Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Никлас Луман. Власть. Глава I. Власть как средство коммуникации

Теория средств коммуникации в качестве основания теории власти обладает тем преимуществом, что открывает возможность сравнения власти с коммуникационными средствами иных видов, например с истиной или деньгами. Такая постановка вопроса служит, следовательно, не только прояснению феномена власти, но одновременно и более широкому компаративистскому интересу и обмену теоретическими подходами, существующими в различных областях коммуникационных средств. Отсюда следует, что теория власти включает в себя также, помимо прочего, необходимость обзора форм влияния, рассматриваемых вне рамок ограниченной концепции власти. Такой подход помогает избежать часто наблюдаемой перегруженности понятия власти признаками процесса влияния, понимаемого слишком широко и неопределённо 4. В качестве введения я считаю необходимым сделать некоторые общие замечания к теории средств коммуникации 5.

1

В своих главных составных частях, доставшихся нам от XIX века, общественная теория понимается, с одной стороны, как теория социальной дифференциации на группы и функциональные подсистемы, а с другой — как теория социокультурной эволюции. Оба исходных пункта объединяются в тезисе, согласно которому социокультурная эволюция усиливает дифференциацию. 6 Однако в рамках этих конститутивных условий выбор между «да» и «нет» не может управляться лишь с помощью языка, поскольку последний содержит в себе обе возможности. Этот выбор не может быть также и делом случая. Поэтому в каждом обществе помимо языка формируются ещё и дополнительные учреждения, которые обеспечивают возможности селекции в требуемом объёме. Потребность в этих учреждениях возрастает, а их форма изменяется в ходе эволюции общественной системы. В простых обществах эта функция выполняется преимущественно благодаря «конструкциям реальности», которые являются общими для жизненного мира образующих эти общества индивидов 7. Эти конструкции, лежащие в основе всех процессов коммуникации 8, являются в простых обществах чем-то само собой разумеющимся 9. Язык в основном и служит для удостоверения подобных само собой разумеющихся естественных оснований. Его потенциалы информации и отрицания в данном случае достаточны 10. Лишь в более развитых обществах формируется потребность в функциональной дифференциации как языкового кода в целом, так и в особенности таких символически генерализированных коммуникационных средств, как власть или истина, которые специально обуславливают и регулируют мотивацию принятия селективных предложений. Благодаря этой дифференциации в обществе могут взаимно усиливаться и потенциалы конфликта, и потенциалы консенсуса. Всё более расширяется спектр эволюционных механизмов вариации и отбора, доказавших свою пригодность, социально успешных, наследуемых селекции, что ускоряет социокультурную эволюцию, поскольку теперь увеличивается возможность выбора на основе более специфических точек зрения.

Историческим импульсом для возникновения особых символизированных средств коммуникации, видимо, стало изобретение и распространение письменности, которая необъятно расширила коммуникационный потенциал общества и вывела его за пределы интеракции непосредственно присутствующих, а значит, и из-под контроля конкретных систем интеракции 11. Без письменности было бы невозможно выстраивать комплексные цепи власти внутри политико-административной бюрократии, не говоря уже о демократическом контроле над политической властью. Остракизм предполагает письменность. То же самое важно и для дискурсивного развития и письменного обеспечения более комплексных связей, ориентирующихся на код истины 12. Сортирующая функция логически схематизированного кода истины становится необходимой лишь в том случае, если она применяется к письменно формулируемой системе идей. Но также и моральная генерализация особых кодов (Sander-Code), использовавшихся в ситуации дружбы-любви (philia, amicitia) в греческом полисе, стала реакцией на городскую письменную культуру, компенсацией уменьшившейся плотности интеракций между непосредственно присутствующими (philoi). Эта зависимость от письменности становится ещё более очевидной в отношении кода денег. Лишь двойное кодирование языка письменностью смогло избавить общественный коммуникационный обуcлoвлeннocти социальными ситуациями само собой разумеющимися реалиями в такой значительной степени, что для мотивации принятия коммуникаций теперь должны были формироваться специальные коды, которые также обуславливают ведущие к успеху замыслы и притязания.

