Пол Фейерабенд. Наука в свободном обществе. Примечания

СодержаниеУсловия использования
  1. Некоторые читатели возражали, что, хотя меня самого противоречия как будто бы не волнуют, я всё-таки использую их в своих аргументах против стандартных взглядов на рациональность. Отвечаю, что считаю своих читателей рационалистами. Если это не так, то им незачем читать мою книгу.
  2. См. ПМ, с. 258, 264 и сл.
  3. Опубликована в [99].
  4. Подробно об этом см. ПМ, гл. 17.
  5. Предисловие к «Умирающему Катону», цит. по: [85], с. 200.
  6. «Гамбургская драматургия», № 48. Ср., однако, критику Лессингом претензий «оригинальных гениев» его времени в № 96. Его понимание отношения между «разумом» и практикой является довольно сложным и согласуется с концепцией, развиваемой ниже.
  7. Более подробно о проблеме соотношения психического — телесного См. Главу 9–15 моей работы «Проблемы эмпиризма [40]. Предпочтительнее авторизованное итальянское издание («I problemi dell Empirismo», Milano, 1971. P 31–69).
  8. В пьесе «Правящий класс» (по которой позднее сняли довольно скучный фильм с участием Питера О’Тула) два сумасшедших утверждают, что каждый из них — Бог, и из-за этого ссорятся друг с другом. Эта любопытная идея так смущает драматурга, что вместо разрешения проблемы с помощью диалога он прибегает к помощи адского пламени. Однако развязка достаточно интересна. Один из сумасшедших превращается в хорошего, нормального, добропорядочного британца, который играет к тому же роль Джека Потрошителя. Не хотел ли драматург тем самым сказать, что наши современные «объективисты», прошедшие сквозь огонь релятивизма, могут возвратиться к норме только в том случае, если им разрешат уничтожить все беспокоящие их элементы?
  9. Платон. Государство, 530с.
  10. Платон. Epinomis. [Эпиномис (Послесловие к «Законам»). Сочинение платоновской школы, но принадлежность этого текста самому Платону оспаривается.].
  11. Этот пункт очень ярко и с помощью многочисленных примеров был разъяснён Витгенштейном (см. мою рецензию [24]). Что же ответили рационалисты? Рассел (холодно): «Я не понимаю». Сэр Карл Поппер (поспешно): «Он прав, он прав, я тоже не понимаю!» Иначе говоря, данное утверждение лишено значения, поскольку ведущие рационалисты не понимают его. Я же со своей стороны усомнился бы в умственных способностях (и возможно, в интеллектуальной честности) тех рационалистов, которые не способны (или делают вид, что не способны) понять такой простой вещи.
  12. Мои краткие комментарии насчёт «скрытых классификаций» см. в ПМ, с. 227 и сл.
  13. См. ПМ, в частности гл. 15.
  14. «Едва ли нужно говорить о том, — замечает Дж. С. Милль, — что эта доктрина (плюрализм идей и учреждений) предназначена лишь для тех людей, способности которых достигли расцвета», то есть для интеллектуалов и их детей («О свободе» [122], рус. пер., с. 197).
  15. См. Н. Майлер [118].
  16. См. также мои дополнительные разъяснения в [62] (статья «О критике научного разума).
  17. Ссылки и критические замечания см. статью, упомянутую в примеч. 3, а также гл. 16 ПМ.
  18. Джон Уоткинс в «Position paper» о критическом рационализме.
  19. Подробности см. в части тертьей, глава 4, раздел 2, тезис 4.
  20. В разделе 3 главы 4 я показываю, что научное исследование осуществляется в соответствии с некоей практической логикой, правила которой не позволяют выводить из противоречия всё, что угодно.
  21. См. тезис 5 предыдущего раздела и соответствующие разъяснения.
  22. К. Поппер [134], рус. пер., с. 194–195.
  23. Более подробно об этом См. Главу 5 моей работы [68].
  24. См. раздел 9 моей статьи «Утешение для специалиста» [48].
  25. Бор, Эйнштейн, Борн считали себя дилетантами и часто говорили об этом.
  26. И. Лакатос и Э. Захар [113].
  27. Более подробное рассмотрение и многочисленные цитаты см. в работе П. Дюгема [22].
  28. Согласно этой интересной теории, тело определено не своей субстанцией, а своим движением. Современная физика элементарных частиц принимает этот подход.
  29. См. Т. Кун [111].
  30. Однако многие спорные вопросы обсуждались в комментариях. См.: М. Клэджет [16].
  31. Д. Прайс [136] При заданных собственных константах эта схема «способна описывать видимое движение планет», с. 197–218. О многосторонности схемы Птолемея см. также: Хэнсон, [89], с. 150–158.
  32. См. Ф. Мануэль [119], где даны ссылки на дополнительную литературу. См. также главу о Ньютоне в работе А. Койре «От замкнутого мира к бесконечной вселенной» [107].
  33. О. Гингерич [83]. Гингерич сравнивает таблицы Стофлера с таблицами Стадиуса, Мэстлина, Маджини и Оригана.
  34. Commentariolus [17], цит. по: Rosen Е. (ed.), Three Copernican Treatises, New York, 1959, c. 57 (ср. рус. пер., с. 410).
  35. «Послание Коперника против Вернера» [18], с. 433.
  36. По поводу изображений см. «Диалоги» Галилея, изданные Сантильяной, Чикаго, 1964.
  37. Диалоги [80], с. 230.
  38. Диалог, с. 423.
  39. Диалог, с. 430.
  40. Диалог, с. 434. Галилей ссылается здесь на тот факт, что вследствие изменения расстояния между Венерой и Землёй яркость Венеры должна изменяться в гораздо большей степени, чем это имеет место в действительности. См. об этом Добавление 1 в ПМ. Таким образом, по мнению Галилея, существовали аргументы двух видов против движения Земли: динамические аргументы, заимствованные из аристотелевской теории движения, и оптические аргументы. Он пытался устранить и первые, и вторые.
  41. Однако мы не должны забывать о риторических приёмах Галилея, который преувеличивал трудности, чтобы подчеркнуть изобретательность своих решений.
  42. Ниже я принимаю истолкование, содержащееся в работе: Ф. Крайт [108] и [109]. Перевод отрывков (из Commentariolus) сделан по Розену [17], с. 57, с поправками Крафта [108], с. 119. (Перевод соответствует английскому тексту. Ср. русский текст: «… всё то, что об этом в разных местах даётся Птолемеем […] тоже возбуждает немалые сомнения. Действительно, все это [теория круговых движений и эпициклов] оказалось достаточным только при условии, что надо выдумать некоторые круги, называемые эквантами. Но тогда получалось, что светило двигалось с постоянной скоростью не по несущей его орбите и не вокруг собственного её центра. [… О] братив на это внимание, я часто размышлял, нельзя ли найти какое-нибудь более рациональное сочетание кругов, которым можно было бы объяснить все видимые неравномерности, причём каждое движение само по себе было бы равномерным, как этого требует принцип совершенного движения». Малый комментарий — (Н. Коперник. О вращениях небесных сфер. — М., 1964. С. 419). — Прим. ред.)
  43. Подразумеваемого Солнца у Коперника. Только Кеплер осуществил редукцию к реальному Солнцу.
  44. Центр мира не совпадает с Солнцем.
  45. «О вращениях небесных сфер», обращение к папе Павлу III (В русском переводе соответствующего отрывка нет. — Прим. ред.). Фриц Крафт (прим. 42) высказывает предположение о том, что Коперник обнаружил гармонию только в процессе своих попыток найти центр круговых движений. Его первое побуждение было направлено на поиски центра кругов. Затем возникла проблема синодической аномалии. Он разрешил эту проблему, допустив движение Земли. Это допущение объединило движения всех планет в одно целое и породило ту «гармонию», которая превратилась во второй аргумент, ставший вскоре основным.
  46. Движение Земли Коперник связывает с её формой: Земля имеет форму сферы, следовательно, она может (должна) вращаться и двигаться по кругу. Он не заботится о двух других движениях Земли, которые нужны для объяснения прецессии, и сохранении параллелизма земной оси. Он не обращает внимания также на фундаментальное для коперниканской физики допущение о том, что части Земли принимают участие в её движении, даже будучи отделены от неё. Последнее допущение представляет собой непосредственное применение аристотелевских принципов небесного движения к Земле и благодаря этому стирает разницу между подлунными и надлунными элементами и движениями.
  47. См. ПМ, с. 99, прим. 12.
  48. Я использую эту краткую манеру выражения, не имея в виду при этом, что стороны, вступающие в спор, принимали платонистическую или аристотелианскую позиции, руководствуясь подлинным духом концепций этих авторов и их глубоким знанием.
  49. Я говорю здесь о первоначальной теории Шрёдингера, а не о той её форме, которую ей придали, когда включили в копенгагенскую интерпретацию.
  50. Можно было бы попытаться сделать эти ожидания «более объективными» посредством ссылки на некую «логику индукции». Однако это вряд ли могло помочь, поскольку оппоненты по-разному оценивали свои предположения.
  51. «Tychonis Brahei de Disciplinis mathematicis oratio publice recitata in Academia Haffniensi № 1574», Opera Omnia, Vol. I, pp. 143–173).
  52. P. Уэстмен [153].
  53. Замечание Мэстлина на полях труда Коперника, цитируемое Уэстменом в [152], с. 59.
  54. Там же.
  55. Подробности см. в статье Уэстмена [151], с. 7–30. Кеплер признал аргумент, высказанный ему каким-то коперниканцем.
  56. Именно так концепция Коперника рассматривалась в «Новом Альмагесте» Риччоли. Каждое затруднение для точки зрения Птолемея/Аристотеля обсуждалось отдельно, само по себе, и каждый аргумент в пользу Коперника обсуждался изолированно и опровергался. Однако Кеплер (в письме к Герварту, цитируемому в [15], с. 68) подчёркивает, что хотя «каждый из этих аргументов в пользу Коперника сам по себе достаточно слаб», в совокупности они создают прочное обоснование. См. также его «Разговор с Звездным вестником» [106], с. 14, где Кеплер говорит о «взаимно поддерживающих свидетельствах». Переход от рассмотрения отдельных аргументов к рассмотрению их совокупности явился важным элементом «коперниканской революции». Без этого развитие было бы гораздо более медленным и, возможно, даже не в том направлении.
  57. Он поместил её в восьмой сфере среди неподвижных звезд.
  58. Многие современники рассматривали комету 1577 года как вызванную сверхъестественными силами и, следовательно, не противоречащую учению Аристотеля. См.: Д. Гелман [94], с. 132, 152 и 172. Отнюдь не каждый был озадачен этими открытиями и аргументы, которые мы слышим сегодня, в то время были не столь убедительными.
  59. Конфликт между Аристотелем и Церковью начался гораздо раньше, когда сочинения Аристотеля постепенно стали распространяться на латинском языке, см. Э. Грант [86], с. 42 и сл. В отличие от теологических затруднений Коперника здесь конфликт был обусловлен не различиями между буквальным или небуквальным прочтением отрывков из Священного писания, а базисными принципами. Так, например, Аристотель считал мир вечным, а для Церкви он был создан Богом. Аристотель опирался на фундаментальные принципы физики и рационального рассуждения, в то время как Церковь считала, что Бог может нарушить любой принцип, и так далее.
  60. О популярности этих аргументов см. Д. Гершензон и Д. Гринберг, [82].
  61. Позднее эти аргументы использовали софисты для защиты скептицизма. Они были суммированы в труде «О Мелиссе, Ксенофане и Горгии», который вряд ли был создан ранее I столетия. Рейнхарт рассматривает его как правильное истолкование диалектики Мелисса и, следовательно, Ксенофана. Его доводы убедительны, но не пользуются общим признанием. Но в любом случае эта книга знакомит нас с распространёнными формами мышления.
  62. Прекрасный анализ см. в работе: К. Фриц [79].
  63. Ф. Шахермэйр ([142], с. 45), говорит о «более возвышенном представлении о Боге» Ксенофана. Это ясно показывает, что именно интеллектуалы подразумевают под «возвышенным».
  64. Здравый смысл и разум расходятся у Юма. У Аристотеля они идут вместе.
  65. Ниже дано не историческое истолкование сочинений Аристотеля, а философское предположение о том, что с ними можно было бы сделать (и было сделано, например, Святоым Фомой Аквинским.
  66. Вторая аналитика, см. также 100b2. — Аристотель. Сочинения в 4-х томах. Т. 2. — М., 1978. С. 345–346.
  67. Первая аналитика, 46а17. — Там же, с. 182.
  68. Вторая аналитика, 81а38. — Там же, с. 289.
  69. О небе, 306а7. — Там же, т. 3. — М., 1981. С. 359.
  70. О небе, 293а27. — Там же, с. 329. Звучит почти как у Ньютона!
  71. О возникновении и уничтожении, 325а27. — Там же, с. 408.
  72. О душе, 431b26. — Аристотель. Сочинения в 4-х томах. Т. 1. — М., 1976. С. 439–440.
