Вячеслав Геннадиевич Марача — российский методолог, специалист в области управленческого консультирования и регионального развития, практикующий консультант, кандидат философских наук, автор более 100 научных публикаций. | |||||||||||||||||||||||||
ВведениеДанная работа 1 посвящена построению и обоснованию методологического институционализма как точки зрения на структуру и развитие эмпирических наук. Необходимость выработки подобной позиции возникает как ответ на постановку проблемы «рефлексивного замыкания» в процедуре эмпирической проверки теории, которая, в свою очередь, является следствием обнаружения эффекта «теоретической нагруженности» языка наблюдения. Этот эффект приводит к сомнению в надёжности эмпирического «базиса» научных теорий и порождает потребность в пересмотре процедур их эмпирической проверки, а также присущей «наивным» версиям рационализма и эмпиризма концепции истины как соответствия теории опытным фактам. Рационалистический конструктивизм галилеевского экспериментального естествознания позволяет трактовать наблюдаемые факты как результат материализации мысленных экспериментов, то есть рассуждений с теоретическими конструкциями. Это переводит спор рационализма и эмпиризма на рефлексивный уровень: появляются рефлексивно-натуралистическая и рефлексивно-конструктивистская стратегии решения проблемы «рефлексивного замыкания». В первом случае мы вводим онтологические схемы самообоснования теорий, позволяющие некоторый набор фактов объявить «твёрдым» эмпирическим базисом на основании их соответствия нашим интуитивным представлениям о том, как устроен мир «на самом деле». Но поскольку те же самые онтологические схемы закладываются в объяснение способов работы экспериментальных приборов, оказывается, что стратегия рефлексивного конструктивизма позволяет говорить об «экспериментальной реализации» любой онтологической теории: полученные данные всегда могут быть истолкованы как «подтверждение» её «предсказаний». Последовательная реализация рефлексивно-конструктивистской стратегии, приводящая к становлению «научно-инженерных миров» [9], приводит к пересмотру представлений не только об истинности, но Получается, что если не объективностью, то хотя бы «устойчивостью» нашего знания мы обязаны прежде всего публичному характеру науки, наличию у неё определённой институциональной организации. Подобная организация сферы науки позволяет научному сообществу осуществлять процедуры выработки конвенций (соглашений) по поводу принятия онтологических схем, языков наблюдения, новых методов, их парадигматизации для нужд системы образования и так далее. Важное место в этой организации занимают когнитивные институты, воспроизводящие процедуры «рациональных дискуссий», ориентированных прежде всего на поиск истины, а не на внешние социальные критерии. Но чисто рациональный (то есть когнитивно-институциональный) выбор между возможными онтологическими допущениями, «правильными» методами познания, парадигмами, научно-исследовательскими программами и так далее невозможен — поэтому приходится «легализовать» влияние на развитие научного знания также и социально-институциональных факторов. В связи с этим возникает ряд вопросов:
Ответ на четвёртый вопрос позволил выделить в основаниях известных методологических концепций несколько позиций: методологического индивидуализма, институционального индивидуализма, социально-институционального и организационно-методологического детерминизма. В дискуссии с этими позициями формулируется авторская точка зрения — методологический институционализм. Для её построения при ответе на первые два вопроса наиболее значимым оказывается спор с методологическим индивидуализмом и социально-институциональной теорией, а для ответа на третий вопрос — оппозиция организационно-методологическому детерминизму. Работа состоит из трёх частей. В первой рассматривается проблема «рефлексивного замыкания» в процедуре эмпирической проверки теории, переводящая на рефлексивный уровень спор рационализма и эмпиризма и возникающие здесь рефлексивно-натуралистическая и рефлексивно-конструктивистская стратегии, роль в них онтологических схем самообоснования научного знания. Вторая часть посвящена спору по первым двум вопросам с методологическим индивидуализмом и социально-институциональной теорией, а третья часть — полемике с Автор благодарит 1. Проблема «рефлексивного замыкания в процедуре эмпирической проверки теории и схемы самообоснования в моделях мира1.1. Позиционный характер научного знания и вопрос о «наблюдателе» в методологии естественных наукПроблема «рефлексивного замыкания» процедур обоснования используемых наукой моделей мира возникает в методологии науки в контексте осмысления позиционного характера научного знания — то есть эффекта зависимости его содержания от позиции исследователя [25]. Выбор «позиции» есть форма субъективации деятельностного, практического отношения к объекту 2. Данная установка, порождённая переносом отношения естественной науки и инженерии на социальное знание и его применение в контексте общественных изменений, привела к парадоксальному «эффекту обратной отдачи», изменив методологические представления Казалось бы, данное утверждение не таит никакой угрозы по отношению к вечности и объективности законов «первой» природы. Принцип «классовости» и «партийности» социального знания (в общем случае — его зависимости от исторически изменяющихся социальных интересов и ценностей исследователя), пусть Но в данном случае речь идёт не о социальной позиции учёного, 1.2. Различение теории и эмпирии и «теоретическая нагруженность» языка наблюденияДалее мы покажем, как методологическое осмысление подобного релятивизма физических наблюдений и измерений поколебало базовый регулятивный принцип всего естественнонаучного мышления — различение теории и эмпирии. Но предварительно необходимо пояснить значение данного принципа, которое, несмотря на всю разницу во взглядах, признавали сторонники двух основных конкурирующих линий в философии естествознания: рационализма и эмпиризма. Последователи методологий как Р. Декарта, так и Ф. Бэкона исходили из общего понимания истины как соответствия нашего знания действительности. Одинаково принимали они и эмпирический характер естествознания: непосредственно соответствовать действительности могут лишь эмпирические факты. В то же время математическое естествознание как точная, «исчисляющая» наука невозможно без теории. Поэтому научная истина есть соответствие теоретического знания действительности, данной через набор эмпирических фактов. Усилиями третьего (после Р. Декарта и Ф. Бэкона) великого основоположника новоевропейской науки — Г. Галилея — естествознание стало экспериментальным. Теоретическое знание есть результат идеализации — и действительностью, которой оно соответствует, являются операции с идеальными объектами (равномерное движение, свободное падение, математический маятник и так далее). Экспериментальная практика есть не «обычный» опыт, а материализация идеального объекта за счёт искусственного воссоздания идеальных условий, требуемых теорией 5. Эмпирические факты, предсказываемые теорией, могут не существовать в природе «естественно» — поэтому эксперимент целенаправленно порождает эмпирию данной теории (эмпирический «базис»), что и позволяет проверить предсказания последней, сохранив или отвергнув её — либо сделать выбор между несколькими конкурирующими теориями. Чтобы такой решающий эксперимент мог состояться, мы и должны чётко различать теорию и эмпирию — в частности, язык теории, в котором мы формулируем предсказания, и язык наблюдения, с помощью которого мы не только описываем, но и «видим», и регистрируем эмпирические факты. 