Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Лев Веккер. Психика и реальность. Единая теория психических процессов. Часть VII. Сквозные психические процессы и механизмы психической интеграции. Глава 20. Память, воображение и внимание

Сквозные психические процессы: общая характеристика

Предшествующей частью монографии завершено последовательное изложение характеристик, закономерностей и принципов организации всех классов психологической триады. Исследование велось на разных уровнях и было многоступенчатым: сначала анализировались отдельные структурные единицы процессов, принадлежащих к каждому из этих трёх классов, затем их виды, формы и различные уровни соответствующей иерархии, далее рассматривались различные виды синтеза этих структурных единиц, форм и уровней в целостную иерархическую систему, представленную в соответствующем классе структурой интеллекта, эмоциональной иерархией и иерархией регуляционных процессов. Таким образом, уже в рамках исследования каждого из трёх классов психических процессов, взятого в отдельности, вопрос о формах и механизмах психической интеграции вставал и подвергался, так сказать, парциальному анализу многократно, хотя и с разной степенью полноты. Однако до сих пор интеграция психических процессов в целостную иерархическую систему рассматривалась в пределах каждого из классов психологической триады. Совершенно естественно, что в данном пункте последовательного продвижения анализа с неизбежностью возникает вопрос об интеграции всех этих классов в психическую структуру более высокого ранга, или, иначе говоря, вопрос уже не о внутри-, а о межклассовой интеграции.

Тут необходимо уточнить, что вопрос о взаимной интеграции когнитивных, эмоциональных и регуляционноволевых процессов опять-таки встаёт уже не впервые. В той ли иной форме он был включён в орбиту предшествующего рассмотрения, хотя и не в качестве предмета специального анализа, как это будет (правда, тоже в достаточно обобщённой форме) сделано в настоящей главе. Вместе с тем в связи с принципами и механизмами межклассовой интеграции возникает вопрос об общих закономерностях и механизмах психической интеграции психических процессов и их субъекта-носителя, вопрос, который и является главным предметом исследования в завершающей части монографии.

Как было показано, субъект-носитель соответствующих психических процессов входит в структурные формулы эмоциональных и регуляционно-волевых процессов в качестве их общего компонента. Субъект уже по самой своей природе предполагает межклассовую интеграцию всех психических процессов. Этим создаётся специфическая парадоксальная ситуация, суть которой заключается в том, что интегративное целое входит в структурную формулу своих частей. Именно это потребовало соответствующей модификации принятой вначале стратегии и включения в орбиту процессуального исследования самых универсальных закономерностей организации личности как субъекта-носителя в качестве необходимого посредствующего звена изучения закономерностей эмоциональных и регуляционно-волевых процессов, относящихся к тем высшим уровням, носителем которых является не исходный, телесный субъект, а личность как психический субъект-носитель эмоций и регуляционноволевых актов. Эти закономерности высших форм личностной интеграции, как и общие закономерности психической интеграции, начиная с её элементарных уровней, именно в силу их универсального характера ещё е были специальным предметом рассмотрения.

Прямая же постановка вопроса о формах, способах и механизмах разных уровней психической интеграции естественным образом приводит к ещё одному промежуточному вопросу, суть которого заключается в следующем: совокупностью когнитивных, эмоциональных и регуляционно-волевых процессов фактически не ограничивается хорошо всем известный традиционный перечень психических процессов. В этот перечень входит ещё одна существенная группа психических процессов: память, воображение, внимание и речь. В каком же соотношении находится основная психологическая триада с этой группой процессов? Если основная классификация психических процессов произведена по достаточно надёжным общим критериям и отвечает реальности, а внимание, память, воображение и речь не выделены в ней в самостоятельный класс, то уже сам по себе этот факт заставляет сделать логически неизбежный вывод. что в совокупности психических явлений эта группа занимает особое место и включается в процессы основной триады. Однако включённость памяти, воображения, внимания и речи во внутренний состав когнитивных, эмоциональных и регуляционно-волевых процессов может интерпретироваться двояко.

Первая из интерпретаций отвечает наиболее широко распространённой, традиционной, хотя и не всегда явно теоретически формулируемой установке, согласно которой память, воображение, внимание и речь трактуются как составное звено познавательных процессов. И это имеет, конечно, свои основания. Но достаточны ли они? Даже самое поверхностное рассмотрение эмпирикотеоретических аспектов этой проблемы, проведённое под указанным углом зрения, легко обнаруживает недостаточность аргументов, на основе которых память, воображение, внимание и речь относят только к когнитивным процессам, входящим в состав целостной структуры интеллекта. Свидетельства такой недостаточности обширно представлены как в собственно экспериментальной, так и в прикладной, в особенности медицинской психологии и патопсихологии.

Одной из самых эмпирически надёжно обоснованных форм обобщения экспериментального материала как нормальной, так и патологической психологии являются принятые в ней основные классификации. Существующие классификации памяти, воображения, внимания и речи обладают разной степенью определённости, однако все они достаточно явно свидетельствуют о том, что эти процессы выходят за пределы структуры и закономерностей процессов только когнитивных. Особенно отчётливо такое положение дел обнаруживается в общепринятой классификации структурносодержательных характеристик основных видов памяти. По этим критериям память делится на образную, словеснологическую, эмоциональную и двигательную.

Достаточно очевидно, что такие виды памяти, как образная и словесно-логическая, относятся к сфере познавательных процессов разных уровней их организации, начиная с сенсорных и заканчивая концептуально-мыслительными; что же касается соотнесённости памяти эмоциональной и двигательной со вторым и третьим классами психологической триады, то такая взаимосвязь выражена уже просто этимологически и, по-видимому, не нуждается ни в каких специальных дополнительных комментариях.

Тем самым не нуждается, очевидно, ни в каких комментариях факт включённости мнемических процессов во все три класса психологической триады, и можно только удивляться консервативной силе традиционных установок, благодаря которым характеристики и закономерности процессов памяти излагаются в учебных пособиях и руководствах главным образом в контексте только познавательных процессов.