2

На основании вышесказанного под коммуникационными средствами должна пониматься некая дополняющая язык инстанция, а именно код генерализированных символов, которые управляют процессом передачи результатов селекции. В дополнение к языку, который в нормальных обстоятельствах обеспечивает интерсубъективную понятность, то есть распознавание как селекции того, что реализовано в качестве такой селекции кем-то другим, коммуникационные средства обладают, следовательно, ещё и функцией мотивации, поскольку они способствуют принятию чужих селективных достижений и, в нормальных обстоятельствах, делают это принятие желанным. Поэтому коммуникационные средства всегда могут образоваться там, где способ отбора, осуществляемого одним из партнёров, одновременно служит для другого мотивационной структурой. Тогда символы этого единства селекции и мотивации берут на себя функцию посредника и проясняют связь обеих сторон, которая, будучи связью предвосхищаемой, может, в свою очередь, усиливать селективность и дополнительно её мотивировать.

Эта концепция коммуникационных средств содержит в себе ряд условий и предположений, приложимых в том числе и к теории власти и задающих ей определённое направление.

Первое наиболее важное условие состоит в том, что управляемые этими средствами коммуникационные процессы связывают партнёров, каждый из которых реализует свои собственные селективные достижения и знает о том, что то же самое делает и другой 13. Назовём этих партнёров «Эго» и «Альтер». Все коммуникационные средства предполагают социальные ситуации, характеризуемые наличием возможностей выбора со стороны каждого из участников, то есть ситуации с обоюдно контингентной селективностью. Именно это и обеспечивает им их функцию — управлять процессами трансляции селекции во всей их селективности от Альтера к Эго. С этой точки зрения исходная проблема всех символически генерализированных средств коммуникации — одна и та же, и применительно к власти она формулируется точно так же, как и в отношении любви или истины, В каждом случае оказывающая влияние коммуникация ориентируется на партнёра, который должен руководствоваться ей при осуществлении своих селекции 14.

Трансляция результатов отбора означает поэтому в строгом смысле слова воспроизводство селективных достижений в упрощённых, абстрагированных от исходных констелляций условиях. Для подобного упрощения и абстрагирования требуются символы, которые замещают конкретное начало, исходный контекст цепи селекции. Поэтому коммуникационные средства в целях общей ориентации развивают символически генерализированные коды. Каждая последующая фаза процесса остаётся поэтому селекцией в той же мере, что и предыдущая. Средства коммуникации комбинируют тем самым общность ориентации и не-идентичность селекции. Власть как коммуникационное средство функционирует также лишь при этом основном условии 15. Она упорядочивает социальные ситуации своей обоюдонаправленной селективностью. Кроме того, необходимо различать селективность Эго и селективность Альтера, так как относительно каждой из них в случае с властью возникают совершенно различные проблемы.

Фундаментальное условие всякой власти состоит поэтому в том, что в отношении селекции, осуществляемой власть имущим Альтером, возникает некоторая неопределённость 16. Альтер всегда выбирает безразлично на каком основании — из нескольких альтернатив. При совершении своего выбора он сможет поселить в своём партнёре неуверенность, либо устранить её. Этот постоянный переход от производства неопределённости к её устранению является предпосылкой существования власти, условием, которое образует пространство генерализации и спецификации особого коммуникационного средства, а отнюдь не представляет собой чего-то вроде особого источника власти наравне с другими.

Также и по отношению к Эго, подчинённому чужой власти, эта власть предполагает открытость другим возможностям действия. Власть предлагает результаты предпринятого ей отбора и благодаря этому обладает способностью оказывать влияние на селекцию действий (или бездействия) подчинённых перед лицом других возможностей. Власть становится более могущественной, если она оказывается способной добиваться признания своих решений при наличии привлекательных альтернатив действия или бездействия. С увеличением свобод подчинённых она лишь усиливается.