1.3. Проблема «рефлексивного замыкания» в процедуре эмпирической проверки теорииНепосредственное чувственное восприятие «объективной реальности» невозможно — такое ограничение наших познавательных способностей обнаружил ещё Дж. Беркли [2]. Заслуга дальнейшего развития его субъективно-идеалистического тезиса об инструментально-опосредованном характере восприятия принадлежит Д. Юму [65] и И. Канту, разработавшему учение об априорных формах чувственности [7]. Человеческие чувства воспринимают явления в пространстве и во времени — но сами пространство и время даны им a priori. Поэтому наблюдатели, о которых идёт речь в теории относительности и квантовой механике, — это не живые люди с «настоящими» органами чувств, а особые теоретические идеализации. Восприятие подобных идеальных наблюдателей находится в строгой зависимости от принятой позиции и системы отсчёта 6. Поскольку описание наблюдателя и средств измерения является элементом теории, язык наблюдения оказывается «теоретически нагруженным» [45]. Возникает проблема построения независимого от теории языка наблюдения — или, если это невозможно, хотя бы особой рефлексии, позволяющей в каждый данный момент отдавать себе отчёт в используемых теоретических средствах, языках наблюдения и их различии. Но если интересующие нас эмпирические факты не являются самоочевидной феноменальной данностью 7, мы можем надеяться в лучшем случае на построение языка наблюдения, независимого от данной теории — то есть той, экспериментальная проверка которой производится 8. При этом наш язык наблюдения (и соответственно эмпирический «базис» проверяемой теории) оказывается зависим от другой теории, для которой в свою очередь потребуется проверка, а, следовательно, и независимый язык наблюдения 9. Вопрос о том, как завершить данное рассуждение, избежав «дурной бесконечности», и есть проблема «рефлексивного замыкания» в процедуре эмпирической проверки теории. Предельный случай данной проблемы возникает тогда, когда проверяемая теория претендует на то, чтобы задать некоторую модель мира — то есть когда уже не может быть никакого «объемлющего» объекта или класса объектов, описание свойств которых подкрепляло бы проверяемую теорию 10. Можно выделить две основных стратегии (или установки) поиска пути решения данной проблемы: натуралистическую и конструктивистскую. 1.4. «Наивный» и рефлексивный уровни спора рационализма и эмпиризмаПредварительно следует отметить, что речь идёт о рефлексивных стратегиях. Конкуренция этих стратегий является продолжением на рефлексивном уровне старого спора эмпиризма и рационализма, первоначально происходившего «в лоб», то есть между «наивными» (нерефлексивными) вариантами этих методологических позиций. Наивный натурализм — это эмпиризм, не различающий опыт и эксперимент, а поэтому «не замечающий» теоретической нагруженности языка наблюдения. В этом случае в качестве языка наблюдения считается вполне пригодным естественный язык, и проблемы «рефлексивного замыкания» в процедуре эмпирической проверки просто не существует. Наиболее последовательный вариант наивного натурализма — сенсуализм (см. прим. 6). В этом смысле работы Дж. Беркли и Д. Юма, поставившие под сомнение наивность сенсуализма (отсутствие рефлексии опосредованного характера восприятия в принципе tabula rasa), можно рассматривать как своего рода «пятую колонну» рационализма в стане эмпириков. Неудивительно, что рационалистический характер юмовского скептицизма был подхвачен И. Кантом [7], который ввёл принцип наивного конструктивизма (чистый разум «может познать лишь то, что создал сам», он «законодательствует» и так далее), который можно рассматривать как противоположность принципу tabula rasa (подразумевающего, что человеческое сознание само ничего не создаёт) и продолжение конструктивизма галилеевской идеи эксперимента как материализации мысленного эксперимента (см. прим. 5). Но если рационалистические ограничения наивного эмпиризма понятны, то какие пределы наивному конструктивизму может установить эмпиризм? И кантовский, и галилеевский конструктивизм исходили из самоограничения: первый — «несконструированной» вещью в себе, второй — возможностью расхождения результатов реального и мысленного экспериментов. Однако ни тот, ни другой варианты не дают эмпиризму шанса реабилитироваться. Вещь в себе есть ноумен — сущность принципиально неэмпирическая. А расхождение результатов реального и мысленного экспериментов, как показывает история науки, при желании всегда можно устранить введением гипотезы ad hoc [12]. Смысл такой гипотезы двоякий: с одной стороны, она уточняет условия, при которых верна теория («все тела падают с одинаковым ускорением при отсутствии сопротивления воздуха»), с другой стороны — казалось бы — указывает на новое явление (сопротивление воздуха). Можно ли наличие/отсутствие данного феномена в других наблюдениях считать эмпирическим критерием правомочности наших конструктивных построений? Оказывается, нет — поскольку феномен «сопротивления» определён не как «чистая» эмпирия, а лишь как «эффект разницы» между «идеальным» и «реальным» движением тела. В этом смысле введение гипотезы ad hoc — не проявление «интеллектуального жульничества», а вполне законный логический приём, демонстрирующий несовершенство нашего языка наблюдения и превращающий его дотоле скрытую теоретическую нагруженность в явную [12] 11. Таким образом, формулировка проблемы «рефлексивного замыкания» в процедуре эмпирической проверки теории есть результат осознания невозможности установления ограничений наивного рационалистического конструктивизма, исходящих из опыта, понимаемого в наивно-натуралистическом духе. Мы не можем описать опыт языком, не зависящим от теории — а следовательно, и осуществить опытную проверку наших теоретических конструкций, если не построим рефлексивную версию эмпиризма. Для этого необходимо свести все наши гипотезы ad hoc и выявленные моменты теоретической нагруженности языка наблюдения к некоторому одному «фундаментальному допущению», которое бы соответствовало особому опыту — нашему интуитивному представлению о том, что «есть на самом деле». Так как при этом мы отождествляем реальность и наши представления о ней, такой эмпиризм есть натурализм. Но, поскольку эта интеллектуальная операция совершается в ответ на постановку проблемы рефлексивного характера, и при этом мы отдаём себе отчёт в её смысле и назначении, подобный натурализм является рефлексивным. 