  73. О душе, 418а2. — Там же, с. 407.
  74. Имеется, однако, разница между способами, которыми некоторое свойство возникает в чувствительном органе и в физическом теле. Нагревание физического тела связано с уничтожением его холодности. Создание ощущения тепла означает актуализацию потенциальности, не связанную с уничтожением (см. «О душе», 417b2, а также работу Брента-но «Психология Аристотеля» [11], с. 81). Причина этого различия заключается в том, что ощущение есть не просто физическое тело, но отношение между крайними состояниями (424а6).
  75. О душе, 425b23. — Там же, с. 425.
  76. Это не «индукция». Не существует «вывода» от «свидетельства» к чему-то отличному от него, ибо «свидетельство» это уже и есть сама видимая вещь.
  77. Закон инерции Аристотеля, например (вещи сохраняют своё состояние до тех пор, пока оно не нарушается внешним вмешательством), который был повторен Декартом в «Началах философии», раздел 37, сохранялся в исследованиях биологов до начала этого столетия (открытие яиц насекомых, бактерий, вирусов и так далее). Закон Ньютона в этих областях был бы совершенно бесполезен.
  78. О душе, 427bЗ. — Там же, с. 429.
  79. De somn («О сне и бодрствовании». — Прим. ред.), 458b28; см. О душе, 428b4. — Там же, с. 431.
  80. О душе, 428b12. — Там же, с. 432.
  81. Ср. О душе, 429а5. — Там же, с. 433.
  82. Ср. О душе, 428b30. — Там же, с. 432.
  83. De somn, 460b17.
  84. De somn, 460b12. См. также «Метеорологика», 1010b14 о восприятии объектов, которые представляются «чуждыми» или «странными» воспринимающему их органу, а также «О частях животных» 644b25, где сказано, что объекты астрономии, «хотя они превосходны и удивительны, малодоступны познанию. Свидетельства, могущие пролить свет на них и связанные с ними проблемы, трудно получить с помощью наблюдения», поэтому велика возможность ошибки.
  85. Возможно, именно осознание этого было причиной того, что он никогда не касался геоцентрической системы и не упоминал о трудностях, связанных с астрономическими наблюдениями. Об этих трудностях и их использовании в более позднюю эпоху см. ПМ, Добавление 1.
  86. Проблема телескопических наблюдений рассматривалась в главе 10 ПМ.
  87. De somn, 460b24.
  88. О душе, 428а 10.
  89. Физика, 199а38.
  90. О душе, 425b25.
  91. De somn, 460b11 — эти примеры и их объяснение показывают, что Аристотель мог бы дать вполне правдоподобное объяснение тем необычным явлениям, о которых сообщали первые телескопические наблюдения.
  92. De divin. per somn («О толковании сновидений». — Прим. ред.), 463a8.
  93. De divin. per somn, 463a29.
  94. Метеорологика, 355b20.
  95. Метеорологика, 355b20.
  96. De divin. per somn, 462b14.
  97. Owen G. E. L. [128], c. 171.
  98. Дж. Рэндалл [135], с. 57. В своей книге «Объективное знание» [135], с характерной для него «скромностью» Поппер пишет: «Ни Юм, ни другие авторы, писавшие до меня на эту тему, не пытались отсюда (от невозможности оправдать переход от воспринятых к невоспринятым ещё примерам) перейти к дальнейшему вопросу: можем ли мы считать несомненными «воспринятые примеры?» И действительно ли они предшествуют теориям?» Это удивительно и может рассматриваться в качестве яркого выражения как исторической безграмотности большинства современных философов, так и низкого уровня их оценок, при котором подобные утверждения считаются историческим свидетельством и рассматриваются как проявление глубокой философской проницательности. Однако Ньютон корректировал феномены «сверху» (см. мою статью «Классический эмпиризм» [47]), Милль настаивал на необходимости обсуждать опыт, чтобы раскрыть его содержание и степень убедительности («О свободе»), у Гете (Maximen and Reflexionen) мы находим утверждение: «Высшее заключается в понимании того, что всякое фактическое уже есть теория» (Aus den anderjahren), выражающее ту самую идею, которую Поппер приписывает себе. Больцман часто цитировал высказывание Гете о том, что опыт всегда есть лишь одна половина опыта ([10], с. 222). Сюда следует добавить, конечно, и замечание Маха о том, что «уже само название «впечатление» связано с некоторой односторонней теорией» ([117], е. 8: «Но так как в этом названии (ощущение) уже заложена некоторая односторонняя теория»… — подчёркнуто в оригинале). Всё это было неизвестно последователям Венского кружка, которые хотели начать философию с начала и действительно начали с начала при ничтожном знании идей прошлого. Венский кружок разделял веру Просвещения в силу разума и также отличался почти полным невежеством в отношении прошлых достижений разума, поэтому неудивительно, что Поппер, оттесненный на периферию движения, каждую модификацию философии Венского кружка рассматривал как подлинное открытие. В этом отношении он был подлинным представителем венского нео-Просвещения. Однако он написал двухтомную работу о Платоне, Аристотеле, Гегеле и других авторах, которые попались ему на глаза, поэтому можно было бы ожидать от него какого-то знания их философских систем. Заметил ли он, что именно эмпирик Аристотель точно формулирует тот вопрос — «дальнейший вопрос», — постановку которого он приписывает себе? По-видимому, нет. И он критикует Аристотеля за «отсутствие понимания» ([132], т. 2, с. 2).
  99. Это соответствует последовательному рассмотрению затруднений, о котором шла речь в прим. 56.
  100. Физика, 253а31. — Аристотель. Сочинения в 4-х томах. Т. 3. — М., 1978. С. 227–228. Речь идёт о взглядах Парменида. Это соответствует склонности относиться к аномалиям как проявлению некоторого общего образца и стремлению получить из них совершенно новое общее воззрение.
  101. См. прим. 59 и текст.
  102. Все эти элементы в отдельных местах сочетались по-разному, поэтому серьёзный анализ «коперниканской революции» должен учесть все эти разнообразные, но взаимосвязанные тенденции. См. также: Ф. Джонсон [102].
  103. Подробности см., например, в работе Пауля Кристеллера [110].
  104. См. выше прим. 53 и текст.
  105. Цит. по [116], с. 189. Подчёркнуто мной.
  106. Это определение Аристотеля в «О душе» 418b9.
  107. В наши дни ситуация существенно та же самая, за исключением того, что эта философия защищает status quo и сталкивается с множеством проблем (Лейбниц был на порядок выше его современных имитаторов). Для того чтобы оценить качество «современных» аргументов, бросим взгляд на то, что писали некоторые «критические рационалисты» по этому поводу. Было высказано замечание о том, будто аристотелевский способ ассимиляции новых фактов является «регрессивным сдвигом проблемы». Начать с того, что это не аргумент, а простое утверждение. Это утверждение состоит из двух частей: изописания, использующего специальную терминологию («регрессивный» и так далее), и оценки описанной процедуры. Любопытно, что описание внушает определённую оценку (кому может понравиться «регресс?»), следовательно, здесь происходит смешение факта с нормой, в чём поп-перианцы постоянно упрекают своих оппонентов, но к чему охотно прибегают в своей риторике. Однако не будем обращать внимания на это вполне оправданное стремление превращать слова в оружие критики оппонентов и зададимся вопросом о том, какие основания существуют для такой оценки: почему способ действия Аристотеля неприемлем? Ответа на этот вопрос нет. Имре Лакатос отвергает Аристотеля потому, что его философия не отвечает стандартам методологии исследовательских программ. Откуда взялись эти стандарты? Из науки «последних двух столетий». Следовательно, Аристотель отвергнут только потому, что его философия не является философией современной науки. Но как раз это и является предметом спора (подробности см. в ПМ, гл. 16, а также в моей статье в [62]). Сам Поппер ничего не внёс в обсуждение проблемы. Он разработал методологию, которая, как предполагается, отображает современную науку и которую он направляет против всех других форм познания. Но для того чтобы найти хоть один аргумент против Аристотеля, он должен был бы найти трудности, стоящие перед Аристотелем и не зависящие от того факта, что Аристотель не пользовался методами современной науки. Но о таких трудностях никто не упоминал. Таким образом, вся «аргументация» сводится к одному: Аристотель нам не нравится — к черту Аристотеля! Типичный критический рационализм!
  108. Конечно, то, что я называю «вторым случаем», гораздо более современно, нежели механистическая философия Декарта — Лейбница — Ньютона, которая вскоре превратилась в другую систему.
  109. В. Гейзенберг [93].
  110. См. Э. Янтч [101].
  111. Дальнейшие замечания от несоизмеримости можно найти в прим. 38, гл. 3 части третьей настоящей работы.
  112. Этот тезис убедительно и с многочисленными примерами обоснован покойным Н. Хэнсоном в работе «Образцы открытия» [88].
  113. Опираясь на методы Снида, профессор Штегмюллер предпринял попытку реконструировать куновскую идею парадигмы, смены парадигм и несоизмеримости, но не достиг успеха. См. мою рецензию [64].
  114. Первоначально под влиянием Витгенштейна я рассматривал структуры, весьма похожие на парадигмы («языковые игры», «формы жизни» — вот термины, которыми я в то время пользовался) и считал, что они охватывают элементы (А), (Б), (В): различные языковые игры с отличающимися правилами порождают различные понятия, разные способы оценивания, разные восприятия, и, следовательно, они не поддаются сравнению. Эти идеи я изложил на квартире у Э. Энском в Оксфорде осенью 1952 года в присутствии Гарта и фон Вригта. «Открытие, — говорил я, — часто похоже не на открытие Америки, а на пробуждение ото сна». Позднее я счёл необходимым ограничить рамки своего исследования, чтобы получить возможность высказать более конкретные утверждения. Книга Куна и особенно реакция Лакатоса на неё побудили меня вновь обратиться к разработке более общего подхода. Результаты можно найти в Главе 16 и 17 ПМ. Однако, к большому возмущению моих коллег в области философии науки, я никогда не пользовался узким понятием «теория». См. мои разъяснения в статье «Ответ на критику» [39], прим. 5.
  115. П. Фейерабенд [25]. На немецком языке опубликована с приложением об истории в [68].
  116. Там же, с. 163.
  117. Так, в статье 1958 года я пытался дать интерпретацию решающих экспериментов, которая не зависела бы от общности значений. Я усовершенствовал этот подход в статье «Утешение для специалиста» [48].
  118. Эти условия относятся только к теориям и их логическим взаимоотношениям, поэтому принадлежат к сфере (А) различий между парадигмами, отмеченных Куном. В течение некоторого времени я полагал, что концептуальные различия должны всегда сопровождаться различиями в восприятиях, однако в статье «Ответ на критику» ([39] текст к прим. 50) отказался от этой идеи. Основание: эта идея не согласуется с результатами психологического исследования. В ПМ я высказал предостережение относительно того, что нельзя «делать вывод от особенностей стиля (или языка) к особенностям космологии и чувственного восприятия», и уточнил условия, при которых такой вывод возможен. Для преодоления трудности, возникающей в связи с утверждением о том, что несоизмеримые теории «говорят об одних и тех же вещах», я ограничил свой анализ универсальными теориями («Объяснение, редукция и эмпиризм» [34], рус. пер., с. 28) и подчеркнул, что одного различия в понятиях ещё недостаточно для того, чтобы сделать теории несоизмеримыми в моём смысле. Для этого ещё требуется, чтобы условия образования понятий одной теории исключали возможность образования фундаментальных понятий другой (см. разъяснения в ПМ, гл. 17. Я изложил причины, по которым такие разъяснения должны оставаться неопределёнными; см. также сравнение смены одной теории другой, приводящей к несоизмеримости, с такой сменой, в результате которой несоизмеримость не возникает, в моей статье «Реализм и инструментализм» [37], разд. 2). Конечно, теории можно интерпретировать по-разному, и при одних интерпретациях они могут быть несоизмеримы, а при других — соизмеримы. Тем не менее имеются такие пары теорий, которые в своей обычной интерпретации оказываются несоизмеримыми в обсуждаемом здесь смысле. Примерами являются: классическая физика и квантовая теория; общая теория относительности и классическая механика; физика механических совокупностей гомеровской эпохи и субстанционалистская физика до-сократиков.
  119. Существуют формальные критерии: линейная теория выглядит предпочтительнее по сравнению с нелинейной, так как в первой получать решения легче. В этом состоял один из главных аргументов против нелинейной электродинамики Ми (Mie), Борна и Инфельда. Этот аргумент использовался также против общей теории относительности до тех пор, пока разработка быстродействующих компьютеров не привела к значительному упрощению числовых вычислений. Или: логически «последовательную» теорию следует предпочитать непоследовательной (на этом основании Эйнштейн предпочитал общую теорию относительности другим подходам). Теория, использующая много рискованных аппроксимаций, для того чтобы прийти к «своим фактам», выглядит менее правдоподобной, чем теория, прибегающая к небольшому числу осторожных аппроксимаций. Другим критерием может быть количество предсказанных фактов. Неформальные критерии обычно требуют согласования с фундаментальной теорией (с принципом относительности, с фундаментальными квантовыми законами) или с метафизическими принципами (такими, например, как эйнштейновский «принцип реальности»).