Результаты обширных и многосторонних исследований различных форм амнезии, содержащиеся в экспериментальных данных нейропсихологии и патопсихологии, позволяют сделать на данном предварительном этапе анализа существенный вывод, суть которого заключается в следующем: эмпирические материалы клинической психологии достаточно однозначно свидетельствуют о том, что память выходит за пределы не только внутренней структуры и внутренних взаимосвязей разных когнитивных процессов, относящихся к разным уровням структуры интеллекта, но и за пределы всех процессов, относящихся ко всем классам психологической триады, и затрагивает интимнейшие механизмы и закономерности внутренней организации субъекта-носителя этих процессов, то есть личности как высшей формы или высшего уровня психической интеграции.

Несколько иная по формальному положению дел, но чрезвычайно близкая по теоретико-эмпирическому смыслу ситуация сложилась и в области проблемы воображения. Специфика этой ситуации заключается в том, что в соответствии с исходной этимологией термина и, тем самым, с исходным смыслом понятия «воображение» оно связывается именно и только со сферой образов и трактуется как их создание или оперирование ими. Образы же, естественно, относятся к области познавательных процессов. Поэтому основная классификация воображения выделяет в нём два класса: воображение воспроизводящее и воображение творческое. Оба эти класса опять-таки, естественно, остаются в сфере познавательных процессов.

Достаточно, однако, лишь слегка изменить градус видения и выйти за рамки этой сложившейся традиционной установки, чтобы прямая аналогия с положением дел в области памяти сразу бросилась в глаза. Прежде всего, уже внутри сферы когнитивных процессов эта аналогия состоит в том, что воспроизводящее воображение имеет дело с исходной формой образов, пассивно воссоздающих реально существующие объекты, скрытые, однако, от прямого отображения в первичных образах (сенсорных или перцептивных). Тем самым воспроизводящее воображение непосредственно связано со сферой сенсорно-перцептивных образов, которые, однако, в отличие от вторичных образов или представлений памяти не пассивно воспроизводятся, а строятся по описанию или какими-либо средствами сенсорно-перцептивной экстраполяции. Эти образы относятся к сенсорно-перцептивной сфере потому, что они отображают реально существующие объекты, которые не стали сферой прямого отражения в ощущениях и восприятиях не в силу их принципиальной чувственной недоступности, а по причинам какой-либо вызванной привходящими обстоятельствами их скрытости от прямого наблюдения (например, потому, что они выходят за границы опыта данной личности или данного поколения в целом, относясь к прошлым историческим периодам). Так или иначе, построение образов воспроизводящего воображения опирается не на мыслительное конструирование, а на косвенные формы пассивного построения образов, которые в принципе могли быть выстроены средствами прямого сенсорно-перцептивного отображения.

В отличие от этого творческое воображение, создавая образы не существующих ещё, то есть относящихся к будущему, объектов или фантастические образы, объекты которых маловероятны или вообще невероятны, строит образы средствами умственных действий, которые не восстанавливают, а именно перерабатывают сенсорноперцептивный опыт. Тем самым творческое воображение явно включается в мыслительный процесс, представляя один из языков мышления — язык предметных пространственно-временных гештальтов (см. Веккер, 1979; Веккер, Либин, готовится к печати).

Исходя из сказанного, есть основания заключить, что эквивалентами двух форм когнитивной памяти, то есть памяти сенсорно-перцептивной, или образной, и памяти словесно-логической, или мыслительной, являются сенсорно-перцептивное воображение и воображение словесно-логическое, или мыслительное. Однако под влиянием традиции, ограничивающей процесс воображения только сферой когнитивных процессов, процесс воображения был рассмотрен и истолкован по существу только как компонент мыслительных процессов, а первая форма когнитивного воображения — воображение сенсорноперцептивное — вообще не рассматривалась.

Между тем достаточно сделать ещё один шаг по пути проведения рассматриваемой аналогии с процессами памяти, как сразу же откроется маскируемая традиционной установкой другая сторона психической реальности, отображаемой понятием «воображение». Эта другая сторона заключается в том, что эмоциональное воображение — столь же несомненная психическая реальность, как и эмоциональная память. Соответственно этому воображение движений и действий или, иначе, двигательно-действенное воображение столь же несомненная психическая реальность, как и двигательно-действенная память. Весь житейский психологический опыт, подкреплённый научным опытом психологии искусства и психологии деятельности, неопровержимо свидетельствует, что процесс воображения включён во все классы психологической триады и, следовательно, аналогично процессам памяти носит сквозной характер. И если вопреки прямо выраженному в научных классификациях факту включённости мнемических процессов во все классы психологической триады процессы памяти продолжают трактоваться в основном как процессы когнитивные, то тем легче консервативная сила этой традиции продолжает действовать по отношению к процессу воображения, поскольку сквозной характер последнего пока ещё не получил своего выражения даже в соответствующих эмпирических классификациях.

Однако в настоящее время не существует, по-видимому, серьёзных научных оснований сомневаться во включённости воображения в эмоциональные и регуляционно-волевые процессы и тем самым — в его сквозном характере.

Аналогичная эмпирико-теоретическая ситуация имеет место в области проблемы внимания. По разным причинам, в частности потому, что само понятие «внимание» гораздо более неопределённо, чем понятие «память», в экспериментальной психологии отсутствуют чёткие классификации видов внимания. Тем не менее наличие сенсорно-перцептивного или, соответственно, образного внимания, внимания речемыслительного, внимания эмоционального и внимания, относящегося к сфере движений или целостной структуры деятельности, свидетельствует об отнесённости внимания к когнитивным, эмоциональным и деятельностным процессам. Совпадение этой фактической классификации видов внимания с классификацией мнемической столь очевидно, что не нуждается в дополнительных обоснованиях и комментариях. Факты экспериментальной и клинической психологии, в частности связь расстройств личности с аттенционными нарушениями, достаточно ясно говорят о связи процессов внимания не только со всеми тремя блоками психологической триады, но и с уровнем организации личности как субъекта-носителя.