1.5. Рефлексивно-натуралистическая стратегия решения проблемы «рефлексивного замыкания»Рефлексивно-натуралистическая стратегия в самом общем виде состоит во введении онтологии (онтологической схемы) как модели мира, выступающей одновременно и языком наблюдения «самой реальности» 12 Проблема «рефлексивного замыкания» здесь решается за счёт того, что в качестве языка наблюдения онтология «теоретически нагружена» не другой теорией, а сама собой. В качестве же модели мира онтология выступает как теория, не требующая дальнейшего обоснования — поскольку она сама является последним основанием всех других теорий. Наблюдатель, вооружённый онтологией, видит вещи «как они есть на самом деле» — а поэтому обладает «твёрдым» эмпирическим «базисом» для проверки теорий, «конкретизирующих» принятую модель мира. Длительное время введение онтологии было единственной логически корректной возможностью обосновать язык наблюдения — несмотря на возражения «строгого» позитивизма, выступавшего формой самосознания естественных наук. 13 Правда, история позитивистских попыток построить «чисто эмпирицистский» (то есть «свободный от метафизических допущений») язык наблюдения («протокольные высказывания», описывающие «атомарные факты» и так далее) показала, что метафизика, изгоняемая с парадного крыльца, непременно пробирается с чёрного хода [3]. А в разработанной представителями Московского методологического кружка принципиальной схеме устройства «научного предмета» одним из обязательных элементов является так называемая «предметная онтология» [59]. Последовательный и рефлексивный вариант эмпиризма не только не отрицает возможность, но и предполагает необходимость введения онтологии. Недостатком натуралистической стратегии решения проблемы «рефлексивного замыкания» является то, что по отношению к онтологии нельзя применить принцип фальсификации 14 Использование онтологии в качестве языка наблюдения обеспечивает её неопровержимость. Факту, который бы противоречил заложенной в онтологию модели мира, просто неоткуда взяться: устройство языка наблюдения не позволит его заметить. Вместо Различные способы воспрепятствования действию механизма фальсификации научного знания мы будем называть схемами его самообоснования. Такие схемы обеспечивают устойчивость «фундаментальных» теорий, лежащих в основаниях науки. На базе этих теорий, используемых в функции «рабочей онтологии», в течение времени их жизни возможно функционирование «нормальной науки» [11], то есть прогрессирующий («кумулятивный») рост научного знания: «открытие» новых фактов на основе предсказаний «фундаментальных» теорий, создание частных теорий, конкретизирующих «фундаментальные», и построение «твёрдого» эмпирического «базиса» частных теорий. 15 1.6. Онтологические схемы самообоснования научного знанияИсторические описания циклов жизни парадигм и научно-исследовательских программ дают нам примеры действия онтологических схем самообоснования. Базовым элементом этих схем является онтология, а сутью — то, что проверяемая теория и язык наблюдения (а следовательно, и эмпирический «базис» проверяемой теории) «замыкаются» друг на друга через эту онтологию, образуя своего рода логический круг. Правомерность построения такого круга основывается на допущении, что при построении онтологии мы верно (хотя В то же время, принимая определённую онтологию (и совершая рефлексивно-логическое «замыкание» круга самообоснования знания), мы должны сохранить за собой возможность обратного хода — на «размыкание», проблематизацию и отказ от «отжившей» онтологии. Однако из истории науки мы знаем другое: даже при наличии достойной альтернативы учёные склонны проявлять консерватизм, держаться за признанную парадигму, устранять «монстров» и строить гипотезы ad hoc [13]. Социально-психологические, институциональные и организационные условия действия схемы самообоснования превращаются в движущий механизм реализации этой схемы «по инерции», закрывающий возможности её «размыкания». Целенаправленное использование подобного механизма составляет суть рефлексивно-конструктивистской стратегии решения проблемы «рефлексивного замыкания». Способ действия рефлексивно-конструктивистской стратегии основывается на позиционном характере научного знания. Наука существует не только для «чистого познания», но и — в полном соответствии с идеями Ф. Бэкона и К. Маркса — для «пользы человечества». А, значит учёный, занимающий консервативную (или, напротив, революционную) позицию, не просто «верит» (или соответственно «не верит») в онтологию — но и реализует в научной деятельности свои представления о должном, воплощая их в идеальные конструкции 16 Чтобы понять значение этих представлений и конструкций, рассмотрим, как построена схема самообоснования, пожалуй, наиболее известной преобразующей социальной теории — исторического материализма. Вначале создаётся онтологическая схема философии истории (в историческом материализме схема такова: «социальная история осуществляется через разрешение противоречий путём классовой борьбы»), в которую уже заложены представления о должном (в случае марксизма: «победить должен наиболее прогрессивный класс — пролетариат»). Затем строится объект исторической реконструкции (в нашем примере это «социальный строй») и теория его исторического изменения, в основе которой лежит всё та же схема философии истории («разрешение исторических противоречий путём классовой борьбы»). На завершающем этапе построения схемы самообоснования исторический материал организуется так, что исходное представление о должном (победа пролетариата) выглядит как «предсказание» теории. 1.7. Рефлексивно-конструктивистская стратегия решения проблемы «рефлексивного замыкания»Но как сделать так, чтобы предсказание теории сбылось, воплотив в действительность наши представления о должном и укрепив «научную веру» в онтологию? Ведь если этого не произойдёт, схема самообоснования будет разрушена. Спасение состоит в том, чтобы — в соответствии с представлениями К. Маркса о субъективно-деятельном отношении к миру — занять практическую позицию и «помочь» историческому процессу осуществиться согласно предсказаниям. Чисто мыслительные средства «замыкания» круга обоснования (онтологию) мы дополняем практическими действиями, осуществляя переход к конструктивистской стратегии рефлексивного «замыкания». Следует отметить, что практика, вопреки распространённым представлениям, выступает здесь не «критерием истины» (тогда она должна была бы быть Для этого социальная теория употребляется уже в социально-инженерных целях (аналогично уже рассмотренной нами связке естественнонаучная теория — инженерия): нужно теоретически определить (то есть создать в мысли) условия, при которых социальные силы действуют «нужным» образом — то есть в соответствии с теорией, воплощающей наши представления о должном. Далее разрабатывается социально-инженерный проект (аналог мысленного эксперимента) практической реализации упомянутых выше условий: нужно создать пролетарскую партию, чтобы ничего не подозревающим рабочим было сподручнее действовать в качестве исторической силы. Если осуществление проекта удаётся (аналог реального эксперимента), теоретическая конструкция становится материальной силой, а учение классика — всесильным, ибо единственно верным. Сходный смысл достройки онтологической схемы самообоснования знания социально-инженерным механизмом реализации имеет и приводимый Точно так же вряд ли марксизм приобрёл бы в России столько сторонников, если бы политические агитаторы не владели средствами интерпретации, которые позволяли их слушателям увидеть собственное тяжёлое положение как следствие эксплуатации, описанной в «Капитале» К. Маркса. А любой протест против этого тяжёлого положения — как предзнаменование грядущей победы пролетариата, то есть исполнение предсказаний теории. Коммунисты в Государственной Думе Российской Федерации рассматривают межпартийную борьбу и результаты голосований как проявление борьбы классовой, а центристы и правые — совершенно иначе. Итак, переход к конструктивистской стратегии построения круга самообоснования теории означает, что рефлексивное «замыкание» связки «теория — язык наблюдения» опосредуется не только онтологией, но и особым образом организованной практикой, обеспечивающей подтверждение предсказаний теории. Практика строится в строгом соответствии с теорией. При этом язык наблюдения дополняется средствами интерпретации, позволяющими любой исход дела истолковать как подтверждение предсказаний. 