  120. Взять, например, простоту или логическую стройность (coherence): почему логически внутренне согласованную (coherent) теорию следует предпочитать менее согласованной? С первой труднее работать, вывод предсказаний в ней обычно более сложен, и если дьявол действительно создатель этой земли и является врагом учёных (трудно представить — почему, но допустим, что это так), то он будет пытаться запутать их таким образом, чтобы простота и логическая стройность перестали служить надёжными ориентирами.
  121. Столкновение между требованием непротиворечивости, с одной стороны, и требованием соответствия экспериментальным результатам — с другой, играло значительную роль в дискуссиях по поводу интерпретации квантовой теории.
  122. Более подробно об этом см. Г. Муневар [125].
  123. Леви-Стросс ([115], рус. пер., с. 125) отрицает, что миф, «будучи продуктом «мифотворческой способности» человека, отворачивается от реальности». Он видит в нём подход к истолкованию природы, дополняющий науку и отличающийся «замкнутостью», в то время как учёный изобретает новые процедуры для получения новых результатов. Конфликт между результатами науки и мифом никогда не может возникнуть, поэтому вопрбс об их сравнительных достоинствах не встает. Некоторым критикам-марксистам дело представляется иначе. Так, М. Godelier ([84]) полагает, что миф «большое количество объективных данных преобразует в «воображаемое» объяснение реальности», причём «объективными данными» являются данные науки. Таким образом, наука обладает превосходством.
  124. См. прим. 14 в первой части.
  125. Представители среднего класса белых христиан (либералы, рационалисты, даже марксисты) испытали большое удовлетворение, когда наконец открыли индейцам некоторые изумительные возможности великого общества, в котором жили сами, и были страшно обижены их прохладной реакцией. Но почему индейцы, которые никогда не пытались навязывать свою культуру белому человеку, должны испытывать благодарность за то, что им навязывают культуру белых? За что должны они быть благодарны белому человеку, который отнял у них материальные богатства, занял их землю и их жизненное пространство, а теперь стремится подчинить их мышление?
  126. Между прочим, христианские миссионеры гораздо лучше осознавали внутреннюю рациональность «варварских» форм жизни, нежели их научные потомки, и в гораздо большей мере были гуманистами. В качестве примера читатель может познакомиться с деятельностью Лас Касаса, охарактеризованной в работе [87].
  127. Профессор Агасси (см. часть третья, гл. 1) истолковал этот отрывок как утверждение о том, что евреи должны возвратиться к традициям своих предков, что американские индейцы должны возродить свои старые обычаи, включая танцы дождя, и критикует «реакционный» характер этого утверждения. — Реакционный? Такая характеристика говорит о том, что путь науки и техники не был ошибочным, а это и есть дискуссионный вопрос. В ней содержится также предположение о том, что танцы дождя неэффективны, но кто это проверял? Кроме того, я не утверждаю тех вещей, которые приписывает мне Агасси. Я не утверждаю, что американские индейцы (например) должны возродить свои старые обычаи, а говорю л ишь о том, что те, кто пожелал бы это сделать, должны иметь для этого возможность, потому, во-первых, что в условиях демократии каждый может жить так, как считает для себя удобным, и потому, во-вторых, что нет столь совершенной идеологии и столь совершенного способа жизни, которые не могли бы ничего почерпнуть для себя из сравнения с альтернативами.
  128. У Плутарха в «Жизни Солона» мы находим следующий рассказ: «В это время Феспид со своей труппой начал вводить преобразования в трагедию и новизной увлекал народ, но состязания между трагиками ещё не были введены, Солон по-своему характеру любил слушать и учиться, а в старости у него ещё больше развился вкус к безделью, забавам и, клянусь Зевсом, даже к попойкам и к музыке. Он пошел смотреть Феспида, который, по обычаю древних, сам был актёром. После представления Солон обратился к нему с вопросом, как не стыдно ему так бесстыдно лгать при таком множестве народа. Феспид отвечал, что ничего нет предосудительного в том, чтобы так говорить и поступать в шутку. Тогда Солон сильно ударил палкой по земле и сказал: «Да, теперь мы так хвалим эту забаву, она у нас в почёте, но скоро мы найдём её и в договорах» ([131], с. 187). Так началась «длительная вражда между поэзией и философией» (Платон, Государство 607b6), то есть между теми, кто все рассматривал в терминах истинности и ложности, и представителями иных традиций.
  129. См. Г. Кэймен [105].
  130. Могу ли я использовать термин «истина», когда оспариваю его некритическое использование? Могу, конечно, как можно пользоваться немецким языком для того, чтобы объяснять недостатки немецкого языка по сравнению с латинским, обращаясь к немецкой аудитории.
  131. Правила рациональной науки, утверждают либеральные интеллектуалы, не связаны с какими-то специальными интересами. Они «объективны» в том смысле, что подчёркивают ценность истины, разума, и так далее, которые не зависят от желаний и интересов каких-то групп. Проводя различие между значением некоторого правила или требования и тем фактом, что какие-то правила или требования принимаются критическим рационализмом, пытаются создать впечатление, будто совершён переход от групповой идеологии к какой-то независимой идеологии. Но групповая идеология остаётся таковой даже в том случае, если её так не называют. Требования, защищаемые рационалистами, и понятия, которые они используют для того, чтобы высказываться «объективно», а не во имя сэра Карла Поппера или профессора Герарда Радницки, не следует больше принимать во внимание. Они вынуждены говорить так, чтобы привлечь более широкую аудиторию, чтобы сохранять видимость либерализма, к тому же рационалисты всегда были мало чувствительны к тому, что можно назвать «экзистенциальными» качествами жизни. Их «объективность» нисколько не отличается от «объективности» колонизаторов, которые, прочитав одну-две книги, теперь обращаются к туземцам не от имени короля, а от имени Разума или от имени «объективности» армейского сержанта. Последний теперь не орет на них: «Слушайте меня, собаки! Я хочу, чтобы вы сделали это, и спаси вас Бог, если вы в точности не исполните моё приказание!», а обращается ласково: «Мне кажется, вы должны сделать это»… В любом случае приходится подчиняться требованиям и идеологии говорящего. Ситуация ещё больше проясняется, если мы посмотрим на то, как спорят рационалисты. Они постулируют некоторые «истинные» и «объективные» методы. Если необходимые понятия и методы известны всем участникам спора, то ничего другого не требуется. Спор будет протекать в установленных рамках. Но если представители одной из сторон не знают этих методов или используют свои собственные методы, то они должны быть обучены, то есть их не принимают всерьёз до тех пор, пока их методы не совпадут с методами рационалистов. Аргументация носит групповой характер, и рационалист считается мастером.
  132. Плохое знакомство обоснованными школьными учениями помогло Галилей в его исследованиях. Невежество помогло другим людям признать результаты этих исследований, несмотря на то что они сталкивались с серьёзными трудностями концептуального и эмпирического характера. Это показано в Главе 9–11 и добавлении 2 ПМ.
  133. Интересно, что требования новой экспериментальной философии, появившиеся в XVII столетии, устраняли даже не гипотезы или методы, но сами явления, неподлинность которых якобы была доказана впоследствии научным исследованием: парапсихические явления и явления, выражавшие гармонию между микро- и макрокосмом, зависят от состояния сознания (и в случае долговременных явлений — от состояния общества), были устранены требованием обращаться к «непредубеждённому и нейтральному наблюдателю». Эти явления усиливаются при возбуждении и тесной корреляции духовных и материальных элементов. Они уменьшаются и почти исчезают, когда принимается аналитический подход или религия и теология отстраняются от изучения косной материи. Так научный эмпиризм устранил своего спиритуалистического соперника, устранил последователей Агриппы Неттесгеймского, Джона Ди, Роберта Флудда — не благодаря лучшему пониманию мира, существующего независимо от любых точек зрения, а прибегая к методу, не позволяющему возникнуть «спиритическим» эффектам. Он устранил такие эффекты, а затем описал обедненный таким образом мир так, как будто никакого изменения не произошло. Яков I, который с духами чувствовал себя неуютно, мог только приветствовать такое развитие, и у нас есть основания предполагать, что «учёные» нуждались в королевском покровительстве, чтобы соответствующим образом регламентировать свою науку. Именно в этом свете следует рассматривать изменение позиции Бэкона по отношению к магии, см. Ф. Йетс [155].
  134. Многочисленные примеры см. в работе Р. Юнгка [104].
  135. Это буквально так и есть. Когда представитель BBC захотел взять интервью у некоторых Нобелевских лауреатов, они отказались от этого, заметив, что никогда не изучали астрологию и не имеют представления о деталях. Однако это не удержало их от публичного поношения астрологии. В случае с Великовским ситуация была точно такой же. Многие из тех учёных, которые пытались воспрепятствовать опубликованию первой книги Великовского или которые выступили против неё сразу же после публикации, не прочли ни одной страницы из этой книги и опирались на сплетни или изложения в газетах. Такова суть дела. См. А. Де Грация [21], а также статьи в сборнике [2]. Абсолютная уверенность, как правило, шествует рука об руку с абсолютным невежеством.
  136. Дж. Нельсон [126], с. 26 и далее; [127], с. 421 и далее. Многие научные исследования, важные для нас в данном случае, были описаны в работе Л. Уатсон [150]. Большая часть этих исследований без критического анализа была отброшена ортодоксальным научным мнением.
  137. Это обнаружено Г. С. Барром. См. ссылку в: Уатсон [150].
  138. С. Тромп [148], с. 243. Статья содержит обзор работ, начатых по инициативе Пиккарди, который длительное время проводил исследования причин определённых нерепродуктивных физико-химических процессов, происходящих в воде. Некоторые из этих причин были связаны со вспышками на Солнце, другие — с фазами Луны. Ссылки на подобные внеземные стимулы редко встречаются в работах учёных, а соответствующие проблемы «часто забываются или отбрасываются» (с. 239). Однако, «несмотря на упорное сопротивление ортодоксальных учёных, среди более молодых учёных в последние годы проявляется к этому все больший интерес» (с. 245). Возникли специальные исследовательские центры, такие как Биометеорологинеский исследовательский центр в Лейдене и Стэнфордский исследовательский центр в Калифорнии, которые изучают то, что когда-то называлось влиянием небес на землю, и обнаруживают корреляции между органическими и неорганическими процессами и Луной, Солнцем, планетами. В статье Тромпа содержится обзор и обширная библиография. Биометеорологический исследовательский центр периодически публикует списки публикаций (монографий, отчётов, статей в научных журналах). Работа Стэнфордского исследовательского центра и связанных с ним учреждений освещается в [124].
  139. Г. Пиккарди [130].
  140. см. [149], с. 113 и далее.
  141. С. Тромп [148].
  142. Г. Пиккарди [130].
  143. Ф. А. Браун [12], с. 510 и далее.
  144. Ф. А. Браун [13], с. 285. Это явление может быть обусловлено также синхронизмом, см. К. Г. Юнг [103], с. 419 и далее.
  145. См. Н. Герц [96], а также соответствующие отрывки из собрания сочинений Кеплера. Кеплер возражал против тропической астрологии, но сохранял звездную астрологию, хотя и только для масштабных явлений, таких как войны, эпидемии, и так далее.
  146. Возражение, ссылающееся на свободу воли, не ново, его высказывали ещё отцы Церкви.
  147. Об астрологии см. ПМ.
  148. См. ПМ.
  149. Дополнительные примеры приведены в ПМ.
  150. Ученых, учителей, врачей следует контролировать, когда они работают с людьми, однако они требуют особого внимания, когда их приглашают для решения индивидуальных или семейных проблем. Каждому известно, что водопроводчики, плотники, электрики далеко не всегда правы и что за ними нужен глаз да глаз. Мы сравниваем разные фирмы, выбираем ту, предложения которой кажутся нам наиболее подходящими, и проверяем каждый шаг её работников. Но то же самое верно и для «более высоких» профессий: человек, который обращается к юристу, метеорологу, банкиру, не может полагаться на них полностью, иначе он рискует столкнуться с ещё более серьёзными проблемами. Все это достаточно хорошо известно. Однако представители некоторых профессий все ещё оказываются вне подозрений. Многие люди доверяют врачу или учителю так, как в прежние времена они доверяли священнику. Однако врачи ставят ошибочные диагнозы, выписывают вредные лекарства, делают ненужные операции отчасти в силу своей некомпетентности, невнимательности, а отчасти вследствие базисной идеологии медицинской профессии, сформировавшейся как следствие научной революции. Медицина имеет дело лишь с отдельными сторонами человеческого организма, но стремится охватить все одними и теми же методами. Скандалов в связи со случаями неправильного лечения стало так много, что теперь уже сами врачи советуют пациентам не полагаться на отдельный диагноз и проверять его посредством консультаций с другими врачами. Но эти консультации не должны ограничиваться представителями медицинской профессии, ибо проблема может заключаться не в некомпетентности отдельного врача или группы врачей, вопрос может касаться некомпетентности научной медицины в целом. Как каждый пациент должен проверять поставленный ему диагноз, так и каждая группа людей и каждая традиция должны иметь возможность оценивать проекты, навязываемые им правительством, и отвергать их, если они им не нравятся.