Таким образом, универсальный характер процессов внимания, их отнесённость ко всем уровням организации психики не менее очевидны, чем универсальность мнемических процессов. Что касается речевых процессов, то здесь эмпирико-теоретическая ситуация аналогична предыдущим, однако с одной чрезвычайно существенной оговоркой: если памятью и вниманием обладает не только человек, то речь — принадлежность лишь человеческой психики. Но в пределах человеческого сознания ситуация, повторяем, здесь такая же, как и с памятью и вниманием. Поскольку основные классификации видов речи основаны на учёте её социально-психологической природы, её роли как средства общения, они не повторяют картину классификации видов памяти, и поэтому в итоговых обобщениях экспериментальных исследований речевых процессов нет прямого аналога соответствующей классификации видов памяти. Однако в фактически представленных разносторонних описаниях и классификациях видов речи, хотя и не сведённых в единую систему, соответствующие аналоги классификаций видов памяти всё-таки есть. Так, речь-повествование, речь-описание, словесный портрет, словесный пейзаж — все это достаточно явно выражает связь речи со сферой образов и представляет собой эквивалент того, что в классификации видов памяти обозначается как образная память.

Связь речи с мыслительными процессами не нуждается в обоснованиях хотя бы уже потому, что язык речевых символов представляет собой компонент мыслительных процессов, один из двух необходимых языков мышления. Если же говорить о наличии в материалах экспериментальной психологии указаний на соответствующие виды речи, которые выражают по самой своей природе её связь с мышлением, то и здесь имеются соответствующие аналоги классификации видов памяти. Таковы речь-вопрос, речь-рассуждение, речь-доказательство, речь-аргументация и так далее. Если продолжать это сопоставление, мы обнаружим такой вид речи, как речь-экспрессия, связь которой с эмоциональными процессами воплощена не только в собственно содержательных характеристиках речи, но и в её интонационно-мелодических и мимико-пантомимических компонентах.

Что касается связи речи с процессами, относящимися к третьему члену психологической триады, функции речи как психического регулятора деятельности, причём регулятора не только интериндивидуального, социальнопсихологического, но именно интрапсихического, то эти факты и аспекты настолько многосторонне изучены экспериментальной и теоретической психологией (см. Лурия, 1979; см. также 21 главу данной монографии), что такая связь не нуждается в комментариях. Если же говорить о представленности этой связи в описаниях соответствующих видов речи, то и здесь имеется эквивалент вида памяти, воплощённый в такой форме речи, как речь-инструкция, речь-команда, речь-приказ (здесь имеется в виду самоинструкция, самокоманда, самоприказ).

И, наконец, если продолжить это сопоставление дальше, то и здесь мы обнаруживаем включённость речи не только в процессы, принадлежащие к каждому из трёх блоков психологической триады, но именно в межклассовый синтез или синтез более крупных блоков. Связь речи с сознанием в целом также настолько хорошо исследована в психологии, психолингвистике, лингвистике, социологии, что вряд ли нуждается в доказательствах. Речь, кроме того, участвует и в синтезе целостной структуры личности как субъекта-носителя высших психических явлений. Об этом опять-таки свидетельствует не только экспериментальная и теоретическая, но и прикладная, в частности клиническая, психология, нейропсихология и патопсихология, которые ясно показывают, какой интимный характер носит связь различных форм афазий с многосторонними нарушениями целостной структуры личности.

Таким образом, все четыре процесса — память, воображение, внимание и речь — носят сквозной характер и тем самым оказываются не вне, а внутри основной психологической триады. Их специфическое место в системе психических процессов, включённость в когнитивные, эмоциональные и регуляционно-волевые структуры предполагает и особый подход к их исследованию. Он не может не отличаться от той стратегии, которая была применена к исследованию процессов, принадлежащих к основным классам психологической триады.

Но этот универсальный характер сквозных психических процессов, определяя их содержательную специфичность и обусловленную ей модификацию задач и стратегии их исследования, тем самым предопределяет многообразие существующих подходов к исследованию памяти, воображения, внимания и речи. В экспериментальной и теоретической психологии накоплен необозримый фактический материал, который очень трудно эмпирически, а тем более теоретически обобщить и дать сколько-нибудь последовательную, укладывающуюся в рамки определённых критериев систематизацию этих процессов. Вместе с тем именно универсальность, включённость памяти, воображения, внимания и речи во все психические явления в качестве их внутренних компонентов позволяют выделить особую функцию этих процессов в психической деятельности в целом. Речь идёт о той самой внутрипроцессуальной, межпроцессуальной, но внутриклассовой, а затем и межклассовой интеграции, о которой говорилось в начале данного параграфа. Из всего многообразия характеристик, закономерностей, аспектов и различных функций процессов памяти, воображения, внимания и речи в качестве главного предмета исследования здесь выделяются именно характеристики, особенности, закономерности их интегративной функции в системе психических явлений. Только под этим углом зрения и будет произведено исследование сквозных психических процессов, и именно этому подчинена задача, стратегия и тактика их изучения в настоящем контексте.

Память как универсальный интегратор психики

Вопреки кажущейся очевидности сквозного характера памяти, её включённости во все уровни, формы и классы психической деятельности, этот факт теоретически осмыслен явно недостаточно для того, чтобы он смог оказать конкретное структурирующее воздействие на систему основных психологических понятий, относящихся к мнемическим процессам.

Здесь все ещё, к сожалению, царит концептуальный беспорядок, имеющий разнообразные проявления. Укажем лишь некоторые из них.