17 Сделать это нетрудно: поскольку концептуальный каркас языка наблюдения выстроен в соответствии с онтологией (в рамках которой предсказания выполняются), достаточно придать этому концептуальному каркасу статус метаязыка по отношению к любому «естественному» языку описания происходящего, что позволит осуществить «нужную» переинтерпретацию событий. Но применима ли подобная конструктивистская стратегия к «замыканию» процедур обоснования естественнонаучных теорий? И позволяет ли она объяснить устойчивость парадигм и исследовательских программ в естественных науках? 1.8. Конвенционализм принятия онтологии: сближение естественнонаучного знания с социальным и гуманитарнымРанее (см. прим. 6) мы приняли представление «Признак зрелой науки по Куну, — пишет «Решающие эксперименты» возможны лишь «внутри» онтологии. В этом смысле по отношению к онтологии (но не частной теории, построенной на её основе) уместен скептицизм П. Дюгема [6]: принятие онтологии отдельным учёным является актом «научной веры», последствия которого зависят только от того, будет ли разделять эту веру научное сообщество. Но, признавая — вслед за П. Дюгемом, — что принятие онтологии и соответственно определение концептуального каркаса языка наблюдения является соглашением научного сообщества, не скатываемся ли мы к конвенционализму? Ведь тогда вместо поиска истины как соответствия наших представлений действительности нам останется лишь выяснять социальные, организационные и другие механизмы формирования конвенций. От конвенционализма нас отделяет, Такая трактовка естественнонаучного знания сближает его с социальным и гуманитарным. Однако при этом теряется «объективность» научного знания в её прежнем (натуралистическом) понимании: ведь и для частных теорий эмпирический «базис» в конечном счёте оказывается зависимым от онтологии, принимаемой исходя из субъективных соображений. 2. Научное знание и институт науки: против крайностей методологического индивидуализма и социально-институциональной теории развития науки2.1. Конвенционализм и проблема объективности знания. Институт науки с позиции методологического индивидуализмаПуть спасения идеи объективности знания, предлагаемый К. Поппером, состоит в переосмыслении данной идеи: научное знание объективно в «третьем мире» — мире объективного знания, — отношения которого с «первым миром» (миром природы) опосредованы «вторым миром» (миром ментальных или психических состояний индивидуального сознания) [67]. Однако индивидуалистическая трактовка «второго» мира малопродуктивна: если конвенции по поводу языка наблюдения ещё можно с некоторой натяжкой отнести к «третьему» миру, то учёт схем организации восприятия требует рассмотрения коллективных представлений научного сообщества, а не состояний сознания отдельных учёных. Понимая это, К. Поппер говорит об «институте науки» [36] и выдвигает определённые требования к его устройству. Проникнутость института науки духом критического рационализма подразумевает открытость научного сообщества к точкам зрения «инакомыслящих» и непредвзятое обсуждение оснований знания 18. Этот критицизм «рациональной дискуссии» во «втором мире» соответствует процедурам фальсификации знания в мире «третьем». В этом «третьем мире» объективным признается только знание, основания которого прошли (во «втором мире») через режим «рациональной дискуссии» (семинары, конференции, симпозиумы, обсуждение в научной периодике и так далее) и приняты научным сообществом. Поэтому «второй мир» было бы логичнее интерпретировать скорее как мир коллективных представлений научного сообщества и схем его институциональной организации, конституирующих сообщество в качестве субъекта познания. Фактически и для К. Поппера отношения «первого мира» природы и «третьего мира» объективного знания опосредованы «институтом науки». Именно научные школы, кружки и другие социокультурные образования — коллективные субъекты познания имеет смысл рассматривать как обладателей определённого языка наблюдения и схем организации восприятия, а также приписывать им статус носителей парадигм, научно-исследовательских программ и прочих единиц содержания мира объективного знания. «Учёные выслушивают и фиксируют «голос самой природы», — подчёркивает Однако К. Поппер, стремясь сохранить характерный для англо-саксонского стиля философствования принцип методологического индивидуализма, сосредоточен прежде всего на когнитивно-институциональных аспектах науки («рациональные дискуссии»). При этом сам институт «рациональных дискуссий» рассматривается К. Поппером не субстанционально, а как состоящий из отдельных спорящих между собой «свободных» индивидов, каждый из которых 2.2. Интеллектуальное значение социально-институциональных факторов развития науки представление об институционально-организованном коммуникационном мышленииАльтернативой методологическому индивидуализму является «легализация» интеллектуального значения социально-институциональных факторов развития науки. Такую возможность признает и К. Поппер: «Даже сам научный метод имеет социальный аспект. Наука и научный прогресс существуют в результате не отдельных усилий, но свободной мыслительной конкуренции. Наука нуждается во всё большей конкуренции между гипотезами и во всё более строгих проверках. А конкурирующие гипотезы нуждаются в своих персональных представителях, адвокатах, судьях и даже в публике. Персональное представительство должно быть институционально организовано [выделено нами. — Наука как институт (или «сфера науки» 21) тесно связана с другими институтами и сферами общественной жизни: образованием, инженерно-конструкторскими разработками, здравоохранением, государственными оборонными, мобилизационными или модернизационными программами и так далее (речь идёт о естественных науках). В этих институтах и сферах употребляется научное знание — а поэтому они задают функциональные требования на научное знание как «изделие», которое «производится» сферой науки. Эти требования влияют на онтологии, схемы организации экспериментов и когнитивно-институциональную организацию научного мышления и коммуникации не напрямую, а опосредованно — через социально-институциональную организацию сферы науки 22. Директивные требования к организации самой научной работы, идущие из других сфер общественной жизни, в теории ведут к подмене институциональных процедур механизмами социально-групповой борьбы, на практике же — к повторению лысенковщины. Именно стремлением предотвратить такую возможность вызван попперовский пафос борьбы не только за свободу индивидуального мышления, но Однако конкурентную борьбу различных онтологий невозможно представить как чисто когнитивный процесс, поскольку никто из участников «рациональной дискуссии» не