    В случае с учителями ситуация обстоит ещё хуже. Хотя имеется возможность установить правильность медицинского диагноза, у нас все ещё нет средств оценить эффективность так называемого обучения. Можно оценить чтение, письмо, знание арифметики и важных фактов. Но что думать о подготовке, которая превращает людей во второразрядных экзистенциалистов или философов науки? Что должны мы думать о нелепостях, пропагандируемых нашими социологами, или о мерзостях, выдаваемых за «продукцию» наших художников? Они могут безнаказанно всучивать нам свои идеи до тех пор, пока учащиеся не смогут выбирать себе учителей так, как начали выбирать себе врачей пациенты. Во всех случаях совет один: обращайся к специалистам, но никогда не доверяй им полностью.

  151. В XV, XVI и XVII столетиях ремесленники подчёркивали конфликт между их конкретным знанием и абстрактным знанием схоластов. «Посредством практики, — писал Бернард Палисси (цит. по: П. Росси, [140], с. 2; в книге содержится много подобных высказываний и дан тщательный анализ ситуаций, в которых они возникали), — я доказываю, что теории многих философов, даже самых древних и знаменитых, во многих отношениях ошибочны». Опираясь на практику, Парацельс показал, что медицинские познания травников, местных врачевателей, колдунов превосходили знания научной медицины того времени. С помощью практики мореплаватели опровергли космологические и климатологические представления схоластов. Интересно, что с тех пор ситуация не слишком изменилась. «С помощью практики» иглоукалыватели и травники показывают, что они могут диагностировать и излечивать заболевания, проявления которых научная медицина признает, но понять и излечивать их не может. «С помощью практики» Тур Хейердал опроверг научные убеждения относительно возможностей мореплавания и качеств судов (см. [97], с. 120, 155, 156, 122, 175, 261, 307 и так далее по поводу судов из папируса). «С помощью практики» медиумы производят эффекты, которые не втискиваются в научное мировоззрение и подвергались осмеянию до тех пор, пока несколько отважных учёных не исследовали их и не доказали их реальность. [Даже такие солидные научные учреждения, как Американская ассоциация для развития науки, теперь воспринимают их всерьёз и оказывают институциональную поддержку (признавая организации, занимающиеся изучением парапсихическихявлений)]. Появление современной науки не устранило напряжённых отношений между вненаучной практикой и школьными мнениями, а лишь придало им иное содержание. Школьное мнение теперь воплощено не в Аристотеле, и даже не в каких-то конкретных авторах. Оно представляет собой тело учений, методов и экспериментальных процедур, претендующих на то, что только они способны дать надёжный способ получения истины, и неизменно обнаруживающих ошибочность своих притязаний (хотя способы маскировки, упомянутые выше, затрудняют обнаружение главных ошибок).
  152. Об этой и смежных областях см. Р. Ходсон [98].
  153. Обзор см. в Дж. Митчелл [124].
  154. См. главы 1 и 2 работы Леви-Стросса «Первобытное мышление» (В русском переводе — главы «Наука конкретного» и «Логика тотемических классификаций» второй части. — Прим. ред.). Медики, работавшие вместе с племенными целителями, часто восхищались широтой их взглядов, знаниями и способностью быстро схватывать суть новых для них методов (например, рентгеновских лучей).
  155. См. Главу 4 ПМ.
  156. Э. Андерсон [5].
  157. См. «Путешествие на Кон-Тики» (1950) и «Ра» (1972) Тура Хейердала, особенное. 120, 122, 153, 132, 175,206, 218, 259 последней книги относительно судоходных качеств судов из папируса и конструкции плотов.
  158. Бинфорд и Бинфорд [9], с. 328. См. также работу Маршалла Салинса.
  159. У Гесиода, который сохранил следы более ранних этапов мышления, законы начинают существовать (под руководством Зевса) и являются результатом баланса борющихся сил (титаны в цепях). Они — итог динамического равновесия. В XIX веке законы считали вечными и абсолютными, то есть не обусловленными равновесием взаимно ограничивающих друг друга сущностей. Космология Гесиода далеко опередила науку XIX столетия.
  160. «Диалого двух главных системах мира» [80], с. 423. Подробности см. в главах о Галилее в ПМ.
  161. Многие из них стали теперь учёными или инженерами. Джонни Согон сейчас профессор математики в университете Иллинойса, Генрих Айхорн (который также подписал анти-астрологическую энциклику, упоминаемую выше) — директор обсерватории в Нью Хавене, Гольдбергер — советник по электронике, а Эрих Янч, который встречал членов нашего кружка в астрономической обсерватории, стал научным диссидентом, пытающимся использовать старые традиции для новых целей.
  162. Отто Молден, брат издателя Фрица Молдена, в течение многих лет был энергичным организатором и руководителем общества.
  163. ПМ, с. 75 об аппроксимациях ad hoc.
  164. Я вспоминаю, что важную роль при этом сыграл ответ Рейхенбаха на истолкование относительности Динглером: Динглер исходил из того, что могло быть получено посредством простых механических операций (например, преобразованием Евклидовой плоскости), а Рейхенбах указывал на то, каким образом реальная структура мира могла бы изменить результаты этих операций в целом. Верно, конечно, что подход Рейхенбаха можно было бы интерпретировать как более эффективную машину для предсказаний, и он произвел на меня впечатление только потому, что я не склонился к такой интерпретации. Это говорит о том, до какой степени действенность аргументов зависит от иррациональной смены позиций.
  165. См. ПМ, с. 230.
  166. Подробности см. в разделе 7 части первой данной книги.
  167. Мои замечания об этих статьях см. в книге [68].
  168. См. мою рецензию на работу Крафта [36], с. 319 и далее, особенно с. 321, параграф второй. См. также ссылки в «Логике научного открытия» Поппера.
  169. Гегельянство Бома я рассмотрел в сочинении «Против метода», которое было опубликовано в четвёртым томе «Minnesota Studies for the Philosophy of Science» (1970 год).
  170. Поппер однажды заметил (в дискуссии, состоявшейся в Миннесотском центре по философии науки в 1962 году), что пример броуновского движения является ещё одним вариантом примера Дюгема (относящимся к конфликту между конкретными законами, такими как законы Кеплера, и общими теориями, такими как теория Ньютона). Отклонения от законов Кеплера в принципе наблюдаемы («в принципе» здесь означает «при данных законах природы»), в то время как микроскопические отклонения от второго закона термодинамики наблюдать нельзя (измерительные инструменты испытывают те же самые флуктуации, что и измеряемые объекты). Здесь мы не можем обойтись без альтернативной теории.
  171. В 1960 году я читал рукопись книги Куна и тщательно обсуждал её с Куном.
  172. См. «Ответ на критику» [39].
  173. см. [43].
  174. [44] (в двух частях).
  175. Примером может служить статья профессора Росси «Герметизм и рациональность в научной революции» [141]. Профессор Росси питает безответную любовь к рационализму. Любви много, но мало понимания. Философы и историки, которых критикует Росси, привели множество тщательных аргументов в поддержку своей точки зрения. Их статьи содержат эти аргументы, результаты аргументов и иногда — яркие и краткие итоги этих результатов. Профессор Росси осознает эти яркие итоги, но, по-видимому, не способен осознать аргументов. Кроме того, он отвергает эти итоги не потому, что у него есть собственные аргументы, а потому, что они ему не нравятся или кажется, что не нравятся, ибо даже в области собственных вкусов он чувствует себя неуверенно. На с. 266 он говорит о «неоромантическом восстании против науки» и явно осуждает его. Но на с. 247 он выражает сожаление по поводу того факта, что моя интерпретация Галилея была воспринята «с энтузиазмом даже в Италии», подразумевая при этом, что итальянцы XX столетия лучше подготовлены для понимания духа Галилея, чем жители Вены. Типично романтическая идея!
  176. В другом месте Вы говорите: «нет ссылок на нацизм, фашизм и даже на Гражданскую войну в Испании, не упомянут расизм». Верно. Я не упомянул также о фарсе. Почему? Потому, что не хватило места, и потому, что эти темы вряд ли бы что-либо добавили к моей главной теме — эпистемологическому анархизму. Конечно, Вы считаете, что иррационализм и анархизм взаимосвязаны и ведут ко всем этим вещам (даже к Освенциму, как Вы выразились в одном разговоре в Германии). Вы предполагаете, что автор, рекомендующий анархизм, осознает эту опасность и обязан её обсудить. С этим можно было бы согласиться, если бы рационализм был совершенно свободен от опасностей подобного рода. Но ведь это не так, и далеко не так. Беспощадная сила разума гораздо легче соединяется с антигуманными идеями, нежели изменчивые процедуры анархизма. Робеспьер был рационалистом, а не анархистом; инквизиторы XVI–XVII столетий, отправившие на костер десятки тысяч жертв, были рационалистами, а не анархистами; Урбах, который нашёл несколько весьма изощренных аргументов в защиту утончённого расизма, является рационалистом, и даже критическим рационалистом. Трагедия Гражданской войны в Испании была обусловлена не наличием анархистов, а тем, что, будучи в большинстве, они отказались сформировать правительство и отдали власть более «рациональным» политикам. Не следует забывать, что выражение «страх божий» появилось в Греции только после того, как Ксенофан заменил богов Гомера более рациональным понятием Бытия, которое предшествовало чудовищному Единому Парменида, и это изменение отношения к Богу было непосредственным следствием появления рационализма. Если бы я обладал Вашим талантом к обобщениям, я сказал бы, что рационалисты гораздо более склонны к сооружению концлагерей, нежели анархисты, которые, в конце концов, выступают против всех видов подавления, включая и подавление разума. Не рационализм, не закон и порядок сдерживают жестокость, а «нерассуждающий порыв человеческой доброты», как выразился Джордж Линкольн Барр в письме к А. Д. Уайту, который исчезновение охоты на ведьм пытался связать с ростом рационализма. «Но доброта является иррациональной силой».
  177. Надеюсь, в отличие от Вас читатель не будет введён в заблуждение моей высокой оценкой политиков левого толка. Я ценю их не за то, что они левые, а за то, что они являются как мыслителями, так и политиками, как теоретиками, так и деятелями, а также за то, что их опыт деятельности в этом мире придал их философии реалистичность и гибкость. Не моя вина, что справа или даже в центре нет сопоставимых с ними фигур и что интеллектуалы, за исключением одного Гегеля, довольствовались восхвалением или разрушением воздушных замков друг друга. Опираясь на свои основания выбора, я мог бы также указать на великих религиозных деятелей, например на отцов Церкви. В некоторых ранних своих работах я давал высокую оценку Святому Иерониму, Тертуллиану (великолепный ум!), Святому Августину, Святому Афанасию и другим. Даже Боссюэ далеко превосходит нынешних профессиональных бумагомарателей, которые превозносят «идеи», но почти ничего не могут сказать о страхах и потребностях души и тела.
  178. Ром Харре ([90], с. 295) выражает аналогичное недовольство: «Говоря о женщинах, о друзьях и коллегах, вообще о каждом, кто иначе смотрит на вещи, он демонстрирует явное пренебрежение… Профессор Фейерабенд считает, что он, как и другие великие люди, такие как Галилей, имеет право высказывать обидные замечания в адрес тех людей, которые не имеют возможности себя защитить. Действительно, профессор Фейерабенд, видимо, придерживается мнения о том, что успех и власть приходят к тем, кто пренебрегает непротиворечивостью и истиной в стремлении к собственным удовольствиям». Весьма трогательно, но какое отношение это имеет к моей книге? Высказано два комментария: один — относительно стиля, другой — по поводу содержания. Взглянем на второй, чтобы потом оценить первый. Харре считает, что я поддерживаю политический анархизм; я явным образом отвергаю его (см. текст выше и прим. 192 главы 2). Харре утверждает, будто я «осуждаю» Лакатоса за его «приверженность рациональным критериям выбора», в то время как я критикую его за неспособность его философии дать такие критерии. Харре утверждает, будто я (и Галилей) претендую на «вседозволенность», в то время как я считаю, что действия любого человека — учёного, епископа, политика, актера — должны получать демократическую оценку. Харре утверждает, будто я выступаю за противоречивость, в то время как я говорю о том, что рационалист не может избежать противоречий. «Я вовсе не намереваюсь заменить одно множество общих правил каким-то другим множеством», — говорю я на с. 52 ПМ. Бесполезно! Харре внушает, будто я «стремлюсь к собственным удовольствиям», в то время как я хочу устранить идеологическую и финансовую эксплуатацию простых граждан со стороны небольшой группы жадных до денег интеллектуалов (см. главу 2, прим. 196, а также раздел 4 главы 3). Между прочим, это последнее обвинение, с которым я встречаюсь снова и снова, является наиболее интересным. Оно выражает забавное отношение к удовольствию: тот факт, что я выступаю за удовольствие, по-видимому, свидетельствует против меня. Совершенно очевидно, что в столкновении Истины с Удовольствием Истина рассматривается как нечто более важное. Но почему? Ответа нет. Обнаруживается также, что интеллектуалы испытывают «беспокойство» всякий раз, когда возникает хотя бы малейшая угроза того, что их привилегии будут ликвидированы и их уравняют с другими гражданами. Что же я, в конце концов, предлагаю? Я призываю к тому, чтобы интеллектуалов использовали, ценили, оплачивали, но не позволяли им кроить общество по их образцам. Если это угнетение, то пусть кто-то другой предложит что-то лучшее. Во всяком случае, способность к чтению у Харре ещё не очень хорошо развита. Теперь можно перейти к вопросу о стиле. Как и в случае с Агасси, я затратил много времени, пытаясь найти то место, где я «пренебрежительно отзываюсь о женщинах, друзьях и коллегах и вообще о каждом, кто иначе смотрит на вещи». Я не нашёл такого места. Или я слеп, или он страдает галлюцинациями? Должно быть, второе, если учесть его неспособность понять написанное мной и то обстоятельство, что не так давно он пытался сравнивать стиль Поппера со стилем GBS. Неудивительно, что я должен казаться ему защитником «вседозволенности».