Власть поэтому следует отличать от принуждения к какому-либо конкретному действию. У того, кто подвергается принуждению, возможности выбора сводятся к нулю. В своём крайнем варианте принуждение сводится к применению физического насилия и тем самым подмене собственными действиями действий других людей, которые власть не в состоянии вызвать 17. По мере усвоения функций принуждения власть утрачивает свою функцию наведения мостов между полюсами двойной контингенции. Принуждение означает отказ от преимуществ символической генерализации, отказ от того, чтобы управлять селективностью партнёра. По мере осуществления принуждения практикующий его возлагает на себя бремя селекции и принятия решений. В большинстве случаев можно говорить о том, что к насилию прибегают ввиду недостатка власти. Редукция комплексности не распределяется пропорционально между властью и подданными, но целиком отходит в сферу компетенции власти. Имеет ли это смысл, зависит от того, насколько комплексными и изменчивыми являются ситуации, в которых следует принимать решение о том, как надо действовать.

Лишь в самых простых системах использование принуждения может быть централизованным. Более комплексные системы способны централизовать лишь решения об использовании принуждении (или всего лишь решения, создающие предпосылки решения принять решение). Это означает, что для того, чтобы сделать принуждение возможным, в этих системах уже должна существовать особым образом сформированная власть. Введённое Максом Вебером понятие «орган принуждения» характеризует именно такое положение дел.

Уже эти простые исходные соображения показывают, что более точное определение, операционализация и измерение конкретных отношений власти становится чрезвычайно сложным предприятием. Необходимо в отношении обеих сторон (при образовании цепей решений — в отношении всех участников) установить такую единицу измерения, которая бы учитывала многомерный характер всего комплекса возможностей, из которых обе стороны могли бы выбирать то или иное действие 18. Власть того, кто ей обладает, усиливается, если он может выбирать большее количество разнообразных решений для её реализации. Если же власть имущий в состоянии осуществлять власть в отношении своего партнёра, который, в свою очередь, также обладает огромным числом разнообразных альтернатив, его власть становится ещё больше. Власть усиливается по мере увеличения степени свободы обеих сторон, например, она возрастает в каком-либо обществе по мере увеличения в этом обществе возможных альтернатив.

Этим мы обозначаем не только научные и методические проблемы 19. Данное усложнение приводит к тому, что общество оказывается перед необходимостью развивать субституты для точного сравнения властных уровней и что эти субституты сами становятся фактором власти. В качестве таких субститутов в одном случае могут служить иерархии, которые постулируют асимметричное распределение власти. Предполагается, что руководствующий имеет больше власти, чем его подчинённый (хотя в бюрократических организациях нормальным представляется как раз обратный случай) 20. Другим субститутом может выступать история системы. Речь в данном случае идёт о прецедентах успешного разрешения конфликтных ситуаций, которые откладываются в памяти, превращаются в нормы, генерализируются как ожидания. С этой функцией в качестве основания для сравнения тесно связана символическая взрывоопасность проблем статуса или отдельных событий, которые слишком отчётливо высвечивают действительное положение власти. В-третьих, важные субститутивные возможности заключаются в договорообразных регуляциях, посредством которых облёченный более высокой властью партнёр устанавливает свои отношения с теми, кто избегает власти или ведёт себя по отношению к ней нелояльно 21. Во всех этих случаях прямое коммуникационное обращение к власти заменяется обращением к символам, накладывающим на обе стороны нормативные обязательства и одновременно принимающим в расчёт подразумеваемый перепад между властными уровнями.

Все рассмотренные варианты представляют собой функциональные эквиваленты измерения власти и её тестирования, являющиеся предпосылками принятия решений в общественной реальности. Институциональное закрепление и возможность применения таких субститутов делают ненужным точное определение меры власти, да к тому же любые попытки подобного рода являются слишком проблематичными. В качестве следствия из данного положения можно указать на то, что наука, если ей удастся точно измерить пределы власти, изменит социальную действительность, а именно разрушит субституты, то есть разоблачит их ложные предположения. Однако более вероятным представляется то, что она разовьёт собственные субституты измерения власти, которые в других сферах общества станут рассматриваться лишь в качестве научной системы идей.