может обосновать свой акт «научной веры» только логическими аргументами и апелляцией к эксперименту 23. С другой стороны, признать победу в такой «состязательной» дискуссии результатом действия прежде всего социальных (социально-организационных, социально-институциональных, социально-психологических и так далее) факторов — к чему склоняется Т. Кун — также означает погрешить против истины 24. С нашей точки зрения, «рациональную дискуссию» следует понимать как особую разновидность коммуникационного разума — институционально-организованное коммуникационное мышление, форма которого задаётся принятыми в научном сообществе процедурами обсуждения (они задают своего рода «логику» такого мышления 25), а содержание — сталкивающимися позициями научных школ. Принципиально важно, что такое институционально-организованное коммуникационное мышление является коллективным процессом: так же, как 2.3. Методологический институционализм: научное сообщество как субъект познанияКритикуя концепцию «социологии знания», К. Поппер отмечает, что она «совершенно упускает из виду социальный, или институциональный характер научного знания», то есть «именно социологию знания — социальный, или публичный характер науки» [35, Получается довольно парадоксальная методологическая позиция: признавая институциональный характер научного знания, основанный на публичном характере науки, и отвергая психологизм, К. Поппер в то же время выступает как сторонник «деонтологического» либерализма, то есть такого, который основывается на признании приоритета права над любым благом (в том числе и благом обладания знанием) [43, Анализируя ход дебатов, Ч. Тейлор констатировал, что реальные расхождения, конечно же, существуют, но ситуация их постоянного преувеличения обусловлена «смешением двух совершенно разных типов проблем» [44, Так, методологический индивидуализм либералов порождает социальный атомизм в онтологии и индивидуализм как нравственно-политическую позицию. При этом любая критика социального атомизма в пользу холизма (например, утверждение о том, что автономный выбор учёным онтологии отягощён социальной и культурной обусловленностью) воспринимается либералами как сомнение в безусловности индивидуальных прав и свобод и так далее. «Существуют не только атомисты-индивидуалисты (Нозик) и холисты-коллективисты (Маркс), но также холисты-индивидуалисты, подобные Гумбольдту… Они представляют то направление мысли, которое вполне осознает социальную нагруженность людей, но Казалось бы, именно такую точку зрения занимает К. Поппер. Но его подход отличается непоследовательностью: включая в число фундаментальных факторов развития науки его институциональную обусловленность, он сами институты трактует с позиций методологического индивидуализма, то есть социально-атомистически. Подлинным субъектом (в том числе субъектом научного мышления, познания) для К. Поппера — и, кстати, для его последователя Дж. Агасси, — остаётся индивид. Мы же — основываясь на аналогии «рациональных дискуссий» с состязательными институтами правоприменения (суды) и законотворчества (парламенты), обладающими специфической надындивидуальной «логикой мышления» (вынесения суждений), полагаем, что субъектом познания является научное сообщество, организованное в институт науки. Что же касается права учёного на свободу мысли, то его реализация имеет смешанный — индивидуально-коллективный — характер. Вне научного сообщества и «рациональных дискуссий» учёному — при всей свободе индивидуального творческого самовыражения — останется лишь работать «в стол». Далее мы покажем (пп. С учётом сказанного нашу позицию можно охарактеризовать как методологический институционализм — в оппозицию методологическому индивидуализму в духе К. Поппера, с одной стороны, и социальному (или социально-психологическому) институционализм Отвечая на вопрос о «правомочности» онтологии, мы должны — вслед за К. Марксом — принять в качестве критерия истины соответствие наших представлений действительности общественно-исторической практики — а не восприятию отдельного учёного, пусть и опосредованному экспериментальным прибором. По отношению к частной теоретической модели «действительностью» выступает конвенционально принимаемая онтология и факты, экспериментальным путём продуцируемые и наблюдаемые в её рамках. По отношению же к самой онтологии «действительностью» становится организационная схема лаборатории или демонстрации, обеспечивающая принятие данной онтологии (и соответствующего языка наблюдения) научным сообществом, действующим согласно определённым принципам когнитивно- и социально-институциональной организации сферы науки, занимающим, в свою очередь, исторически конкретное место в совокупной практике человечества. 2.4. Постановка вопроса об устойчивости научных парадигм и научно-исследовательских программ по отношению к попыткам введения новых онтологийВстав на точку зрения методологического институционализма, мы признали значение социально-институциональных условий развития науки. Социальный статус учёного, его авторитет и представления о должном, видение перспективных направлений исследований и способов практического употребления научного знания являются теми факторами среды, которые воздействуют на характер «рациональных дискуссий», нарушая их «идеальность» (см. прим. 23). Кроме того, сама тема, постановка проблемы, предмет «рациональной дискуссии» далеко не всегда является имманентным порождением научного разума: выбор предмета зачастую обусловлен социальными и даже политическими факторами (соображениями актуальности, практической значимости, конкуренцией научных школ, борьбой за национальный престиж и так далее). Как Рассматривая онтологические схемы самообоснования научного знания (п. 1.6) мы убедились, что если «фундаментальная» теория, лежащая в основании научной парадигмы, рассматривается в качестве рабочей онтологии, то такая парадигма достаточно устойчива по отношению к попыткам её эмпирического опровержения. Факты, не укладывающиеся в рамки онтологии, либо вообще не могут наблюдаться (поскольку язык наблюдения онтологически нагружен, а приборы построены в соответствии с онтологией), либо просто выводятся за границы науки как «монстры» 27 (по принципу «раз этого нет в нашей модели мира, то его не может быть Ранее мы также убедились, что онтологии принимаются по соглашению научного сообщества (п. 1.8), и по отношению к уже принятой онтологии принцип фальсификации неприменим (см. п. 1.5). Следовательно, при неизменности онтологии научная парадигма или научно-исследовательская программа может «продержаться» сколь угодно долго. Но необходимо объяснить их устойчивость по отношению к попыткам введения новых онтологий. Ведь для науки как исследовательского поиска «естественны» именно изменения, а не постоянство. К тому же «фантастический темп изменений во всех областях современной жизни провоцирует отношение к науке как к тому, что тоже должно быть подвержено революционным изменениям» [8, 2.5. Постоянство онтологии с точки зрения социального институционализма: прагматический, антропологический и социологический аргументыОтталкиваясь от позиционного характера научного знания и оправдав влияние на развитие науки социально-институциональных факторов, мы можем объяснить консерватизм учёных практическими соображениями: зачем принимать новую онтологию, пока