  179. Я с энтузиазмом приветствовал поправку Баумана, рекомендующую наложить вето Конгресса на предоставление Национальному научному фонду дополнительных грантов сверх 14 000, выделяемых каждый год. Учёные были очень расстроены тем фактом, что поправка прошла через палату представителей, и директор Национальной академии мрачно говорил о тоталитарных тенденциях. Хорошо оплачиваемый джентльмен, по-видимому, не понимает, что тоталитаризм означает власть немногих над многими, в то время как поправка Баумана имеет совершенно иное направление: она предлагает проверять, что немногие делают с миллионами общественных денег, которые выделяются в их распоряжение в тщетной надежде на то, что общество когда-нибудь получит от этого пользу. Учитывая нарциссический шовинизм науки, такая проверка кажется вполне разумной. Конечно, её следует распространить и за пределы узких рамок Национального научного фонда: каждый факультет государственного университета должен тщательно контролироваться, чтобы его члены не расходовали общественные средства на собственные фантазии под видом философских, психологических, социологических «исследований».
  180. Такую позицию часто можно встретить у Галилея. Он спорит только со своими последователями-математиками и выражает крайнее презрение по отношению к математически необразованной «черни» (его собственное слово).
  181. Здесь вспоминается история американских индейцев. Первая волна завоевателей пришла, что обратить их в рабов и «научить христианским обрядам», как можно прочитать в булле Александра VI, обращённой к новым островам и новому континенту. Вторая волна завоевателей порабощает их и учит христианству иного рода. Теперь у них отбирают все материальные ресурсы и почти целиком уничтожают их культуру. «И это правильно, — говорят рационалисты, — ибо все это были иррациональные предрассудки».
  182. Глядя на сотни неулыбчивых и зашоренных молодых людей, непреклонно следующих по пути Разума (критического или догматического разума — разницы нет никакой), я спрашиваю себя, что это за культура, которая восхваляет и ценит вот такое убийство душ, с отвращением отворачиваясь в то же время от убийства тел? Но душа не важнее ли тела? Не должны ли наши «учителя» и наши «интеллектуальные лидеры» подвергаться такому же или даже более суровому наказанию, какому подвергаются индивидуальные и коллективные убийцы? Не следует ли виновных учителей преследовать с той же энергией, с которой преследуют восьмидесятилетних нацистов? Не являются ли некоторые из так называемых «лидеров человечества — Христос, Будда, Святой Августин, Лютер, Маркс — нашими величайшими преступниками (в отличие от Эразма, Лессинга или Гейне)? Все эти вопросы отбрасываются небрежным «конечно», закрепляя стандартные реакции вместо того, чтобы заставить нас думать.
  183. За исключением удивительной книги Ханны Аренд об Эйхмане и о банальности зла. См. также начало раздела 11 части 2 настоящей книги.
  184. Эрнст Геллнер [81]. Мой ответ впервые был опубликован там же, в «British Journal for the Philosophy of Science», т. 27, 1976 [61]. Я внёс некоторые изменения и добавил несколько строк в разных местах.
  185. ПМ, с. 47.
  186. Там же, с. 69.
  187. Об использовании гипотез ad hoc см. ПМ, с. 177 и 105; о плюрализме теорий: с. 68; о контриндукции: гл. 6; о «попятных движениях»: с. 153; о связи с влиятельными идеологиями: с. 191, или с другими опровергнутыми теориями, с. 144; об использовании политической власти для выживания «научно несостоятельных» теорий: с. 66; о пренебрежении трудными проблемами, Добавление два и так далее. См. также моё сравнение логических и антропологических методов при открытии методологических правил, с. 254.
  188. ПМ, с. 275, «фиксированные и универсальные правила». Следовательно, ссылка Геллнера на правила решения квадратных уравнений (с. 334) не имеет отношения к делу (и этот пример является гораздо более сложным, чем ему представляется). Кроме того, разговоры о том, что он называет своим «собственным видением проблемы», как раз и показывают, как плохо он меня понимает: между нами здесь разницы нет.
  189. Геллнер несправедлив к Попперу, связывая эти незрелые ранние работы с «попперианским движением» (с. 332). Верно, в этих статьях выражается некоторая признательность Попперу, но это лишь дружеские жесты, а не реальные утверждения (я упоминаю также друзей моей дочери). Конечно, некоторые высказывания звучат совершенно в попперианском духе, но лишь для того, кто читал только Поппера, но они восходят к Миллю, Маху, Больцману, Дюгему и, прежде всего, к Витгенштейну. Да, в своей книге я иногда подшучиваю над Поппером [«браню его», как говорит Геллнер (с. 332), будучи неспособен отличить насмешку от агрессии], но только чтобы подразнить Лакатоса (с. 8), который должен был, как предполагалось, ответить на мою книгу и который был увлечен Поппером, а не благодаря впечатлению, «произведённому работой мастера» (там же, действительно «мастера!»).
  190. Это изменение было вызвано беседами на семинаре профессора фон Вайцзекера в Гамбурге, в 1965 году. Профессор фон Вайцзекер дал подробный анализ копенгагенской интерпретации и показал, как её можно применять для решения конкретных проблем. Я настаивал на той точке зрения, что теория скрытых параметров нужна для увеличения эмпирического содержания ортодоксальной концепции, когда вдруг внезапно понял, насколько бесплодна такая позиция перед лицом конкретного исследования.
  191. Геллнер утверждает, что социальные следствия рационализма (или иррационализма) являются для меня чем-то «побочным» (с. 339). Совсем наоборот! Для меня именно демократия, право людей устраивать свою жизнь так, как они считают нужным, находится на первом месте, а «рациональность», «истина», как и все другие изобретения наших интеллектуалов, — на втором. Между прочим, в этом заключается главная причина того, почему я Милля предпочитаю Попперу и почему у меня вызывает лишь презрение показная скромность наших критических рационалистов, которые клянутся в своей преданности «свободе» или «Открытому обществу», но сразу же встают на дыбы, как только кто-то начинает выражать желание жить в соответствии с традициями своих предков.
  192. Я ясно заявил: «Моё намерение состоит не в том, чтобы одно множество общих правил заменить другим, я хочу, скорее, убедить читателя, что у всякой методологии, даже самой наглядной, есть свои пределы» (с. 52, курсив мой). Однако это не помешало Геллнеру объявить «бесцельную пролиферацию точек зрения» (с. 340) моей позитивной программой и противоречащие этому отрывки либо скрытыми противоречиями моих рассуждений, либо моими «шутливыми выходками» (с. 338). На первый взгляд может показаться, будто Геллнер вносит интересный вклад в искусство риторики: допустим, вам предложили написать рецензию на книгу, основное содержание которой выходит за рамки вашей компетенции (с. 334). Вы концентрируете внимание на «оставшейся части книги» (там же), говорите, что она «представляет некоторый интерес» (там же), и выдергиваете из неё некоторые утверждения. Затем вы приводите эти утверждения в некоторую систему, упорядочиваете их в последовательность (с. 333) и добавляете некоторые аргументы, показывающие, что вы действуете рационально. Если аргументы и надерганные утверждения противоречат содержанию книги, вы обвиняете автора в непоследовательности. Если автор не является вашим академическим приятелем, но, тем не менее, позволяет себе шутить, вы можете объяснить конфликт, сославшись на его «шутовство». Вот так, ничего не понимая в прочитанной книге, вы можете написать на неё серьёзную и даже остроумную рецензию. К сожалению, Геллнер не очень хорошо понимает, что он делает. Он полагает в основном, что создаёт откровенную рациональную критику. Поэтому мы не можем похвалить его за риторическое мастерство, ибо оно теряет смысл вследствие его неспособности понять то, что он читает.
  193. Следовательно, мою позицию нельзя представлять так, будто из неё следует, что «почти все может содержать какую-то истину» (с. 335). Мысль Геллнера о том, что «эпистемологические теории… дают нам некоторое понимание того, каким образом осуществлять выбор из нескольких стилей мышления» (с. 336), также не даёт решения головоломки, ибо каждый «стиль мышления» будет иметь, конечно, свою собственную эпистемологию (см. ПМ, с. 253). Однако принцип, утверждающий, что «культура, подвергающая свой когнитивный капитал проверке со стороны арбитров, которые не находятся под своим собственным контролем», превосходит культуру, которая «не делает этого» (с. 336), заставил бы нас предпочесть культуру оракулов культурам с научными экспериментами.
  194. Геллнер выражает «скептическое отношение к таким подлинно удивительным достижениям» (с. 242), и это вполне понятно, ибо он не знаком с соответствующей литературой. Он знает лишь, что большинство его читателей разделяет его скептицизм и примет его утверждение. Если бы он ещё осознавал, что их скептицизм обусловлен такой же неграмотностью, то мы могли бы поздравить его с умелым использованием тонкого риторического приёма: если ваш оппонент затрагивает вопросы, о которых ваши читатели ничего не слышали, то полезно действовать так, как будто этих вопросов вовсе не существует и ваш оппонент просто красноречиюет. Однако Геллнер полагает, что обладает полной информацией, поэтому здесь мы имеем дело не с софистической риторикой, а с невежеством — простым и чистым.
  195. Типичный пример: на с. 63 я защищаю пацифизм дадаистов и говорю, что я против насилия. На с. 188 я говорю, что политический, или эсхатологический, анархизм считает насилие необходимым. Геллнер (с. 340) соединяет эти два высказывания в одно и утверждает, будто я «непоследовательно соединяю» (прелестное словечко!) «мистику насилия» с «пацифистской позой», а это, в свою очередь, соединяется с «когнитивно-продуктивным паразитизмом». Хорошо мурлычет кошечка, но не думаете ли Вы, что нужно несколько более внимательно читать текст или попросить кого-нибудь разъяснить его Вам? Текст говорит о том, что насилие необходимо с точки зрения политического анархизма, и добавляет, что эту доктрину я отвергаю. Самое первое предложение моей книги называет политический анархизм «не самой привлекательной политической философией» (с. 37). На с. 188 я вновь отличаю свою точку зрения от политического анархизма. Но тщетно!
  196. ПМ, с. 189. Это расширение Геллнер приписывает «избытку темперамента» (с. 335), в то время как это естественный результат применения скептического метода (уравновешивать каждое суждение противоположным) к его собственному базисному принципу (все воззрения равно хороши). Здесь, как и во многих других случаях, Геллнер склонен объяснять точки зрения психологически, в то время как в действительности они являются результатом рас-суждений.
  197. Геллнер утверждает, что история и философия науки являются «сферой (моей) прфессиональной деятельности». Отнюдь нет, что будет счастлив подтвердить любой историк и философ науки. Кроме того, откуда он это узнал?
  198. Как и Геллнер, Ром Харре ([90]) говорит о «неуместной тенденциозности» моей книги. «Неуместной?» Это означает, что в ПМ не должно быть места «тенденциозности». Но ПМ не является научной книгой, это — памфлет, письмо к другу, который получал удовольствие от резкой полемики и был готов отвечать мне в соответствующем духе. Что же касается упрёков в «тенденциозности», то они означают лишь, что я не следую тенденции самого Харре осыпать похвалами робкие достижения умирающей профессии и писать в безликой и вялой манере (см. с. 130–131, пункт 4).
  199. Геллнер в своей цитате опустил отрывок, описывающий это отношение. Это свидетельствует о том, что его безграмотность имеет свойство изменяться. Иногда он не понимает тех слов, которые читает. В других случаях он понимает их очень хорошо и тогда искажает текст. Таким образом, он либо не понимает, либо лжет.