3

Функция средств коммуникации заключается в трансляции редуцированной комплексности. Селекция Альтера, вследствие того, что она допускает коммуникацию в определённых, узко задаваемых условиях, ограничивает возможности селекции Эго. От общих интерференции и взаимно создаваемых препятствий (когда, например, Альтер слушает радио и тем самым мешает спать Эго) зависимости, циркулирующие в сфере средств коммуникации, отличаются тем, что они предполагают некий процесс коммуникации, условия которого могут задаваться посредством символов. Поэтому они оформляются культурой, изменяются в ходе эволюции и оказываются совместимыми с большим количеством системных состояний.

При рассмотрении власти нас также в первую очередь интересует эта трансляция результатов селекции, а не конкретное влияние тех или иных определённых воздействий. Власть предполагает не только пограничные случаи, когда Альтер предписывает Эго конкретные действия, например, ставит его в узкие рамки своим приказанием завернуть данный винт как можно сильнее. Более типологически точно и всеобъемлюще было бы определить власть по отношению к любому другому коммуникационному средству — как ограничение пространства селекции партнёра 22. Теоретическое представление о каузальности 23 не должно в данном случае отрицаться; оно лишь абстрагируется. Это представление характеризует отнюдь не инвариантную смычку конкретных состояний мира, то есть тех или иных форм проявления власти и поведения. Оно также ограничивает действенность власти не в том смысле, что поведение Эго вне его определяемой властью коммуникации протекало бы по-иному 24. В связи с этим было бы неправомерно полагать, что готовое волевое решение, которое впоследствии не удаётся реализовать, реально наличествует всегда (и может быть эмпирически зафиксировано). Фактически различия во властных уровнях и возможность предвосхитить решения власти делают наличие воли у подчинённого вообще бессмысленным. Функция власти состоит как раз именно в том, что власть устанавливает возможные сцепления событий абсолютно независимо от воли подчинённого этой власти человека, совершающего те или иные действия, желает он этого или нет. Каузальность власти заключается в нейтрализации воли подчинённого, а вовсе не обязательно в её сломе. Она затрагивает этого подчинённого даже и в том случае, когда он хочет действовать заодно с властью, а потом понимает, что он должен поступать по-другому. Функция власти состоит в регулировании контингенции. Как любой другой медийный код, код власти также имеет отношение к возможным (!), а не обязательно действительным, расхождениям между результатами селекции Альтера и результатами селекции Эго, а именно — он их «эгализирует».

Поэтому описание власти того, кто ей обладает, не исчерпывается определением власть имущего в качестве причины либо в качестве потенциальной причины. Скорее, власть можно сравнить с комплексной функцией катализатора. Катализаторы ускоряют (либо замедляют) ход тех или иных событий. Они изменяют время либо вероятность событий, ожидаемых в рамках случайных отношениях власть как средство коммуникации между системой и внешним миром, сами при этом не меняясь. Таким образом, они производят выигрыш во времени — фактор, который для структуры комплексных систем всегда оказывается критическим. При этом, если прибегнуть к кантовскому понятию схематизма, катализаторы имеют более универсальный характер, чем соответствующие продукты, в производстве которых они участвуют. Катализаторы в ходе катализа не изменяются либо изменяются не в такой степени, в какой ускоряемый (либо замедляемый) ими процесс способствует или препятствует образованию того или иного.