Память и время: философско-методологические предпосылки анализа

Первое из этих проявлений уже упоминалось, и заключается оно в том, что, вопреки многообразию красноречивых фактов и наличию достаточно ясных обобщений, выраженных в классификации видов памяти, проблемы памяти традиционно излагаются в разделах, посвящённых именно и только познавательным процессам. Этот, казалось бы, привходящий, внешний и формальный факт структуры изложения оказывает, тем не менее, существенное влияние на характер содержательных интерпретаций, почти автоматически изолируя эмоциональные и регуляционно-волевые процессы от их внутренних взаимосвязей с мнемическими явлениями. И как бы парадоксально это ни звучало, такая формальная изоляция соответствующего раздела в его изложении фактически оборачивается содержательной изоляцией в концептуальной его интерпретации.

С этим первым проявлением концептуальной рассогласованности в области системы понятий, касающихся памяти, органически связано и второе. Оно заключается в следующем: в структуре научных монографий и учебных руководств традиционный и общепринятый порядок изложения познавательных процессов, как правило, таков, что памяти отводится серединное положение между восприятием и мышлением. И это неизбежно предопределяет характер изложения и интерпретации сенсорно-перцептивных процессов, которые фактически оказываются изолированными от памяти. Но такое расположение анализа процессов памяти между восприятием и мышлением по существу противоречит сформулированному выше, казалось бы, естественному выводу о сквозном характере памяти так же, как и её отнесение только к когнитивным процессам. Такое положение дел опять-таки не случайно, оно, к сожалению, свидетельствует о существенных пробелах в содержательной интерпретации процессов памяти.

Концептуальная рассогласованность проявляется также в традиционных и общепринятых определениях памяти. Не подвергая специальному рассмотрению многообразные вариации этих определений, возьмём в качестве предмета краткого анализа лишь их общий компонент, поскольку в нём выражается существо концептуальной ситуации. Главное в этом общем компоненте и вместе с тем усреднённом варианте многообразных определений состоит в том, что память представляет собой сохранение и последующее воспроизведение человеком его опыта.

Естественно продолжает эту же логику выделение в памяти процессов запоминания, сохранения, воспроизведения и забывания. Можно было бы думать, что в этом определении уже не игнорируется универсальный характер процессов памяти, как это происходит, когда память относят только к познавательным процессам или «помещают» её между восприятием и мышлением, поскольку сквозной, универсальный характер памяти зафиксирован здесь в понятии запечатлеваемого, сохраняемого и воспроизводимого опыта. Понятие же опыта включает в себя опыт не только когнитивный, но и эмоциональноволевой, а внутри когнитивного якобы включает в себя исключённый срединным расположением памяти и сенсорноперцептивный опыт. Таким образом, создаётся впечатление, что сквозной, универсальный характер памяти этим определением правильно учитывается.

Но такое в принципе возможное и даже естественное возвращение фактически аннулируется по крайней мере двумя существенными контраргументами. Первый из них — указание на то, что универсальный, сквозной характер мнемических процессов в организации психической деятельности на всех её уровнях предполагает не только запечатление, хранение и воспроизведение всех форм и видов опыта, но в такой же мере и участие самой памяти в процессах формирования опыта. Только в этом случае можно говорить о действительно сквозном характере мнемических процессов.

Второй и далеко не менее существенный контраргумент связан с самим содержанием понятия «опыт». Дело в том, что если в первых двух проявлениях концептуальной рассогласованности или концептуальной беспорядочности речь шла о фактическом игнорировании в трактовке процессов памяти её универсальности, то в рассматриваемом сейчас определении, наоборот, психологической памяти приписывается явно избыточная универсальность, настолько избыточная, что она уводит за пределы собственно психологии. Эта избыточная универсальность допускает несколько внепсихологических уровней обобщённости в трактовке содержания понятия «опыт».

Уже в рамках индивидуального опыта имеется такая многоуровневость. Если начать продвижение по этим уровням обобщённости понятия «опыт» сверху вниз, то ближайшим к психологическому уровню, но уже вне его пределов, является опыт нейрофизиологический и соответствующий ему нейрофизиологический уровень процессов памяти. Прямым воплощением этого уровня опыта и соответствующего ему уровня мнемических процессов является опыт тех условных рефлексов, которые лежат ниже порога психики. Нет нужды, вероятно, пояснять, что такой субсенсорный условно-рефлекторный опыт представляет собой физиологическую реальность. Вместе с тем достаточно ясно, что, во-первых, это не психологический уровень опыта и что, во-вторых, выработка условных субсенсорных рефлексов опирается на память, то есть на запечатление, хранение и воспроизведение прошлого нейрофизиологического опыта.

Но существуют уровни индивидуального опыта и за пределами нейрофизиологической сферы, ещё ниже в глубинах организма. Хорошо известно, что есть такая форма эндокринно-биохимического индивидуального опыта, как иммунитет.

И здесь опять-таки мы явным образом имеем дело с хранением и воспроизведением прошлого опыта, находящегося уже за пределами не только психологического, но и нейрофизиологического уровня. Однако под определение памяти как запечатления, хранения и воспроизведения прошлого опыта иммунитет, как и сфера чисто нейрофизиологического субсенсорного условно-рефлекторного опыта, подходит вполне.

Если сделать ещё один шаг, то мы окажемся уже за пределами индивидуального опыта, в сфере опыта видового, И это понятие не просто метафора, оно имеет конкретный смысл: наследственный опыт есть вполне определённая общебиологическая реальность, и столь же биологически реальным поэтому является понятие видовой наследственной памяти, которая также является запечатлением, хранением и последующим воспроизведением опыта. На этих вполне реальных эмпирических основаниях сложилось понятие биологической памяти, естественно, более широкое и более общее по своему содержанию, чем психологическая или нейрофизиологическая память. Именно таков смысл известной работы Эвальда Геринга «О памяти как всеобщей функции организма или как всеобщей функции органической материи» и именно таков смысл общебиологического понятия «мнема», введённого Зеноном и получившего дальнейшее развитие в работах швейцарского психиатра Эйгена Блейлера (см. Bleuler, 1921). Таким образом, реальностью является психологический, нейрофизиологический, биохимический и, далее, общебиологический уровни понятия «опыт» и соответствующего понятия «память».