старая ещё работает? Ведь тогда потребуется не только менять язык наблюдения и переинтерпретировать принципы работы приборов, но и, возможно, перестраивать экспериментальные установки. Это неудобно и дорого. Кроме того, придётся отказаться от ряда теоретических моделей, противоречащих новой онтологии — а на них сделали свои научные карьеры ведущие учёные, обладающие весомым статусом и авторитетом. Можно привести и антропологический аргумент: не Сказанное даёт нам социологический аргумент: вокруг общепризнанной, «парадигматизированной» онтологии формируется сплочённое сообщество «верующих», которое отодвигает «инакомыслящих» на маргинальные позиции, рассматривая, по сути, как «еретиков». И даже если научное сообщество в целом проникнуто духом терпимости, в нём действуют «двойные стандарты» аргументации. Суждения в поддержку «парадигматизированной» онтологии воспринимаются в контексте « Получается, что если бы по поводу конвенционального принятия новой онтологии проводилось голосование, то в нём победили бы прагматизм, стереотипы и ортодоксия. Кроме того, по аналогии с опытом проведения многих предвыборных компаний в России 2.6. «Нормальная наука» как гитикаК счастью, научные споры решаются не голосованием — и новые онтологии имеют шанс утвердиться в науке. Но картина всё равно получается безотрадная: все описанные Можно, конечно, следуя Т. Куну, отнести эти аргументы к «нормальной науке», институциональной идеей которой является не «бескомпромиссное» (в смысле К. Поппера) познание истины, а «кумулятивное» накопление объективного знания. Ведь объективность, как мы показывали ранее, есть ничто иное, как онтологическая обоснованность — а поэтому стремление научного сообщества во что бы то ни стало (даже методами борьбы с инакомыслием) сохранить онтологию вполне соответствует ценностной идее «нормальной науки». Устойчивости парадигм способствует также описанный В этом смысле социально-институциональное объяснение устойчивости парадигм состоит не в мистическом феномене коллективной веры, Но такое институциональное обособление «нормальной науки», объясняя устойчивость парадигм (и соответственно неизменность онтологий), не позволяет рационально объяснить феномен научных революций — за что и критиковал Т. Куна И. Лакатос [12]. Гораздо продуктивнее трактовка науки как целостного института, обладающего механизмами обеспечения не только устойчивости, но и внутренней динамики. Кроме того, необходимо разобраться, в какой мере эти механизмы консервации/развития науки обусловлены структурой её когнитивно-институциональной организации. Ведь до сих пор все объяснения отталкивались скорее от её искажений, вызванных влиянием социально-институциональных факторов. Иными словами: можно ли сконструировать такой тип когнитивно-институциональной организации науки, который сохранял бы рамочную идею «рациональных дискуссий», направленных на поиск истины — и 2.7. Постоянство онтологий с точки зрения методологического институционализма: «суд науки» с «двойным стандартом» аргументацииРассмотрим модель когнитивного института «рациональных дискуссий», обладающего «асимметрией» по отношению к выбору между «парадигматизированной» и новой онтологиями. Аргументы в поддержку первой обсуждаются в режиме « На «суде науки» слушаются два дела (процесса): первый посвящён критике (то есть «обвинению») «парадигматизированной» онтологии, второй — обоснованию (то есть «защите») новой, предлагаемой в качестве альтернативы. Асимметрия правил обсуждения достигается за счёт того, что для этих двух случаев используются разные типы судебных процессов, основанных на различающихся презумпциях по поводу начального статуса обоснованности конкурирующих онтологий. В первом случае мы имеем процесс, построенный на презумпции невиновности (обоснованности) «парадигматизированной» онтологии: она считается обоснованной, пока не доказано обратное. Её сторонникам достаточно отвести обвинения (то есть показать их недоказанность), противники же должны доказать свои обвинения (то есть осуществить проблематизацию — обоснованную критику). Если это не удаётся — значит, онтология (и соответственно парадигма) устояла, а научная революция не состоялась. Во втором случае мы имеем процесс, построенный на презумпции виновности (необоснованности) альтернативной онтологии. Её сторонники должны выдвинуть «позитивное» обоснование (оправдание) и осуществить его защиту — то есть преодолеть возражения, «снять» их (в гегелевском смысле), а не просто отвести. Противникам же не нужно ничего доказывать — им достаточно лишь отвести доводы защиты, то есть выдвинуть возражения, которые она не сможет преодолеть. Если это удаётся — значит, парадигма устояла, и, опять-таки, научная революция не состоялась. Первый тип процесса — состязательный, он подобен практикуемым в судах многих современных демократических государств. Второй тип процесса — (нео) инквизиционный — такой, который использовался инквизицией в делах против еретиков, Если бы суд был идеальным когнитивным институтом (то есть в конечном счёте всегда устанавливал бы истину по делу), то оба типа процессов, несмотря на разницу презумпций, при одних и тех же обстоятельствах дела приводили бы к одному и тому же результату. Но, поскольку реально суд подвержен действию различных социально-институциональных факторов (в том числе — воздействию идеологий), от которых зависит признание значимости аргументов сторон, достаточно высока вероятность судебной ошибки. Выбор презумпции и правила о том, в чью пользу толкуются сомнения — отражение нашего ценностного взгляда на то, какие последствия судебной ошибки приемлемы, а какие — недопустимы. Для состязательного процесса этот ценностный взгляд таков: если есть сомнения, то лучше преступника оставить безнаказанным, чем покарать невиновного. Инквизиционный же процесс карает «с запасом»: лучше вместе с преступником «прихватить» невиновного, чем
Таким образом, институциональная организация, основанная на принципах научного консерватизма, предохраняет науку от «преждевременного» введения новых онтологий. В некоторых же случаях (например, когда онтология укоренилась как привычный способ научного мышления, стала традицией) осуществить научную революцию и заменить онтологию можно, лишь противопоставив данной институциональной организации 3. Можно ли отслеживать движение науки за счёт анализа форм организации познания (методологический институционализм против организационно-методологического детерминизма)3.1. Научные революции с организационно-методологической точки зрения (полемика с Г. Г. Копыловым)Позиция методологического институционализма, исходя из которой мы объясняли условия устойчивости и механизмы внутренней динамики научного знания, является разновидностью организационно-методологической точки зрения. Помимо методологического институционализма существуют и другие варианты этой точки зрения — например, теоретико-деятельностное представление о мегамашинной организации научных предметов [59]. Но традиционно как в методологии науки, так Предлагая такой поворот внимания, Основываясь на «креативном и продвигающем взгляде на историю формирования Новых наук, предложенном в работе Дм. Сапрыкина [41] и проанализированном и получившем продолжение в [17; 10]», Понятие «схема (форма) организации познания» действительно даёт ответ на вопрос о