Если постоянно держать в уме, что, говоря о власти, мы имеем в виду реальную структуру (а не только аналитическую связь) 25, то можно сформулировать, что власть представляет собой шанс повысить вероятность возникновения прежде невероятных селективных связей 26. Реально существующим вероятностям внутренне свойственна тенденция самоусиления: если известно, что нечто является вероятным, то с наступлением события будут считаться скорее, чем с его не наступлением, и чем выше его релевантность, тем ниже тот порог, который приводит процесс реализации в движение. Однако, сказанное касается также, как это известно каждому водителю, и событий невероятных. Следовательно, возникает необходимость в некоем предварительном решении относительно того, будет ли какое-либо событие, статус которого пока ещё не определён, рассматриваться как весьма (довольно, мало) вероятное либо как мало (довольно, абсолютно) невероятное. При этом некоторую роль могут также играть и чисто психологические закономерности 27. Отсюда следует, что на процесс принятия данного предварительного решения всегда оказывают влияние социальные ситуативные дефиниции, а также то, что в данном случае воспринимается в качестве вероятного либо невероятного. А, кроме того, сами социальные ситуативные дефиниции могут, со своей стороны, посредством символически генерализированных средств коммуникации приобретать соответствующую модальность.

На основании вышесказанного каталитическая функция власти основывается на уже ставших очень комплексными каузальных связях. Именно поэтому власть может быть понята только как символически генерализированное коммуникационное средство. Посредством абстрагирования в направлении символически контролируемых селективных связей достигается то, что власть перестаёт рассматриваться как зависимая лишь от непосредственно осуществляемого воздействия власть имущего на того, кто этой власти подчинен 28. В центре внимания оказывается коммуникация вообще, то есть то, что подданный любыми обходными путями так или иначе знает о селективности (а не только о существовании!) 29 прошлых или будущих властных действий руководителей. Функция генерализации такого коммуникационного средства, как власть, заключается именно в том, чтобы делать возможными подобные обходные пути, не уничтожая при этом возможность идентификации кода власти и коммуникационных тем.

4

Для всех средств коммуникации типично то, что в основе их дифференциации лежат особые инфракционные констелляции и осуществляемые в их рамках специфические постановки проблем. Средства коммуникации лишь там выделяются из само собой понимаемых реалий совместной жизни, где властное влияние осуществляется контингентно и вследствие этого представляется прежде всего и по преимуществу невероятным. Лишь в том случае, когда количество благ оказывается ограниченным, вмешательство одного действующего лица становится проблемой для другого, и именно эта ситуация регулируется затем с помощью коммуникационного средства, переводящего селекцию действий одного партнёра в сопереживание другого и делающего его, таким образом, более приемлемым для последнего 30. В горизонте подобного дефицита благ властное влияние испытывает затруднения особого рода, так что в результате для разрешения этой особенной ситуации может образоваться специфически генерализированное средство коммуникации, которое делает возможным трансляцию редуцированной комплексности именно для данного, а не для какого-либо другого случая. Аналогичным образом возникает и истина. И здесь в рамках всеобщих и само собой разумеющихся реалий жизненного мира и объектов веры прежде чем функционально реализовать критерии проверки и выработать особенный код, регулирующий установление истинного и неистинного, сначала приходят к информации, в которую трудно поверить. Истина — это преодолённое сомнение. Причиной же разрешения сомнения может быть не только простое разочарование в когнитивных ожиданиях, но также и чрезвычайно абстрагированные возможности по разрешению проблем, свойственные тем или иным когнитивным инструментам.

Для образования коммуникационного средства власти также требуется такая фокусировка, прорыв сквозь возросшую контигенцию. Не каждое действие, которое предполагается совершить, обязательно становится проблематичным. Так, человек не даёт упасть предмету, который ему передают, уверенно принимает его и крепко держит в своих руках. Но в особых случаях, если планирующий ограничивается, так сказать одним лишь планированием и в своих собственных действиях специализируется на том, чтобы предписывать другим их действия, то конкретный контекст перестаёт содержать в себе трансляцию селекции. Вместе с контингентной селекцией возрастает и соблазн отрицания. Тогда трансляция результатов отбора реализуется только при наличии определённых предпосылок; реконструирует же и институционализирует эти предпосылки код власти. Лишь посредством символически генерализированного средства коммуникации они превращаются в основание надёжных ожиданий.