По отношению ко всем этим уровням остаётся вполне справедливым определение памяти как запечатления, хранения и последующего воспроизведения прошлого опыта.

Если двигаться по той же вертикали уровней обобщённости ко все более высоким её рангам, то мы окажемся уже за пределами биологического уровня, в сфере того ещё более обобщённого смысла понятия «опыт», который воплощён в современном концепте «информация». Нет нужды в настоящее время специально обосновывать тот факт, что память является свойством далеко не только биологических систем и что сегодня существует такая несомненная реальность, как машинная память. Более того, современная теория машинной памяти по ряду показателей продвинулась существенно дальше и глубже, чем современные же нейрофизиологические, а тем более психологические теории памяти. Не подлежит никакому сомнению и то общепринятое сейчас теоретическое положение, что память есть передача информации по временному каналу, что по самому существу своей организации память есть информационный процесс и что поэтому применение основных положений современной информационной теории к анализу процессов памяти всех уровней её организации имеет безусловный эвристический смысл и в ряде отношений очевидным образом себя оправдало.

При этом существенную пользу в исследовании процессов памяти принесли не только понятия информационной теории, касающиеся количественных мер информации, но и такие принципиальные понятия, относящиеся к самой структуре информации и принципам её организации, как понятия кода, кодирования и декодирования и, соответственно, их различных уровней. Исходя из всего этого, адекватность распространения основных общих принципов теории информации на все уровни и виды процессов памяти, включая и психологический их уровень, в настоящее время более очевидна и вызывает гораздо меньше сомнений, чем необходимость и оправданность распространения общих принципов информационного подхода на другие психические процессы, даже процесс мышления.

Таким образом, память как психический процесс есть частная форма передачи информации по временному каналу. Психологическая теория памяти неизбежно требует раскрыть психологическую специфику этой частной формы передачи информации, отличающую её от таких форм памяти, как генетическая, машинная, видовая, индивидуальная иммунная, нейрофизиологическая и так далее. Однако, как уже многократно и в разных контекстах об этом говорилось, необходимой (хотя и недостаточной) предпосылкой познания видовой специфики является знание общих принципов организации, которым подчиняются родовые характеристики данного круга явлений.

Поэтому применение и дальнейшее использование общих принципов информационной теории, касающихся мер и форм организации мнемических процессов как передачи информации по временному каналу, является действительно необходимой предпосылкой дальнейшего развития теории всех форм памяти, в том числе психологической. Эта предпосылка, однако, необходима, но не достаточна, ибо далее требуется выявить факторы, в той или иной форме модифицирующие общие признаки рода в каждом из его видов и исследовать дополнительные к родовым закономерности, которым подчиняется каждый вид. Недостаточность использования только общих принципов организации информационных процессов для раскрытия специфики памяти как психического явления чрезвычайно демонстративно обнаруживается в том уже упоминавшемся факте, что усреднённое определение памяти как запечатления, хранения и последующего воспроизведения прошлого опыта при некоторых несущественных модификациях применимо, по сути дела, к любой форме памяти, в том числе и к машинной.

Позитивный момент этого определения состоит в том, что оно, заключая в себе общие принципы организации любой памяти, указывает на необходимость раскрыть специфические различия её частных форм и вместе с тем даёт возможность выявить такие различия. Однако в той мере, в какой усреднённое определение истолковывается как не только необходимое, но и достаточное определение психической формы памяти, обнаруживается его негативная сторона, поскольку в таком виде оно уравнивает различные уровни концепта «память» между собой и тем самым неизбежно исключает специфичность памяти как психического процесса.

Именно в этом выражается избыточная универсальность традиционных усреднённых определений памяти. Можно попытаться преодолеть это очень простым способом, а именно, ссылкой на психологический характер запечатлеваемого, хранимого и воспроизводимого опыта. Однако научные трудности не преодолеваются средствами терминологической «магии», то есть простым включением термина «психическое». Поэтому и при такой оговорке недостаточность усреднённого определения сохраняется, что проявляется в различных отношениях.

Отметим два из них. Первое носит общеметодологический и общетеоретический характер и состоит в том, что в настоящее время ещё недостаточно ясно, где начинается психическая информация и каковы её общеродовые признаки, которые отличают психическую информацию как таковую от других форм информационных процессов. Поэтому введение термина «психическая информация» не снимает недостаточности усреднённого определения памяти.

Второй момент носит более частный характер и тем самым имеет для теории памяти более существенное значение. Дело в том, что сами по себе запечатление, хранение и последующее воспроизведение какого-либо процесса ещё не делают это воспроизведение проявлением памяти как таковой. Воспроизведение, скажем, перцептивного образа, доведённое в пределе до эйдетической формы, а далее и до галлюцинаторного уровня, базируется на предварительном запечатлении и хранении, что является, однако, выражением нормального функционирования собственно мнемических процессов как таковых, если иметь в виду их психологическую сущность.