  200. Обвинение в когнитивно-продуктивном паразитизме можно предъявить самому Геллнеру. Кто такой паразит? Паразит есть мужчина или женщина, который что-то получает ни за что. Сегодня многие учёные и интеллектуалы являются паразитами именно в этом смысле. Они что-то получают — большие зарплаты, крупные гранты — ни за что. Не следует забывать о том, что только фракция исследователей и преподавателей, осевшая в государственных университетах и других финансируемых учреждениях, таких как Национальный научный фонд, выкачивает из общества большие средства. Даже практически ориентированные исследования осуществляются таким образом, что шансы на быстрое получение практических результатов уменьшаются: не разрабатываются успешные методы, природа которых с точки зрения теории неясна, вместо этого предпочитают заниматься теми подходами, которые дают «понимание», причём критерии понимания задаются самими исследователями. Это происходит, например, в области изучения раковых заболеваний. Альтернативные процедуры отвергаются без какой бы то ни было проверки — не потому, что они ошибочны, а потому, что они сталкиваются со столь же необоснованными убеждениями какой-то секты. Это приводит к прискорбным следствиям в области образования. Ценные традиции отброшены, жизнь людей выхолощена — не потому, что была доказана неадекватность этих традиций, а потому, что они расходились с фундаментальными допущениями науки и учёные обладали властью навязать свою идеологию почти каждому человеку. Таким образом, учёные и интеллектуалы паразитируют на нашем мышлении, и они будут делать это до тех пор, пока демократическое общество не поставит их на место. Именно это я и предлагаю. Я выступаю за тщательную проверку тех способов, которыми учёные тратят общественные средства, и тех учений, которые они навязывают молодёжи. Перспективные исследования нужно оценивать по достоинству, но их идеология не должна автоматически становиться частью образования (идеология тюремной охраны может быть превосходной, когда речь идёт о содержании заключённых, однако она совершенно не подходит в качестве основы общего образования). Принимая во внимание нарциссический шовинизм науки, такая проверка кажется более чем разумной. Конечно, описывать это положение дел как «когнитивно-продуктивный паразитизм» — задача социолога, однако и реакция Геллнера вполне понятна: реализация моего плана означает конец его комфортабельной жизни.
  201. Картоиз и Зухтинг [20]. Мой ответ [65] был опубликован в том же выпуске «Inquiry». Цифры в скобках относятся к страницам рецензии. Цифры в скобках, перед которыми стоит ПМ, ссылаются на страницы моей книги. КЗ — сокращённое обозначение авторов рецензии (Картойс и Зухтинг).
  202. Только что цитированный пассаж они могли заимствовать у архиреакционера Эрнста Геллнера, о котором они упоминают без малейшего смущения.
  203. «Расхождения между Черчиллем и Ллойд Джорджем… совершенно ничтожны и несущественны с точки зрения… абстрактного коммунизма… который ещё не созрел для практического… действия. Однако с точки зрения этого практического действия… эти различия очень, очень важны». (В. И. Ленин. Детская болезнь «левизны» в коммунизме [114], с. 99).
  204. Подробности см. в Главе 4.
  205. Не все пуритане мыслят столь узко, некоторые из них культивируют искусство риторики, не испытывая никаких сомнений.
  206. Эти правила придуманы софистами. Они были систематизированы Аристотелем в его «Топике». По-видимому, лишь немногим современным читателям известно, как их применять.
  207. В смысле КЗ (с. 262, 266, 290 и так далее): раздельное существование субъекта и объекта; необходимость обосновывать корреляции между ними; теория истины Тарского; теоретическая нагруженность наблюдений; методизм, то есть вера в универсальные и неизменные правила, которые извне налагаются на познание и гарантируют его «научность». Второстепенные черты будут упомянуты в дальнейшем.
  208. «Фейерабенд является законченным эмпириком» (с. 267); «настоящим эмпириком» (с. 266); «мы квалифицировали эпистемологическую позицию Фейерабенда как эмпиристкую» (с. 332) и так далее, и тому подобное.
  209. ПМ также свидетельствует о том, что такое заключение ошибочно: я не принимаю теоретической нагруженности (ПМ, с. 168 и ниже в данном примечании); правила методизма я рассматриваю лишь как специальный пример ограничений, влияющих на учёного (ПМ, с. 186, прим. 15, цитируемое КЗ); субъект-объектное истолкование познания я рассматриваю как весьма проблематичную попытку понять нашу роль в мире (ПМ, гл. 17); я отвергаю методологии, навязывающие науке правила, взятые со стороны, и рекомендую конкретное изучение способов развития науки (ПМ, с. 254, пункты 2, 5, 6, 7), а также «космологическую критику» методологий (ПМ, с. 208) и так далее. Взглянем несколько более внимательно на вопрос о теоретической нагруженности, который играет важную роль в моём портрете, созданном КЗ. Теоретическая нагруженность означает, что существует теоретическая нагрузка и нечто нетеоретическое, что принимает эту нагрузку, и этот груз содержится в каждом утверждении наблюдения. Я всегда выступал против этого тезиса во всех своих сочинениях, начиная с мой диссертации (1951 год) и заканчивая последним (в мягкой обложке) изданием ПМ. В [27] я предложил интерпретировать утверждения наблюдения исключительно в теоретических терминах; в статье «Проблема существования теоретических сущностей» [30] я показал, что идея теоретической нагруженности приводит к парадоксальным следствиям; в статье «Объяснение, редукция и эмпиризм» [34], упоминаемой в библиографии КЗ, я попытался объяснить «наблюдательную сердцевину» утверждений наблюдения психологически, то есть не ссылаясь на разделение в содержании утверждения или в природе объекта, в заметке «Наука без опыта» ([45]), перепечатанной в статье «Против метода» [46], которая также указана в библиографии КЗ, я усилил свою аргументацию против тезиса о теоретической нагруженности. Эта краткая заметка вызвала ярость Айн Рэнд (см. открытое письмо ко всем философам США от 3 апреля 1970 года и её статью [137] в «The Objectivist» за март 1970 года, которая во многом похожа на рецензию наших друзей-марксис-тов) и была кратко воспроизведена в ПМ, с. 267 и далее. КЗ испытывали, должно быть, очень сильное желание превратить меня в эмпирика, если не обратили внимания на столь явные свидетельства противоположного.
  210. Таким образом, верно, что «перед лицом крушения ме-тодологизма у эмпиризма остаётся одна альтернатива», а именно, скептицизм. Я не считаю скептицизм единственной альтернативой методологизма, но мои оппоненты так считают, поэтому крушение методологизма означает для них конец их деятельности.
  211. «Наша критика «Против метода», — пишут КЗ, — вращается вокруг убеждения в том, что все её основные проблемы порождены неосознанным «эмпиризмом» (с. 266, курсив мой). Они заметили, что я не защищаю эмпиризма. Однако непонимание косвенных аргументов (использование некоторой позиции для того, чтобы разгромить ее) и их погружённость в собственную идеологию оставляет им лишь один путь — утверждать, что я защищаю эмпиризм «неосознанно».
  212. «Нет сомнений в том, — пишут КЗ, — что Галилей действовал контриндуктивно» (с. 264).
  213. См. ПМ, с. 52 и далее: «Может возникнуть впечатление, будто я рекомендую новую методологию, которая заменяет индукцию контриндукцией… Такое впечатление было бы безусловно ошибочным. Моё намерение состояло не в том»… — продолжение цитируется КЗ, с. 256. См. также мою заметку в [61].
  214. Более общие замечания о таком способе аргументации см. мою заметку [61] в BJPS. Эти замечания опровергают также утверждение КЗ о том, будто я «избегаю выводить скептические следствия из тезиса о теоретической нагруженности».
  215. Пример: в главе 12 ПМ я кратко рассматриваю философию, которая придаёт смысл методам Галилея или делает их «рациональными», если воспользоваться менее нейтральным термином. Эта философия (а) рассматривает идеи в их развитии, а не как неизменные устойчивые сущности, парируя тем самым возражение против двусмысленности; она (б) отделяет друг от друга разные направления аргументации, не допуская трения между ними; она (в) принимает во внимание этапы развития противоречий между новыми идеями и материальными проявлениями старых идей, с одной стороны, и новыми идеями и признанными стандартами — с другой, устраняя тем самым неподходящую критику; и она (г) даёт краткое описание функции социальных сил. Эти социальные силы, говорю я, «не создают каких-либо новых аргументов» (ПМ, с. 155), однако они уменьшают трения, указанные в (б) и (в), и способствуют формированию новых теоретических объектов [в рецензии КЗ это различие между аргументами, являющимися частями теоретических объектов, и условиями, содействующими формированию этих объектов, превращается в «неспособность провести различие между необходимостью социальных факторов для развития теории и тем фактом, что они не влияют на создание самой теории» (с. 297)]. Точно также обстоит дело с несоизмеримостью. См. прим. 238 ниже. В своём анализе деятельности Галилея я стремился получить две вещи. (1) Я пытался указать границы эмпиризма (в смысле КЗ) и (2) я пытался предложить истолкование методов Галилея. Насколько я могу судить, главные исследователи методов Галилея (включая Клавелэна) пытались найти ключ, который помог бы им раскрыть «секрет Галилея» и указать конкретный способ научного исследования. Считалось, что этот ключ был философским: в Галилее видели то эмпирика, то платоника. У Клавелэна мы обнаруживаем попытку сделать руководящим понятие простоты. Инициаторы всех этих попыток не замечают «оппортунистического» характера исследований Галилея (о таком «оппортунизме» см. том Эйнштейна [143], с. 683 и сл.). Они не видят, что Галилей изменяет свой метод всякий раз, когда считает, что изменилась природа, или когда он сталкивается с препятствиями, создаваемыми человеческой психологией и физиологией (см. его истолкование лучеиспускания). Не чуждается он и риторики. Он был одним из немногих учёных (и в этом отношении он сильно отличается от Декарта, например), который понимал, что недостаточно просто «стремиться к истине», что сам путь к истине нужно сделать ясным для людей, следовательно, чисто логические процедуры должны идти бок о бок с риторическими. Многое из того, что делает Галилей, с точки зрения эмпиризма является обманом; если же смотреть с более широкой позиции, то это говорит о его глубочайшей проницательности и ясном понимании всей сложности познания. Единственным человеком, который, на мой взгляд, хорошо показал, как эти различные элементы переплавлялись у Галилея в форму аргументов, является М. А. Финокьяро. К сожалению, его книга о логике «Диалога» Галилея все ещё не опубликована (Речь идёт, видимо, о книге М. А. Finocchiaro, Galileo and the Art of Reasoning. — Dordrecht, 1980. — Прим. ред.).
  216. Одним из немногих рецензентов, заметивших эту особенность моей аргументации, является Г. Н. Кантор, который ([14], с. 273) пишет: «Такой способ рассуждения может быть удобен для Фейерабенда в его дуэли с Лакатосом». И всё-таки он продолжает «но…», не учитывая того факта, что ПМ почти целиком является такой дуэлью (см. предваряющее книгу замечание на с. Т7, которое процитировано, но не принято всерьёз КЗ).
  217. КЗ цитируют Мак-Эвоя в качестве авторитета для подкрепления своего утверждения о том, что «исторические примеры, рассматриваемые Фейерабендом, лежат на периферии его интересов» (прим. 22), не зная, что оценка Мак-Эвоя относится к моему более раннему произведению, в котором я ещё защищал первичность метода по отношению к истории (см. цитату из моей работы, приводимую Мак-Эвоем на с. 51 его сочинения).
  218. Исторические примеры, — пишет Мак-Эвой ([121], с. 65), — «выявляют в мышлении попперианца Фейерабенда»… (курсив мой). См. также с. 64, на которой он характеризует меня как «скептического фаллибилиста, хватающегося за (рационалистическую) соломинку».
  219. См. описание «попятных движений» в ПМ, а также следующий отрывок из статьи [48]: «Было бы совершенно удивительно и даже подозрительно, если бы все доступные свидетельства подтверждали какую-то теорию, даже если бы эта теория оказалась истинной».
  220. Как и критические рационалисты, КЗ указывают на то, что эти стандарты не совсем бесплодны, что их достаточно, чтобы оценить некоторую ситуацию как прогрессивную или как дегенеративную. Но как можно принимать позицию, согласно которой вор может сколько угодно воровать и тем не менее считаться честным человеком только потому, что он признается в том, что он — вор?
  221. «Посторонних», то есть обычных людей, учёных и неучёных, эта манера не смущает, хотя они выражают недовольство другим: они не хотят жить без методологизма. «Что же мы должны делать?», — спрашивают они меня постоянно, как будто бы это не их дело — найти методы, пригодные для их деятельности.
  222. Мао Цзэдун [120], с. 58 и сл. Мао говорил о «коммунистах», а не вообще о писателях.
  223. На примере КЗ можно видеть, что эти убеждения часто противоречат тому, что они делают в качестве учёных, см. с. 299.
  224. См. вводное замечание к ПМ.
  225. См. мою статью «Имре Лакатос» [60], с. 17, а также Добавление четыре к ПМ.
  226. Даже здесь я защищаю анархизм не в качестве «вечной философии», а как «медицинское средство» (ПМ, с. 37), которое может быть отброшено при изменении условий (ПМ, с. 41). Этой оговорки мои рецензенты не заметили.