Довольно трудно втиснуть это проблемное соотношение в одно единственное определение, которое бы однозначно формулировало, что является властью, а что ей не является. Однако данное проблемное соотношение генерирует связи, которые вполне можно описать. Можно сказать, что чем сильнее выражена контингентность влияния, распознаваемого как действие, которое в своей собственной селективности специализируется на том, чтобы вызывать к жизни чужие действия, тем труднее подвести под неё естественно-ситуативную основу конгруэнтности интересов, тем проблематичнее становится мотивация и тем необходимее делается код, регулирующий условия трансляции селективности и приписывание соответствующих мотивов. Этот подход, основанный на положении о соотношениях интеракций, может быть впоследствии также применён и к теории общественной эволюции с помощью тезиса, согласно которому при возрастающей общественной дифференциации увеличивается количество ситуаций, в которых, несмотря на высокий уровень контингенции и специализации, должны осуществляться трансляции селекции, обеспечивающие сохранение достигнутого уровня развития. В важных функциональных областях ситуативная конгруэнтность интересов уже не может быть частой и настолько специализированной, чтобы можно было обойтись только ей одной. И тогда развитие ориентированного на решение этой проблемы особого кода власти становится краеугольным камнем дальнейшей эволюции.

Данная аргументация имеет свои параллели также и в других сферах коммуникационных средств, получая благодаря этому обстоятельству дополнительное обоснование. Начиная с известной стадии развития, повседневная коммуникация содержит в себе такое обилие информации, что истина превращается в проблему, а многообразие благ оказывается настолько большим, что ввиду ограниченности распределительных возможностей имеет смысл сделать их свободными для контингентного доступа. Можно развить эту мысль далее: любовь как особое средство коммуникации превращается в необходимость лишь тогда, когда эмоции и мировоззрение партнёра становятся столь сильно индивидуализированными, иначе говоря, контингентными, что в них уже нельзя более быть уверенными и, следовательно, любить просто в соответствии с существующими культурными предписаниями. Искусство как средство коммуникации также зависит от возрастания контингенции, а именно от контингенции публично создаваемых, однако более не зависимых от конкретного целевого контекста жизненного мира произведений. Таким образом, мы обозначили специализированные проблемы интеракции, а именно варианты проблемы трансляции селекции, а заодно описали различные эволюционные состояния общественной системы.

5

Возможно, наиболее важное новшество теории средств коммуникации в сравнении со старыми теориям власти состоит том, что она понимает феномен власти на основе различия между кодом и процессом коммуникации и поэтому не склонна приписывать власть как некое качество или способность никому из партеров властных отношений 31. Власть «есть» управляемая кодом коммуникация. Приписывание власти тому, кто ей обладает, регулируется данным кодом с такими далеко идущими последствиями, которые требуют усиления мотивов подчинения ей, ответственности, институционализации, обращения к ней с требованиями перемен и тому подобного. И хотя в рамках властных отношений действуют обе стороны, ответственность за всё происходящее приписывается лишь одному власть имущему 32. Научному анализу не следует раздраженно реагировать на эти правила приписывания, столь характерные для самого предмета науки о власти. Данные правила отнюдь не действуют в том смысле, что власть имущий является для реализации власти более важной, «причинной» фигурой, нежели подчинённый 33. Кроме того, сами правила приписывания единых кодов могут оказаться возможным предметом научного анализа 34. Можно также задаться вопросом об их функциях. А для этого прежде всего должен быть путём абстрагирования получен аналитический инструментарий, который поможет предварительному определению особенностей данного приписывания. Все это требует более последовательного и полного вычленения научной системы из рамок системы общественной, в нашем случае — кардинальной дифференциации науки и политики.