том, за счёт каких средств мышления «Любому новому онтологическому представлению о природных процессах и сущностях должно предшествовать введение новой схемы организации мышления и деятельности по познанию (в рамках которой это представление только и приобретает смысл)», — весьма резонно полагает Эти рассуждения, на наш взгляд, непосредственно касаются метода познания (подхода), и лишь очень косвенно — форм организации научной сферы. Именно схемы подхода выполняют организационно-деятельностную функцию по отношению к предметным онтологиям. Схемы же организации научной сферы если и онтологизируются, то не в онтологии данного научного предмета, В этом смысле эпистемология — аналог теории судебных доказательств, то есть логика «рассуждений» суда (научного сообщества), а не исследователя. Слово «рассуждение» взято в кавычки потому, что это не монологический дискурс (последовательность суждений и умозаключений одного субъекта, связанная в логическую цепочку доказательства факта или вины). Речь идёт о последовательности противостоящих друг другу суждений и умозаключений сторон обвинения и защиты, оценку основательности (доказанности) которых в рамках процессуальных норм даёт суд. Суд не вправе самостоятельно собирать материалы или искать свидетелей, не вправе он и доказывать Из сказанного следует, что эпистемологические схемы не должны зависеть от предметных теорий (и онтологий) — поскольку предназначены для их оценки. Но они непосредственно связаны с нормативными схемами организации научной сферы, «оборачивая» эти схемы на проблему выделения и оценки оснований научного знания. Если мы признаем эпистемологические схемы онтологическими, то это не научно-предметные, а методологические (или рефлексивные) онтологии. Их содержанием является не мир, который изучает наука, а сама научно-исследовательская деятельность, мышление и знание. То есть мы имеем не только два типа схем организации познания, но и два типа онтологических схем. 3.2. Четыре типа схем, задающих механизм развития науки (продолжение полемики с Г. Г. Копыловым)Таким образом, при рассмотрении развития науки мы должны морфологически различать не два, а четыре типа схем:
Функционально же используется различение организационно-деятельностного и онтологического употребления схем [57,
Каждая из двух связок схем удерживается разными позициями. Вторая — учёным, обладающим «надпредметной» рефлексией средств и методов собственной работы, способным видеть границы применимости этих средств, ставить соответствующие проблемы и решать их, создавая новые средства и «переорганизуя» старые 40. А Но ведь создатели концептуальных схем развития Соотношение четырёх типов схем, определяющих структуру и развитие науки с точки зрения методологического институционализма, и компонентов «методологической работы» в системе обеспечения практики научного исследования по
«Нормы» научно-исследовательской 3.3. Ещё раз о повороте внимания «от эпистем к формам организации» в истолковании механизма развития науки (продолжение полемики с Г. Г. Копыловым)Два возможных мотива такого поворота лежат на поверхности. Но эта редукция эпистем к организованностям по большому счёту только подчёркивает «антиэпистемологические» установки автора: эпистемологические схемы метода познания оказываются лишь продуктом — то есть «свёрнутой», «превращённой», отражённой и вторичной формой схем организации. Приведём ещё одну цитату из [8, На наш взгляд, примеры из истории науки, которые Во-первых, открытия И. Кеплера заняли своё место не только внутри схемы организации познания, которую предложил И. Ньютон (нужно ещё разобраться, предложил ли), но — и даже в первую очередь — внутри ньютоновской онтологии физики (так называемой «механистической картины мира», включающей в качестве основных элементов абсолютное пространство-время, дальнодействие сил, три закона механики и закон всемирного тяготения). Подводя итог, можно зафиксировать, что, по нашему мнению, онтологическое видение не обусловлено организацией познания/реализации знаний. Соответствующие схемы достаточно независимы («ортогональны») 48, что в рамках интеллектуальной традиции Московского методологического кружка (не сводимой, кстати, к 3.4. Принцип непараллелизма формы и содержания мышления в применении к истолкованию механизма развития науки (историко-методологическое введение)Возможность применения принципа непараллелизма формы и содержания мышления к истолкованию механизма развития науки основана на предложенной в [18] идее о том, что существует отношение «рефлексивного оборачивания» между допущениями, используемыми в качестве предпосылок методологического исследования мышления, — и отрабатываемыми в самом методологическом мышлении принципами самоорганизации. Одной из наиболее важных предпосылок, используемых при исследовании мышления, является предположение о соотношении его В начальный период существования Московского методологического кружка его участники, занимаясь преимущественно логическими исследованиями, определили свой предмет изучения как языковое мышление, проявляющееся в научных текстах. Предполагалось, что такое мышление является семиотически-опосредованным, то есть его разворачивание происходит посредством замещения объекта мысли знаковой формой. Соответственно оперирование с объектом замещалось оперированием с этой знаковой формой, которое завершалось отнесением результата к объекту. Тем самым соотношение формы и содержания языкового научного мышления трактовалось как отношение его знаковой формы и объективного содержания [61; 55]. При этом было показано, что для традиционных логических и психологических исследований это отношение отвечает принципу параллелизма 49. Попросту говоря, мы можем вообще не интересоваться объективным содержанием, ограничившись изучением знаковых форм — и, благодаря параллелизму, будем «знать все» и про содержание. В качестве альтернативы подобным исследованиям (и прежде всего подходу, характерному для формальной логики 50) была выдвинута идея разработки содержательно-генетической логики, основанной на принципе непараллелизма формы и содержания мышления, то есть самостоятельности плоскостей знаковой формы и объективного содержания. Построение новой логики должно было «исходить из следующих положений:
Первые практические результаты такой подход принёс тогда, когда появилась идея исследования мышления как деятельности. Это позволило применять к мышлению разработанные в рамках методологической теории деятельности схемы многопозиционного анализа, а кроме того, различить предмет и объект мышления [50] 52. В совокупности это дало возможность строить схемы многих знаний [59], опирающиеся на предположение о том, что знание образуется как предметная «проекция» объекта, полученная средствами одной из позиций, осуществляющих мышление-как-деятельность с данным объектом. Фактически это означало, что 1) одно и то же объективное содержание в предметном мышлении-как-деятельности может существовать в нескольких знаковых формах «предметного знания»; 2) мышление-как-деятельность имеет коллективно-распределённый характер — что соответствовало рефлексии организационного устройства семинарской практики самого методологического кружка, в состав которого входили «разнопредметные» исследователи. Оборачивание этих представлений о мышлении-как-деятельности на изучение науки позволило создать её первую организационно-методологическую модель — схему научного предмета [59]. По своему типу это — схема мегамашинной организации деятельности. Но при этом совершенно выпали из внимания коммуникационный и социально-институциональный аспекты науки. Следующим шагом стало целенаправленное организационное проектирование и проведение особых инновационных работ в режиме коллективно-распределённого мышления и деятельности — организационно-деятельностных игр (ОДИ) с участием полипрофессиональных коллективов «разнопредметных» исследователей, а затем и практиков [63; 38; 1]. Это дало возможность выделять и «распредмечивать» различные предметные знания, осуществлять на их основе синтез моделей-конфигураторов [59] и работать с ними в режиме многопозиционной организации по схемам многих знаний. Причём взаимодействие между представителями разных позиций строилось не только по принципам мегамашинной и кооперативной организации деятельности, но Многолетнее воспроизводство практики разработки и реализации организационных проектов ОДИ привело к тому, что формы организации коллективной мыследеятельности стали особым предметом рефлексии. Использование « 3.5. Социально-организационные и институциональные предпосылки исследования мышления«Начинкой» подобных новых форм были прежде всего процессы интеллектуальной коммуникации, связанной с постановкой проблем общественного развития, разработкой и реализацией комплексных проектов и программ их решения. Но интеллектуальная коммуникация в формах институциональной организации — это уже не только коммуникация в рамках мыследеятельности (мыслекоммуникация), но и социальная коммуникация («коммуникационное действие» [48]). Например, состязательные процедуры экспертных слушаний 53 нельзя рассматривать как чисто когнитивный институт — ведь они выносят социальные оценки событий, процессов, проектов, программ, позиций политических партий и государственных деятелей. Соответственно новой практике изменились и предпосылки исследования мышления: к семиотическим, деятельностным и мыследеятельностным представлениям о нём добавились социально-организационные и институциональные. Было предложено понятие социально-организованного мышления [18, В пп. Такое положение дел обусловлено методологическим пониманием институтов, подразумевающим независимость институциональной формы 54 от того позиционного содержания, которое вносят люди, занимающие в рамках института те или иные формальные места. Культурный образец, «впечатанный» в институциональную форму, нормирует (то есть оформляет) содержание не конкретной социальной ситуации (оно меняется слишком быстро), а типа ситуаций. На этом основывается, в частности, возможность построения и применения правовых норм как формальных [27, Традиционное юридическое мышление, как и логические исследования, именуемые «формальными», основано на принципе параллелизма формы и содержания, что проявляется в виде нормативизма, характерного для правопонимания большинства «юристов-законников» [27, Принятие подобного подхода соответствует переходу от семиотически-опосредованного к институционально-опосредованному мышлению. В становлении юридического мышления такой переход произошёл при формировании римского права: отказавшись от метода решения вопроса о справедливости при конфликте «по Аристотелю» (то есть за счёт введения одного лишь понятийного разграничения 57), римляне начали устанавливать формальные правила (типа «виновен, если доказана вина») и процедуры их реализации (в данном случае это сбор доказательств и предъявление их в суде, поиск и опрос свидетелей и иные способы доказывания). Именно такой сдвиг в функциях мышления, придающий ему характер институционально-организованного, приводит к формированию институтов права [18, 3.6. Истолкование механизма развития науки с точки зрения методологического институционализма: два типа научных революцийМожно ли описанный подход, сформированный в результате рефлексии опыта институциональной организации методологических общественных экспертиз и проверенный в исследованиях правовых институтов и юридического мышления, перенести на изучение института науки и естественнонаучного мышления? На наш взгляд, да — если помыслить институт «рациональных дискуссий» в науке по модели методологической экспертизы, в которой «соединяются методология, политика и право, и при этом все составляющие в ней обретают новые качества: методология получает институциональную форму работы с онтологическими разрывами; политика приобретает измерение глубины, необходимость коммуникации различных позиций с выходом к предельным основаниям; право оформляется состязательной процедурой, способной работать в условиях различия предельных оснований» [28, Таким образом, институт «рациональных дискуссий» помимо когнитивных (ориентированных на познание, методологических в узком смысле слова) функций дополнительно приобретает ещё функции политические и правовые. Именно они — в ситуации, когда чисто когнитивный институт, лишённый по отношению к онтологии процедур фальсификации, оказывается в положении буриданова осла — помогают научному сообществу принять «правильные» конвенции. «Онтологическая политика» позволяет удерживать связь с другими институтами и «вектор полезности» в употреблении ими научного знания. «Онтологическое право» даёт возможность общностям, объединённым верой в разные онтологии (своего рода «онтологическим конфессиям» научного сообщества) установить взаимно приемлемые границы применимости (зоны «юрисдикции») этих онтологий. Специально следует подчеркнуть, что принцип непараллелизма формы и содержания мышления, в отличие от «плоского» принципа параллелизма, не заставляет выбрать одну из конкурирующих онтологий. Допускается онтологический плюрализм! В этом смысле институциональная организация не предопределяет, не детерминирует определённую онтологию, лишь ограничивая круг претенденток допустимым типом. Онтологические прорывы, соответствующие «лженаукам» (по Г. Г. Копылову) не попадут в тип «разрешённых» — их носителям придётся либо создать собственную институциональную организацию (паранаучную) — либо мириться с положением маргиналов. Что же касается носителей «разрешённых» онтологий, то для них «рациональная дискуссия» лишь восстанавливает пространство, в котором каждая может найти своё место, свою политическую нишу. Итак, опираясь на представление об институционально-организованном коммуникационном мышлении, его коллективно-распределённом характере, а также на принцип непараллелизма его формы и содержания, мы проанализировали соотношение институционально-организационных и онтологических схем в структуре науки. В терминологии «четырёх типов схем» (п. 3.2) это Меньше всего говорилось о Получается, что «несущим» элементом всей конструкции из четырёх схем оказывается институционально-организационная Подводя итог, следует констатировать, что, опираясь на принцип непараллелизма институционально-организационной формы и онтологического содержания научного мышления, можно выделить два типа научных революций, соответствующих «сдвижкам» в плоскости содержания | |||||||||||||||||||||||||
Примечания: | |||||||||||||||||||||||||
---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|
| |||||||||||||||||||||||||
Библиография: | |||||||||||||||||||||||||
| |||||||||||||||||||||||||