  227. О различии между универсальным правом и частным правом, а также об их исторических предшественниках см. Олбрайт [4], гл. 2 и 4.
  228. Подробности см. в моей работе «Рационализм и начало западной науки» (в печати).
  229. См. выше прим. 213 и текст.
  230. Дальнейшее представляет собой развитие идей, содержащихся в Главе 2 и 17 ПМ.
  231. Новые методы не всегда «известны» даже тем, кто ими пользуется. Дело обстоит не так, что сначала их формулируют в явном виде, а затем следуют им. Нет, их вводят под маской респектабельных правил, а затем изменяют их так, чтобы приспособить к реальности. Прекрасным примером является деятельность Ньютона.
  232. Согласно КЗ, «драматическими персонажами традиционного эмпиризма» являются «познающий субъект лицом к лицу с реальным объектом… этот субъект характеризуется своими верованиями» и так далее (с. 339). Мои последние замечания и краткая характеристика скептицизма показывают, что эти персонажи не могли появиться в ПМ даже в полемических аргументах.
  233. Следует заметить, что этот аргумент не сравнивает правила с независимой от них практикой, он не отвергает правил только потому, что они не согласуются с «историей». Моё рассуждение говорит скорее о том, что когда проверяемое правило вносится в существующую практику, оно будет искажать эту практику совершенно нежелательным образом. В итоге защитник правила не захочет улучшать его.
  234. КЗ изо всех сил стараются показать, что Поппер (которого они сравнивают с Фаустом — вот умора!) отчасти является марксистом и критикуют меня за грех (ГРЕХ?) пренебрежения его более разумными (то есть более марксистскими) идеями. Я совершенно не понимаю, почему они так говорят, так как в моей рецензии на «Объективное знание» ([56]) — рецензии, на которую они ссылаются, но, по-видимому, не читали, я как раз обсуждаю только эти «разумные» идеи. Я указывал на то, что они не принадлежат Попперу, а восходят по крайней мере к Аристотелю, который выразил их гораздо проще и менее технично: Аристотель начал изучение истории идей, поскольку верил в «третий мир», создаваемый человеком. Я рассмотрел некоторые аргументы Поппера и показал, что они представляют собой либо простое провозглашение веры, либо плохую риторику. Я критиковал его за склонность решать проблемы редукции с помощью поспешного перехода к высшим сферам бытия (научное исследование, а не философские спекуляции, должны отвечать на вопрос о том, «сводимы» ли психологические феномены к материальным процессам). Я показал, наконец, что Поппер постоянно путает относительную каузальную автономию с онтологическими различиями. У него законы арифметики относятся к сущностям, которые не материальны, в то время как я утверждаю, что это автономные законы материи, которые каузально, но не онтологически отличаются от других законов материи. Поэтому, прежде чем говорить о «редукционизме» (излюбленный упрёк обскурантистов по отношению к тем, кто стремится более тщательно исследовать законы материи), мои рецензенты должны были бы более внимательно прочитать мои аргументы против попперовской интерпретации законов арифметики и моё собственное истолкование (которое не очень сильно отличается от истолкования Энгельса и Холличера). Если свой упрёк в редукционизме они свяжут с этой критикой, то они увидят, что вопрос отнюдь не так прост и что Поппер может казаться материалистом только потому, что ни один из современных материалистов не набрался терпения прочитать все его «аргументы», чтобы обнаружить их порочность. Кроме того, все они произносят много слов, по-видимому, согласующихся с тем, что они считают марксистским учением, но их совершенно не заботит анализ и дальнейшая разработка этого учения. Это относится к моим рецензентам, Альтюссеру и всем остальным.
  235. Аргумент от практики и опирающийся на него взгляд на историю высказаны Альтюссером.
  236. Забавно, что Аристотель, философия которого рассматривается КЗ как «идеология» (с. 298), даёт производственное истолкование пространства, земных объектов, континуума и даже знания, в то время как его наследники ввели изолированные сущности: переход от Аристотеля к Ньютону оказывается переходом от научного к ненаучному (в смысле КЗ) истолкованию.
  237. «Наш центральный тезис, — пишут КЗ, — заключается в том, что главным достижением Галилея было то, что он заложил основы физики как науки». Но не науки в смысле КЗ, см. примечание выше.
  238. Краткий набросок этого рассуждения можно найти в ПМ, с. 39, 206, 293 (между прочим, КЗ сочли это рассуждение «вспомогательным»), и в частности в главе о несоизмеримости. КЗ сделали из этой главы какую-то мешанину, поэтому я кратко изложу здесь её содержание. Во-первых, эта глава содержит опровержение той эмпиристской идеи, что любые две теории можно сравнить по их содержанию или что между понятиями двух разных теорий всегда можно установить отношение включения, исключения или пересечения. При опровержении этой идеи я использовал эмпиристскую «реконструкцию» теорий, то есть рассматривал их в определённый момент. развития, не учитывая их происхождения, проблематики и деталей их развития (см. КЗ, с. 323). Я показал, что существуют пары теорий, которые нельзя сравнить по содержанию, хотя они имеют дело с «фактами из одной и той же области». Тем самым я продемонстрировал ограниченность всех критериев, опирающихся на содержание (критерии такого рода использовал даже Лакатос). Я не делал отсюда вывода о том, что «теории» (в этом эмпиристском смысле) несравнимы также в других отношениях, и не считал эмпиристское представление теорий адекватным. Что касается первого пункта, то я рассматривал разнообразные критерии сравнения, не ссылающиеся на содержание (очерк этих попыток, начиная с 1951 года и до настоящего времени, см. в разделе VI статьи [64]). Эти критерии предназначались для эмпиристских «реконструкций», хотя некоторые из них имеют более широкую сферу применения. В отношении второго пункта я подчёркивал, что теорию «никогда вполне нельзя отделить от её исторического основания» (ПМ, с. 66), и дал очерк проблематики и принципов построения (развития) для гомеровского универсума (в котором материю трудно выделить) и для досократиков. Я объяснил также способ, которым создавались некоторые теоретические объекты (физические объекты и человеческие: ПМ, с. 248; познание: ПМ, с. 250). Я пытался также разъяснить одно неопределённое понятие, которое можно встретить у многих историков искусства, а также у некоторых последователей Витгенштейна (у Хэнсона, например), а именно мысль о том, что мы «видим» реальность в терминах наших понятий. Это представление оказывается истинным только в особых случаях, и я пытался более тщательно определить, что это за случаи. Сама цель этих исследований показывает, что я не «сплавлял» (неужели КЗ не могли найти менее безобразный термин для описания этого процесса?) «теорию и опыт» (с. 326). Я настаивал (а) на том, что теории шире, чем опыт (помните, я написал заметку «Наука без эксперимента?» См. прим. 209 настоящего ответа), и (б) постарался показать, что только в особых обстоятельствах теории формируют опыт по-своему образцу (ПМ, с. 236 и далее. — КЗ цитируют длинные выдержки из этой аргументации, но, как обычно, не понимают их). И я никогда не утверждал, будто то, что есть, совпадает с тем, что про него думают («сплавление» теоретического объекта с реальным). «Реализм», как он определён в главе о несоизмеримости, не означает, что реальность тождественна теоретическому объекту, он говорит лишь о том, что реальность следует понимать в теоретических терминах, а не рассматривать её как «данное». Такова, во всяком случае, моя точка зрения на отношение между реальным объектом, теоретическим объектом и воспринимаемым объектом; см. также конец данного примечания. Теперь моя точка зрения не всегда является точкой зрения культуры, которую я проверяю. Многие культуры, включая некоторые периоды развития науки, не проводили ясного различия между реальным и теоретическим объектом, а те культуры, которые это делали, проводили это различие чисто вербально, не придавая ему теоретического значения (некоторые варианты кантовской вещи-в-себе). Иногда такое различие проводилось и оставляло следы в теоретическом объекте: человеческое познание и человеческое мышление непригодно для постижения Бога, и здесь помочь могут лишь вера и откровение. Теперь, когда я обсуждаю несоизмеримость, я не только стремлюсь осложнить жизнь критическим рационалистам. Я хотел бы также понять изменения, которые происходят, когда на сцену выходит новое мировоззрение. Эти изменения можно проверить разными способами. Их можно проверить «извне», рассматривая их с точки зрения принятой философии (с точки зрения марксизма в случае с КЗ). Я не отрицаю возможности такой проверки и не хочу сказать, будто невозможно достигнуть успеха в рационализации всякого изменения [КЗ приписывают мне веру в «невозможность рационализации всякого научного изменения» (с. 331)]. Я ограничиваю несоизмеримость особыми типами изменений и уверен, что «внешний подход» может добиться успеха в рационализации даже таких особых случаев (ПМ, с. 232). Но в действительности внешняя проверка меня не особенно интересует. Мне не интересно знать, как конкретное событие выглядит, когда оно проецируется на более позднюю идеологию, мне интересно знать, как оно выглядит «изнутри», то есть со стороны вовлечённых групп. Могут ли эти группы придать смысл происходящим изменениям, могут ли они наложить на них свои собственные представления о рациональности, или они вынуждены соглашаться с тем, что вовлечены в процесс, на который не могут воздействовать посредством имеющихся форм разума? Этот вопрос встаёт также и во времена научных революций. Причём вопрос не в том, будет ли выглядеть это всеобщее крушение разумным пять столетий спустя, а в том, в какой мере он может быть сделан разумным в момент совершения и в какой мере можно нарушать требования разума («разум» означает здесь те его формы, которые находятся в распоряжении участников процесса). Очевидно, такой анализ чрезвычайно важен для любого исследователя. Он подготавливает его к восприятию событий, которые в противном случае могут оказаться для него сюрпризом. Во время проверки некоторой традиции «изнутри» мы должны принять идеи и методы её сторонников и должны попытаться представить себе мир таким, как он выглядит для них (реконструировать их «феноменальный мир»). Если сторонники традиции не различают реального и теоретического объектов, мы также не должны проводить этого различия, поэтому «симптоматическое чтение» (с. 328), вносящее внешние критерии, недопустимо. Именно поэтому я часто пренебрегаю различием между реальным и теоретическим объектами и иногда я пренебрегаю также различием между восприятием и теоретическим объектом. Не я «сплавляю» то, что разделено, а КЗ объединяют внешний и внутренний подходы и вводят внешние критерии и различия туда, где им нет места. Наконец, почему это «реальный объект» и «теоретический объект» должны быть разделены? Могут ли наши су-перкритические рецензенты привести основания для такого разделения? Они не приводят таких оснований. Они говорят, что это различие встречается в марксизме, и это так. Следовательно, даже если бы их критика в отношении меня была верна (а мы видели, что это далеко не так), то она свидетельствовала бы лишь о том, что я не марксист, а не о том, что я неправ. Однако такая критика меня совершенно не беспокоит.
  239. Популярность нужна не для познания, а для знания о познании.
  240. Компьютер объективирует знание, делает его относительно устойчивым и независимым от субъективных переживаний, однако без какой-либо апелляции к «третьему миру». См. примечание 22 моей рецензии на «Объективное знание» [56].
  241. Конечно, предположение о числе уровней должно быть подтверждено более тщательным изучением научных революций (и иных переворотов), чего здесь мы сделать не можем. Мы должны проанализироватьлшс/шучастников событий, их воспоминания, привычки, убеждения, их мечты. Мы должны постараться найти связующие нити между этими элементами и теоретической активностью, в которую они вовлечены, и мы должны с максимальной тщательностью проанализировать эту теоретическую активность (примером в этом отношении является анализ некоторых сторон творчества Галилея Стилманом Дрейком). Затем начинается изучение роли ключевых фигур в их профессиональной сфере. Во что они верили, кто к ним прислушивался, в какой мере они могли рисковать своей репутацией, не утрачивая серьёзного к себе отношения, в какой мере они действительно рисковали своей репутацией? Это открывает нам некоторые связи между их теоретической активностью и status quo в их профессии. (Здесь мы можем обнаружить, что важны были не аргументы, а репутация.) Затем мы можем проанализировать влияние данной профессии на общество и обратное влияние — общества, внешних событий на представителей профессии. Протестанты, такие как Мэстлин, смотрели на реформу календаря Папой иначе, чем католики (сегодня учёные из правительственных организаций смотрят на вещи иначе, нежели учёные, находящиеся на службе у бизнеса, и они приходят к разным выводам. Это подтверждается целой серией чрезвычайно интересных исследований. См. Беквит и Миллер [8]). Это влияние является небольшим и остаётся незамеченным теми, кто настолько преувеличивает воздействие разума, что уже не видит ничего другого. Однако это небольшое влияние усиливается людьми, обладающими хорошей репутацией, и может иметь важные последствия. Ни один из этих факторов не осознается теми, кто руководствуется предвзятой идеей метода, настаивает на разделении внутренних и внешних влияний и других подобных ограничениях. Немудрено, что споры продолжаются до бесконечности. Относительно предположения, выраженного в тексте, можно сказать следующее: конечно, мы можем использовать теорию, возникшую во время потрясения, или какую-то более позднюю теорию, для наложения её на само потрясение и тем самым сделать «такое развитие неизбежным». Однако важно то, что этой теории ещё не было во время потрясения и она не могла направлять действий участников. Следовательно, сами эти действия и были подлинными первичными причинами.