О различии между генерализированным кодом и селективным процессом коммуникации мы будем далее постоянно говорить в нашем исследовании. Символическая генерализация кода, в соответствии с которым могут формироваться ожидания, представляет собой условие для вычленения власти как специализированного средства, ориентированного на разрешение определённых проблемных ситуаций, способствующего достижению известных результатов и подчиняющегося определённым условиям. В генерализированном медийном коде кроются истоки всех достижений общественной эволюции. С этой точки зрения власть приобретает исключительное значение для теории общества. Не следует оставлять без внимания и тот момент, что теории организации или теории интеракции могут работать и с упрощёнными концепциями власти, скажем, с такими, которые включают в понятие власти статусные различия либо характерные для власти более высокие информативные и калькуляционные возможности. Однако в рамках столь узких предпосылок всё-таки невозможно судить о значении власти для общества в целом.

6

Среди обширной и получившей большой резонанс критики трудов Парсонса вообще и его теории власти в частности особенно выделяется Элвин Гоулднер, выражающий своё удивление по поводу того, что Парсонс, рассматривая власть как символически генерализированное средство, столь явно отождествляет её с легитимной властью, «establishment power», и считает такое отождествление общественно нормальным случаем 35. Такая трактовка власти как в общем, так и в отдельных своих формулировках рассматривается Гоулднером как морально и интеллектуально абсурдная, утопическая и вводящая в заблуждение, особенно если учитывать жестокость и своекорыстие власти предержащих. Удивление этого социолога должно было бы, в свою очередь, удивить других социологов, особенно если учесть, что оно сформулировано в рамках социологии. Конечно, не может быть оспорено, что социология может и должна интересоваться феноменами жестокого и своекорыстного применения власти. Но подобный интерес всё-таки не должен перерастать в предрассудок, встраивающийся в описывающие общественную реальность понятия и теории.

Достижением теории Парсонса стало то, что предрассудки социологии как кризисной и оппозиционной науки она заменила на относительно автономную (и при этом допускающую критику по отношению к самой себе) понятийную архитектонику. Как бы ни судили об адекватности этого инструментария, нельзя оспаривать тот факт, что институционализация утвердившейся легитимной власти является феноменом гораздо большего общественного значения, нежели жестокость и своекорыстие власть имущих. Повседневную жизнь общества в несравненно большей степени определяет его обращённость к нормализированной власти, а именно к власти правовой, нежели жестокость и своекорыстие применения власти. Регионально ограниченные исключения как нельзя лучше высвечивают такое положение дел 36. Что касается насилия, то более частым случаем является насилие легитимное. Поэтому нельзя просто отказаться от его рассмотрения, не нарушив и не деформировав целостность нормальной общественной жизни. Жестокость и своекорыстие представляют собой эксцессы, совместимые со многими общественными состояниями до тех пор, покуда доминирующая институциональная власть не будет погребена под их тяжестью. Подобная аргументация, как это хорошо известно из истории всяческих «теодицей» и планов «всеобщего благоденствия», естественно, не оправдывает ни одного акта жестокости и не может служить основанием для терпимости или смирения. И всё же проблема эгоизма власти как исторически, так и теоретически является вторичной проблемой. Она уже предполагает наличие бинарной схематизации, дифференцирующей долженствование и реальное положение дел, право и беззаконие, конформистское и девиантное поведение.

По мере разработки теории символически генерализированных средств коммуникации мы стремимся обнаружить истоки подобных контраверз. Конституционные условия дихотомизации «доминирующего порядка» и его «критики» являются элементами этой теории. Они затрагивают такого рода дизъюнкции, как элементы коммуникационных кодов, и ставят вопрос об их генетических условиях, функциях, следствиях, дополнительных установлениях и шансах развития. Такая теория по примеру Гоулднера может быть впоследствии также охарактеризована как моральная или консервативная, если ей будет вменено в вину, что она подтверждает обнаруженные ей в интересующем её предмете признаки. И в самом деле, она будет консервативной в том смысле, что хотела бы сохранить и держать открытым возможность выбора между «за» или «против» в отношении того или иного способа выражения власти.

Приме­чания: Список примечаний представлен на отдельной странице, в конце издания.
Содержание
Новые произведения
Популярные произведения