Неоправданность и даже недопустимость отождествления процесса хранения и воспроизведения перцептивного образа со специфическим проявлением мнемических процессов памяти как психического явления особо подчёркивается современными экзистенциалистскими концепциями памяти, которым удаётся (во всяком случае на описательно-феноменологическом уровне) выделить и подчеркнуть психологическую специфичность психических форм памяти, требующую своего объяснения. Так, например, М. Мерло-Понти особо указывает, что «сохранённое восприятие есть восприятие, оно продолжает существовать, оно всегда в настоящем, оно не раскрывает позади нас это изменение протекания и отсутствие, которое только и составляет прошедшее» (см. Роговин, 1966, с. 59). Этим положением вполне особо подчёркивается, что само по себе воспроизведение и тем самым превращение прошлого в настоящее есть свойство нервных и физиологических процессов (сегодня мы бы сказали — свойство любых информационных процессов или памяти как передачи информации по временному каналу). Что же касается воспроизведения прошлого в настоящем именно в качестве прошлого, то на это способна только память как психический процесс. Упомянутые авторы считают это свойство памяти проявлением её духовной природы. Эту теоретико-философскую интерпретацию можно оставить пока в стороне; здесь важна эмпирическая констатация психологической специфичности мнемического процесса — его способность воспроизводить прошлое именно как прошлое. Эта констатация имеет принципиальное значение в качестве отправной точки последующего теоретического анализа.

И здесь мы подошли к следующему важному вопросу, без выяснения которого специфическая особенность памяти как психического процесса по сравнению с другими формами хранения и последующего воспроизведения информации выяснена быть в принципе не может. Это вопрос о соотношении памяти как психического процесса и времени. Проблема соотношения памяти и времени во всей её глубине была поставлена ещё Аристотелем. С присущей ему поразительной гносеологической и психологической проницательностью Аристотель (1984) в специальной работе «О памяти и воспоминании», как и в знаменитом трактате «О душе», подчеркнул органическую связь памяти с отсчётом времени. Сам же отсчёт времени как необходимого компонента памяти осуществляется, по мысли Аристотеля, через посредство движения, свойством которого является время. Именно оценка движения и изменения делает возможным отсчёт, реальное фактическое измерение времени. Самую же функцию измерения реализует «душа, которая считает». Таким образом, по Аристотелю, через посредство памяти и на основе движения объективное физическое время воспроизводится в субъективном психическом времени как свойстве души.

Таким образом, Аристотелем была уловлена фундаментальная интимная взаимосвязь между памятью, психическим отражением движения и спецификой психического времени. Однако этот мощный взлёт аристотелевской мысли в проблеме связи памяти с психическим временем и психическим отражением движения не получил в последующее за аристотелевской философией время сколько-нибудь существенного подкрепления и развития, он надолго был забыт. Вероятно, одним из существенных оснований этого была внутренняя противоречивость и рассогласованность научно-философской концепции Аристотеля и резкое, парадоксальное забегание вперёд аристотелевской психологии по сравнению с аристотелевской физикой. Поскольку Аристотель вполне адекватно связал память с психическим временем и психическим отражением движения, последующая продуктивная разработка этих идей могла и необходимо должна была опираться на физические представления о времени и движении, о том, как соотносятся физическое время как свойство движения и само движение как физическое свойство с психическим отражением движения и психическим временем как воспроизведением времени физического.

Однако именно в трактовке физической природы движения и времени как его свойства Аристотелем были допущены серьёзнейшие ошибки, которые надолго затормозили последующее продвижение физической мысли. Как уже упоминалось, Аристотель ошибочно связал с действием силы не ускорение как вторую производную пути по времени, а скорость и само движение как результат её действия. В связи с этим ему понадобился перводвигатель. Естественно, конечно, что в условиях, когда проблема психического времени в его соотношении с временем физическим остаётся чрезвычайно мало разработанной и до настоящего момента, трудно упрекать Аристотеля в такой несогласованности, которая необходимым образом вытекала тогда просто из отсутствия соответствующих естественнонаучных конкретных знаний и не могла быть преодолена средствами абстрактного дедуцирования вне его связи с индуктивным обобщением научных фактов. Однако в данном контексте анализа процессов памяти можно лишь подчеркнуть, что физические представления Аристотеля о природе времени и движения не могли послужить адекватной естественнонаучной предпосылкой последующего развития его собственных очень глубоких прозрений в области природы психического времени и его связей с временем физическим.

Между аристотелевским прогнозом в области проблемы психического времени и его связей с памятью и современными научно-философскими изысканиями в этой области располагается кантовская концепция. Как гносеолог и естествоиспытатель, И. Кант отчётливо понимал, что природа психического времени, как и психического пространства, воплощает в себе необходимое условие и предпосылку интегративного, целостного, организованного характера человеческого опыта. Такое ясное понимание интегративной функции психического времени и психического пространства в целостной организации человеческого опыта с неизбежностью приводит к альтернативе: либо природу психического времени и связанной с ним интегративной функции памяти надо объяснить как производную по отношению к физическому времени и физическому пространству, либо признать характер психического времени и интегративной функции памяти невыводимым из объективной природы физического времени, физического пространства и взаимодействия с ними носителя психики.

Тогда психическое время, как и психическое пространство, становится уже не производной, а исходной предпосылкой организации человеческого опыта. Именно к такому выводу пришёл И. Кант. Но отсюда уже автоматически следует, что исходным условием самой возможности интегративного характера человеческого опыта психическое время и психическое пространство могут быть лишь в качестве априорных форм чувственности, ощущений и восприятий человека. Так возникла иллюзия отсутствия необходимости объяснять природу психического времени и связанную с ним интегративную функцию памяти. Из нуждающегося в объяснении они превратились в объяснительный принцип. И это опять-таки надолго задержало последующее продвижение к адекватному разрешению фундаментальной проблемы.

Поскольку кантовская постановка вопроса о психическом времени как априорной форме чувственности автоматически исключила рассмотрение психического времени как отражения времени физического, она вместе с тем хотя и эфемерно, то есть не приведя к разрешению проблемы, сняла вопрос о связи психического времени с памятью и о его интегративной функции.