  242. Теперь в Калифорнии иглоукалыванием могут заниматься люди, не имеющие официального диплома. Но если дипломированный врач может заниматься практикой за рамками своей специальности, то иглоукалывателю нужна дополнительная лицензия диетолога, если он хочет рекомендовать своему пациенту диету, ещё одна лицензия — если он рекомендует травяные отвары, ещё одна — если он рекомендует массаж. Конечно, деньги играют главную роль. Однако все ещё сохраняется убеждение в том, что человек, получивший псевдонаучное образование, способен лучше судить о вещах, нежели тот, кто такого образования не получил. Правда, факты свидетельствуют об ином.
  243. Здесь я описываю, главным образом, ситуацию в США, однако идеология, о которой идёт речь, имеет гораздо более широкое распространение.
  244. С эмансипацией женщин дело обстоит точно так же. Большая часть женщин стремится получить доступ к местам, занятым мужчинами, так что они вполне могут повторить, а если учесть их темперамент, то даже и превзойти идиотизм мужчин.
  245. Это поняли китайские коммунисты, которые заставили и больницы, и медицинские училища использовать традиционную медицину наряду с западной медициной. Сходные средства могли бы использовать демократические правительства Запада, ибо нет надежды на то, что сама «внутренняя диалектика» западной медицины когда-нибудь приведёт к столь же просвещённой позиции. Существует слишком много препятствий, как финансовых, так и связанных с «репутацией» западной науки. Однако правительства обязаны заботиться об улучшении условий жизни своих граждан, а это может быть достигнуто обычными средствами.
  246. Достигнуть (частичного) отделения человека от его социальной среды и благодаря этому позволить ему увидеть ограниченность этой среды было одной из главных целей метода «дистанцирования» Брехта.
  247. Похожую ошибку совершают те, кто рассматривает меня как попперианца или как бывшего попперианца.
  248. См. мой ответ выше на с. 206 и далее.
  249. Чтобы придать своему «анализу» видимость утончённости, они украшают его «свидетельствами», взятыми со стороны или из моих личных замечаний. Некоторые их комментарии по поводу этих надерганных кусочков фейерабендианы (которые сами они считают признаком глубокого понимания, см. с. 215) раскрывают их обычную неспособность понять предпосылки некоторого тезиса или позиции. Например, я выступаю за разделение науки и государства, но я говорю также о том, что государство должно вмешиваться, когда наука отбивается от рук. КЗ отсюда заключают, что у меня «противоречивый взгляд на государство». Но вмешательство совместимо с разделением, если оно пытается ввести это разделение, защитить его или восстановить в случае его нарушения. В других комментариях КЗ отвергают мою критику только потому, что она расходится с их партийной линией. Я высказал несколько едких замечаний по поводу действий левых студентов во время студенческой революции 1960-х годов. КЗ не задаются вопросом о том, о каких действиях идёт речь, они просто утверждают, что у меня отсутствует политическое чутье. Означает ли это, что «радикальные акции» всегда хороши, а их критик — полный идиот независимо от того, какими были эти акции? Перестаёт ли явная глупость быть глупостью, когда за неё выступают безответственные «радикалы?» У меня была возможность близко общаться со студентами-радикалами в Беркли, Лондоне и Берлине. Я довольно часто разговаривал с ними и был поражён их тактической наивностью, их пуританством и антигуманностью. В частности, в Беркли оппонентов не рассматривали как людей, которым просто нужна информация, их презирали и высмеивали. И этот политический онанизм продолжался до прихода Рональда Рейгана, который очень хорошо знал, как можно воспользоваться этим невежеством, чтобы превратить все движение в дурной сон. Для того чтобы стать реформатором, ещё недостаточно иметь хорошие намерения, нужно знать ещё некоторые вещи, нужно уметь приспособить абстрактную теорию к конкретным событиям и, прежде всего, нужно уважать людей, включая своих оппонентов. Затем КЗ выкапывают давний эпизод, чтобы завершить мой портрет: я перевел «Открытое общество» Поппера (Поппер К. Открытое общество и его враги) — его «главный вклад в Холодную войну». Опять-таки здесь нет анализа (например, я мог бы перевести эту книгу для того, чтобы разоблачить Поппера перед немецкими марксистами, которые находились под впечатлением его эпистемологии, — это не было моим намерением, но могло бы быть). Есть лишь собрание грубых фактов и добавление их к стереотипу (я не удивился бы, если бы КЗ заявили, что в детстве я любил играть в солдатики, был лейтенантом немецкой армии и почти каждую неделю смотрел фильмы про самураев). Марксизм переживает серьёзный упадок, если неясные фантазии считаются знанием и если избитые стереотипы, непонятые факты, искаженные цитаты и жалкие аргументы выдаются за анализ.
  250. Издатель сообщил мне о том, что КЗ внесли изменения и исправления в свои рассуждения. Естественно, я не мог учесть их здесь.
  251. Рецензия Геллмана появилась в «Metaphilosophy», 1978 (На самом деле, 1979 — см. [95]. — Прим. ред.). Этот текст впервые был опубликован в «Philosophy of the Social Sciences», 1978 [66]. Рецензии, на которые ссылается эта заметка, были опубликованы в осеннем выпуске этого же журнала ([91], [112] и [145]). Раздел 3 был переписан и сделаны сокращения в других разделах.
  252. Соответствующие письма можно найти в архиве Лакатоса в лондонской школе экономики.
  253. Например, ни один из моих критиков не заметил, что я предлагаю анархизм как лекарство, а не в качестве собственной философии и говорю о периодах, когда рационализм является более предпочтительным (конец гл. 1 ПМ).
  254. Тулмин и некоторые другие пытались показать широту своего кругозора посредством аналогичного «анализа».
  255. Попперовская критика Гегеля исходит из предположения отом, что логика Гегеля содержитту упрощённую логику, в которой из противоречия следует всё, что угодно, в то время как Гегель с самого начала подчёркивает различие между его логикой и «формальной логикой» его современников. Следовательно, всё, что может сказать Поппер, это то, что логика Гегеля не является предпочитаемой им логикой, но он не может сказать, что эта логика неадекватна. Критика Карнапом Хайдеггера проще, но носит тот же самый характер. Он показывает, что знак отрицания пропозициональной логики используется не так, как употребляется «ничто» вхайдеггеровском «Ничто ничтит». Это действительно было бы возражением, если бы Хайдеггер намеревался описать функционирование знака отрицания, чего он, несомненно, не делает.
  256. А что касается факта самокоррекции, то я вынужден напомнить Т, что сегодня многие ветви науки превратились в бизнес и их целью теперь является не поиск истины с помощью самокоррекции (если это и было когда-то целью), а поиск денег. Упадок представляется как успех в достижении именно этой цели, повсеместно воцаряются ложь и саморазрушение.
  257. См. Уолтер Пэгл [129].
  258. См. то, что я говорю о теоретической нагруженности в ответе Картойсу и Зухтингу.
  259. См. его споры с Планком, перепечатанные в [147].
  260. Я беру эти слова в кавычки, поскольку Мах всегда протестовал против того, чтобы его называли предвестником новой «философии», что вполне согласовалось с его исследовательской практикой.
  261. Следует отметить, что второе допущение является гипотезой, а не «предпосылкой» исследования. Его можно сравнить с предположением «учёных-объективистов» о том, что конечными строительными элементами материи являются упругие сферы, подобные бильярдным шарам. Оно даёт начало исследованию, но не является неизменным стандартом его адекватности. Подвергая критике стандарты и «предпосылки» науки своего времени, Мах вовсе не намеревался заменить их какими-то другими догмами (это особенно наглядно проявляется в его примечаниях).
  262. Эту особенность они разделяли с философами Просвещения — за исключением того, что писатели того периода сами изобретали свою философию, в то время как члены Венского кружка копировали извращённые идеи своих великих предшественников. Философы Просвещения занимались этикой, эстетикой, теологией, они обосновали новую антропологию и значительно расширили интеллектуальный горизонт своих современников. Ничего похожего нет в современной «научной» философии, которая выросла из Венского кружка (и попперианства) и занята главным образом физическими науками и неким извращённым представлением о человеке. Любой выход за эти границы представляет собой второсортную имитацию более ранних воззрений и поверхностен, как всякое подражание. Характерной особенностью всей этой деятельности является менторский тон, который появляется там, где воображение умирает и подменяется рутинными реакциями. Даже самое беглое сравнение между Поппером и, скажем, Лессингом обнаруживает разницу между подлинной просвещённостью и рабской имитацией её внешних форм. (Кант, который хотел стать знаменитым и знал, что педантов признают быстрее, чем независимых мыслителей, в середине жизни изменил свой стиль. И он был прав: его три «Критики» принесли ему большой успех).
  263. См. истолкование аппроксимаций ad hoc в ПМ, с. 75.
  264. Цит. по: [143], с. 683 и сл.
  265. Л. Розенфельд в [139], с. 117.
  266. Ответ Эйнштейна на вопрос о том, почему он не придерживается тех философских идей, которые привели его к специальной теории относительности.
  267. Конечно, Лакатос пытался найти эту связь, однако он появился слишком поздно и достиг успеха только в установлении вербального контакта; см. ПМ, с. 196 и далее.
  268. Так, теория фальсификации Поппера относится к логике подтверждения, а не к науке. То же самое верно в отношении теории правдоподобности.
  269. В Венском кружке только у Нейрата было ясное представление об особенностях научного исследования (как отличного от философского анализа). Разницу между этими двумя подходами хорошо объяснил Айер в своей критике Нейрата в работе «Основания эмпирического познания» [7].
  270. Об этом более подробно см. мою статью о Боре в журнале «Philosophy of Sciences», 1968–1969 годы [44].
  271. Произвольный характер этого изменения ясно понимал Карнап, который в своём «Логическом синтаксисе языка» и более ранних статьях делает выбор между языком чувственно данного и физикалистским языком вопросом конвенции («принцип толерантности»).
  272. К. Поппер [134], с. 171.
  273. Там же, с. 194.
  274. Содержание многих статей позитивистов и критических рационалистов можно выразить в нескольких строчках.
  275. Уорелл [154].
  276. На первых страницах встречаются аналогичные намеки, например следующий: «Чрезвычайно трудно, — пишет Уоррел, напоминать себе о том, что базисная позиция не даёт права утверждать что-либо позитивное, не даёт права утверждать, что одна позиция лучше другой, не даёт права даже на то, чтобы претендовать на рациональную убедительность аргументации». Уоррел хочет сказать, что я делаю вещи, которых не имей права делать, но не осмеливается высказать этого прямо из-за страха быть разоблачённым. Но когда я предъявляю аргумент, я адресую его рационалистам, которые говорят, что готовы выслушивать только аргументы, и обязаны согласиться с аргументом, если он справедлив с их точки зрения. А замечание, что я не могу утверждать ничего позитивного, свидетельствует лишь о том, что Уоррел не улавливает разницы между скептицизмом и эпистемологическим анархизмом: скептик не может утверждать ничего позитивного; анархист может утверждать всё, что угодно, и часто утверждает даже абсурдные вещи в надежде на то, что это приведёт к введению новых форм жизни.
  277. Большая часть формализаций лишь сдвигает проблему с одного места на другое. Теперь фон Нейман может строго доказать спектральное разложение функций, однако отношение к эксперименту стало гораздо более неопределённым, чем раньше. Ср. ПМ, гл. 5, прим. 23.
  278. О приёмах гестапо, используемых научными учреждениями, см. Юнгк [104].
  279. Философы Венского кружка и попперианцы любили превращать космологические принципы, такие, например, как принцип причинности, в формальные правила. Тем самым они устраняли обстоятельства, которые могли подвергнуть опасности эти правила.
  280. Относительно «оппортунизма» см. ПМ, Введение.
  281. Ср. мою позицию в [44].
Содержание
Новые произведения
Популярные произведения
Аналитический портал по основ­ным нап­рав­ле­ниям и рын­кам гума­ни­тар­ных техно­ло­гий: гума­ни­тар­ные науки, обще­ст­вен­ное раз­ви­тие, госу­дар­ст­вен­ные, кор­пора­тив­ные и ком­му­ни­ка­цион­ные стра­тегии, управ­ле­ние, обра­зо­ва­ние, инсти­туты и фаб­рики мысли. Ново­сти, иссле­до­ва­ния, рей­тинги, про­гно­зы, ана­ли­ти­ка, гума­нитар­ная энцик­ло­пе­дия и биб­лио­те­ка. Всё для изу­че­ния и проек­тиро­ва­ния гума­ни­тар­ного развития.
About  |  Agreement  |  Terms of Use
Гуманитарные технологии
© 2002–2018 Центр гуманитарных технологий
125171, Москва, Ленинградское шоссе 18 / 815
E-mail: info@gtmarket.ru