со структурой: мышления, то есть окажется, что бытие функционирует и существует так же, как функционирует и существует мышление. Это основной тезис рационализма, в котором проявляется максимальный гносеологический оптимизм. Будь это действительно так, познание можно было бы ограничить размышлением мышления о себе самом, не сомневаясь в том, что реальность, подчиняясь тем же законам, что и мышление, послушно совпадет с результатами этого внутреннего анализа, осуществлённого мышлением. Поэтому у Аристотеля Бог, начало вселенной, — это только мышление мышления, мышление, которое, мысля самое себя, познает Универсум. В таком случае действительность состоит из логической материи; действительное разумно, как скажет на противоположном конце истории философии другой рационалист, панлогист Гегель. Если мы хотим захватить врасплох этот рационалистический способ философствования, то вспомним о словах Лейбница в конце его «Новых опытов о человеческом разуме». Великий оптимист говорит, что постигает неизвестные или смутно известные вещи точно таким же путём, что и вещи, о которых имеется отчётливое звание.

Этот человек уверен, что неизвестное, то есть действительность за пределами нашего мышления, имеет ту же форму бытия, тог же состав или, как я говорю, консистенцию, что и познанная к этому моменту действительность, то есть та часть реальности, чья консистенция, как оказалось, совпала с консистенцией нашего мышления. Для меня это классический пример того, что я называю интеллектуальным утопизмом, то есть безумной веры в то, что мышление в своём стремлении проникнуть в любое место — u-tороs — бесконечного корпуса реальности найдёт его прозрачным, совпадающим с собой. Будь это так, мне не нужно было бы ждать встречи с незнакомой реальностью, ведь мне заранее известно, как она себя поведёт.

По другую сторону от этого избыточного оптимизма поместим крайний пессимизм, для которого бытие ни в чём не совпадает с мышлением, что исключает всякую возможность познания. А посередине — позицию, вероятно, наиболее благоразумную, согласно которой бытие только частично совпадает с мышлением и только некоторые объекты ведут себя так, как ведёт себя мышление, то есть логично. Теория познания, в которой господствует эта третья точка зрения, постарается нарисовать строгую достоверную картину совпадений и расхождений между Универсумом и мышлением, начертить карту объективного, где будут обжитые зовы, куда способно проникать мышление, и недоступные, иррациональные зоны мира. Например, числа образуют максимально совпадающую с логосом область, настолько, что сочли возможным рационализировать всю математику и построить её только с помощью логики. Но в последние месяцы мы стали свидетелями одной из самых славных битв в истории разума, которая наряду с современной физикой могла бы увековечить нашу эпоху в длинной череде времен. Я имею в виду попытку Броуэра и Вейля доказать частичное несоответствие консистенции числа и консистенции понятий и тем самым — невозможность построения логической или формалистической математики и необходимость так называемой «интуиционистской» математики, верной особенностям своего объекта, математики, которая была бы не логикой, а именно математикой. Если от математики мы будем восходить к более сложным объектам — физической материи, органической жизни, психической жизни, общественной жизни, исторической жизни, то их иррациональность и непроницаемость для чистою мышления будет возрастать, когда же нашим объектом станет сам Универсум, то, вероятнее всего, его неосвоенная, недоступная пониманию с помощью традиционного чистого логоса часть будет максимальной.

Дорогами физики разум шествует ещё беспечно, но, как прекрасно сказал Бергсон — хотя не по столь же прекрасному поводу — «за пределами физики необходимо проверять разум на здравый смысл». То, что Бергсон называет «здравым смыслом» я очень определённо назвал «жизненным разумом»; последний более широк, чем первый, и для него рациональны многие объекты, действительно иррациональные для старого разума, или для концептуального, или чистого, разума.

Однако было бы серьёзным, — пожалуй, наиболее серьёзным — недоразумением считать определение философии как учения об Универсуме, а также тенденцию построить максимум философского корпуса, откровенным возвращением к старой метафизике. Эти внешние — политические, педагогические, гигиенические — возражения против мысли, развивающейся в силу внутренних причин, всегда звучат по-ребячески легкомысленно, скажу больше: им не хватает теоретической достоверности. Всякий, кто критикует теоретическую работу по мотивам, имеющим к вей косвенное отношение и с помощью «аргументов к человеку», тем самым разоблачает себя как плохого теоретика. Нельзя рассуждать о вещах поверхностно, не проникая в их суть, не пристало vorbeireden, избегая именно тех вопросов, по которым выносится приговор. Я призываю новые поколения испанских интеллектуалов быть в атом пункте особенно требовательными, ибо это главное условие того, чтобы в стране действительно пробудилась серьёзная интеллектуальная жизнь. «Остальное, — как говорит персонаж одной испанской новеллы, — только вопрос техники».

Быть может, философия, для которой, как мы определили выше, самое важное и необходимое — вправе допустить возможность непознаваемости своего объекта, уязвима, быть может, откровенное возвращение к старой метафизике плохо. Насколько мне известно, никогда формулировка отправного пункта философии не вызывала столь резкой критики, не требовала такой осторожности. Но сегодня, верные героическому способу дознания и мышления, который, хочешь не хочешь, в сущности и есть философия, мы не можем осторожничать, ибо стремимся к завершённости. Осторожность допустима, но естественная, без подозрительности. Не следует.подходить к Универсуму с недоверчивостью крестьянина. Позитивизм был деревенской философией.

Как говорил Гегель, страх совершить ошибку — уже ошибка, и если в нём разобраться, то в глубине его обнаружится страх перед истиной.

Философ, готовый к предельной интеллектуальной опасности, открыто выражающий все свои мысли, обязав пользоваться полной свободой — освободиться от всего, даже от этой крестьянской подозрительности к возможной метафизике. Итак, мы не отвергаем строгой критики, наоборот, мы доводим ев требовательность до предела, но делаем это спокойно, не придавая этому значения, без патетических жестов. Нам, как и всему нашему времени, претит пустая раздражительность и аффектированность. Во всём нужно быть только самим собой, без суеты, без преувеличений — не воздвигая на носу корабля собственной статуи.

Если сейчас, держа в руках нить Ариадны, чтобы не сбиться с пути при развёртывании понятий, мы подытожим сказанное, повторив первую формулировку, она покажется вам более осмысленной. Философия — это познание Универсума, или всего имеющегося, однако нам с самого начала неизвестно, что такое это все имеющееся; составляет ли это все имеющееся Универсум или Мультиверсум; познаваем ли этот Универсум или Мультиверсум.

Итак, затея представляется безумной. Зачем же тратить сипы? Не благоразумнее ли уклониться, посвятить себя только жизни, отбросив философию? Древнеримскому герою необходимо было плыть, а не жить.

Люди всегда делятся на эти две категории, в лучшую из которых входят те, кому необходимо именно бесполезное. В маленьком дворике на Востоке нежно и трепетно, подобно струе фонтана, вздымается священный голос Христа, укоряющий: «Марфа, Марфа, одно только нужно». Это намёк хлопотливой Марфе на любящую и не пекущуюся о пользе Марию.

Содержание
Новые произведения
Популярные произведения