После И. Канта, уже в XX веке вопрос о связи психического времени с интегративной функцией памяти был поставлен в современном позитивизме (Б. Рассел), в философии жизни (А. Бергсон), экзистенциализме (М. Мерло-Понти, М. Хайдеггер), а также во французской школе медицинской клинической психологии, в особенности Пьером Жане в его знаменитой работе «Эволюция памяти и понятие времени». Однако следует подчеркнуть, что далеко не всякая трактовка связи памяти с психическим временем обеспечивает адекватную интерпретацию специфики памяти именно как психической формы сохранения и воспроизведения прошлого опыта. В принципе остаётся возможность трактовать психологически реализуемую оценку времени и отнесение, скажем, какого-либо воспроизведённого перцептивного образа к прошлому, то есть наличие здесь соответствующей отметки времени, не как результат работы самой памяти, а как эффект функционирования других, более высоких уровней психики. Так, например, Б. Рассел интерпретирует возможность фиксации отношений последовательности в психическом времени (отношений «раньше и позже», «до и после») как эффект работы умозаключающей мысли, фиксирующей транзитивность отношений предшествования и следования (см. Рассел, 1959, с, 815). Аналогичным образом, хотя уже в рамках не философского, а собственно психологического исследования, В. Келер трактует отнесение воспроизводимого опыта к прошлому времени не как функцию самой внутренней организации опыта, а как функцию мира сознания (см. Kohler, 1959, р. 277).

Такая чрезвычайно типичная для традиционной психологии интерпретация соотношения памяти и психического времени неизбежно ведёт к одному из двух выводов, выбор между которыми в значительной мере определяется философской ориентацией того или иного учёного. Первый вывод из такой интерпретации заключается в следующем: время, как и пространство, оказывается свойством не внутренней организации самой психики, и в частности памяти, а свойством, с одной стороны, объекта, а с другой — материального носителя психического отражения этого объекта. С помощью чисто логической организации мыслительного процесса мы умозаключаем об отнесённости воспроизведённой части опыта к прошлому. Такая трактовка вполне совместима с интерпретацией психических явлений как чисто духовной сущности в традиционном смысле этого понятия, то есть как свойства и проявления внематериальной, внепространственной и вневременной субстанции, которая, однако, обладает способностью к умозаключающей деятельности, в частности, к выводу о времени как свойстве внешней реальности, независимо от того, как эта внешняя реальность трактуется: материалистически или идеалистически. Именно эта логика лежит в основании знаменитого бергсоновского разделения памяти на память материи и память духа. При таком разделении простое воспроизведение прошлого опыта, память-привычка, например память-двигательный автоматизм, и тому подобное, оказывается свойством телесной организации. Память же, осуществляющую отсчёт времени, действительную внутреннюю фиксацию прошлого именно как прошлого, А. Бергсон считает естественным проявлением памяти духа, независимой от материальной организации.

Второй возможный вариант интерпретации воспроизведения прошлого как эффекта логической умозаключающей деятельности мышления или, на ещё более высоком уровне, — специфической деятельности сознания состоит в том, что мышление, а затем и сознание объясняются и истолковываются не как производные, вторичные эффекты работы сенсорно-перцептивных и мнемических процессов, а, наоборот, как их предпосылка. Мышление и сознание, таким образом, трактуются как исходные формы психических образований, а память — как их следствие. Легко заметить, что такая трактовка непосредственно смыкается с бергсоновской интерпретацией памяти как свойства духовной субстанции.

То, что психическое время и вместе с ним интегративная функция памяти оказываются производным эффектом работы мышления и сознания, есть естественное и неизбежное проявление логической автоматики, в силу которой то, что по каким-либо причинам не может быть объяснено как производное по отношению к более общим закономерностям, неизбежно само превращается в исходную, первичную предпосылку. Проблема, таким образом, переворачивается с ног на голову, и мы снова оказываемся перед лицом той концептуальной ситуации, которая подробно рассмотрена в параграфе, посвящённом онтологическому парадоксу субъекта. Но тогда естественным и неизбежным образом возникает неразрешимая задача объяснения общих исходных основ памяти как функции и проявления мышления и сознания.

Фактическая невозможность разрешения такой задачи и тот факт, что здесь мы имеем дело именно с концептуальным перевёртышем, по-видимому, не нуждаются в специальном обосновании.

Совершенно ясно, что из этой тупиковой ситуации необходимо найти выход. А между тем проблема связи психологической специфики памяти с психическим временем, проблема, которой занимались философы (по преимуществу идеалисты), начиная с Аристотеля и заканчивая экзистенциалистами, совершенно выпала из современной экспериментальной и теоретической психологии, вопреки тому, что эмпирические основания её решения в значительной мере подготовлены прикладной психологией, в особенности клинической. Проблема психического времени в его органической связи с памятью оказалась в эмпирико-теоретической ситуации аналогичной положению, в котором находится проблема психического пространства.

Аналогичность эмпирико-теоретических ситуаций в области проблемы психического времени и психического пространства необходимо кратко рассмотреть, поскольку эта аналогия демонстративно иллюстрирует положение дел в современной теории процессов памяти в их органической связи с проблемой психического времени. Кроме того, указание на эту аналогию имеет здесь непосредственный рабочий смысл ещё и потому, что психологическая специфичность процессов памяти органически взаимосвязана, как это будет показано ниже, не только со спецификой организации психического времени, но вместе с тем и тем самым с закономерностями внутренней структуры психического пространства.

Наиболее явно выраженная специфичность психического пространства воплощена в таком его парадоксальном свойстве, как внеположность по отношению к пространству носителя психики и прямая отнесённость к внешнему, физическому пространству. Все формы кантианского априоризма и вытекающие из них позиции нативизма в этом вопросе свелись к фактически неудавшейся попытке снять необходимость научно-философского объяснения этого парадоксального свойства, трактуя его не как производное и, следовательно, требующее своего объяснения, а как исходную предпосылку самой возможности человеческого опыта. Поскольку эта попытка потерпела научно-философское фиаско, противостоящее априоризму направление философского и конкретно-научного эмпиризма поставило противоположную задачу — объяснить это парадоксальное свойство психического пространства как результат развития индивидуального опыта человека, как эффект функционирования соответствующих анатомо-физиологических приборов.

В первых главах монографии было показано, насколько теоретически и эмпирически трудна задача представить парадоксальное свойство проекции как прямой психический эффект непосредственного взаимодействия органов чувств с Бездействующим на них внешним раздражителем, отображаемым в структуре психического пространства. Невозможность решить эту задачу, применяя стратегию «снизу вверх», естественным образом привела к попыткам преодолеть эту трудность, используя стратегию научного продвижения «сверху вниз».

Чрезвычайно типичным для традиционной психологии и наиболее широко распространённым результатом использования именно такой стратегии является предложенная Шопенгауэром и Гельмгольцем концепция свойства проекции психического пространства. Общий смысл этой концепции, о которой здесь следует упомянуть самым кратким образом, лишь в связи с рассматриваемой сейчас аналогией с психическим временем, состоит в том, что проекция как парадоксальное свойство структуры психического пространства является результатом умозаключающей работы мыслительных процессов. Поскольку непосредственный эффект функционирования органов чувств может свестись лишь к проявлению их собственной внутренней организации, а свойство проекции даёт сведения о характеристиках внешнего пространства, проекция является результатом умозаключения, производимого от следствий, выраженных в состояниях органов чувств, к причине, вызывающей эти следствия и воплощённой во внешнем объекте-раздражителе.

Производя это умозаключение, мы и относим соответствующие особенности психического пространства к внешнему объекту, находящемуся за пределами самого носителя психики. Аналогичность этой концепции психического пространства и рассмотренной выше интерпретации психического времени достаточно ясна: психический эффект проекции субъективного пространства, как и психический эффект фиксации отношений последовательности «до и после», является результатом умозаключающей работы логической мысли.

Сама логическая мысль в соответствии с этими традиционными представлениями совершенно свободна от пространственных компонентов. Сенсорные эффекты сами по себе также не содержат пространственных эффектов проекции. Таким образом, собственно пространственный компонент улетучивается из психического пространства, точно так же, как временной компонент отношений последовательности улетучивается из психического времени; пространство оказывается лишь свойством материального носителя психики и свойством объекта, о котором субъект делает умозаключение на основе работы беспространственной логической мысли.

Отсюда вытекает и второй аспект аналогии с психическим временем: поскольку свойство отражать локализацию необходимым образом воплощается уже в сенсорно-перцептивных процессах и поскольку, с другой стороны, проявление этого свойства в сенсорике есть результат умозаключающей работы мысли, мы неизбежно приходим к выводу, что не сенсорика является необходимой предпосылкой возникновения и развития мыслительных процессов, а, наоборот, логическая работа мысли выступает в качестве необходимой предпосылки организации основных свойств сенсорно-перцептивных процессов. Таким образом, в одном случае мышление оказывается предпосылкой структуры психического времени и тем самым предпосылкой не только особенностей, но и основ организации памяти, в другом случае — предпосылкой организации сенсорно-перцептивных процессов. В обоих случаях мы имеем дело с одним и тем же концептуально-теоретическим перевёртышем.

Упоминание об этом перевёртыше, как и вообще рассмотрение аналогии положения дел в области проблемы психического пространства и психического времени в связи с памятью, не имело бы здесь никаких оснований, если бы это было лишь вопросом истории. Но, к сожалению, эта теоретико-философская установка, кажущаяся уже давно преодолённой, имеет вполне отчётливо выраженные концептуальные проявления в соответствующей эмпирико-теоретической ситуации сегодня. Такова консервативная сила сложившихся традиций. В большинстве современных научных руководств и учебников психологии свойство ощущений отражать локализацию в пространстве анализируется и излагается совершенно безотносительно к характеристикам и психофизиологическим механизмам отражения самого пространства. Таким образом, получается, что отражение локализации в пространстве осуществляется без отражения пространства (локализация в пространстве без пространства!).

Аналогичным образом дело обстоит в отношении анализа и изложения таких фундаментальных свойств перцептивных процессов, как их предметность, целостность и обобщённость. Они также анализируются и излагаются безотносительно к закономерностям отражения пространства и до того, как характеристики и закономерности отражения пространства становятся объектом рассмотрения в последующих разделах соответствующих руководств и учебников психологии.

Таким образом, пространственные и временные характеристики оказываются не необходимым компонентом психических процессов всех уровней их организации, начиная с сенсорики, а особым, самостоятельным, хотя и важным, но отдельным объектом отражения, объектом, который обычно рассматривается в особом параграфе руководств и учебников, помещаемом, как правило, в конце разделов, посвящённых восприятию, уже после изложения основных свойств и особенностей сенсорных и перцептивных процессов. Эти разделы или параграфы обычно фигурируют под названием «Восприятие пространства, времени и движения». Так объективная логика консервативных традиций оказывается существенно сильнее субъективной логики авторов соответствующих исследований, хотя эти авторы, естественно, не согласны были бы принять те неизбежные логические выводы, которые отсюда вытекают. И если в результате разрушающего действия консервативной силы традиционных установок от пространственных и временных компонентов освобождается уже сенсорный уровень, то тем более свободной от них оказывается вся строящаяся над сенсорикой иерархия более высоких уровней психики, особенно абстрактное мышление, высшие уровни иерархии чувств или иерархия процессов психического регулирования. Так закрепляется представление о психике без пространства и без времени.

Различие подхода к этим фундаментальным свойствам реальности здесь состоит лишь в том, что положение о беспространственности психики распространено более широко и вошло в концептуальнотеоретический арсенал психологической науки якобы на более законных основаниях. Принято и привычно говорить о беспространственности психики, но не принято и гораздо менее привычно говорить о безвременности психики. По существу дело обстоит аналогичным образом в обоих случаях, различия же создаются лишь гораздо меньшей разработанностью проблемы психического времени и вызываемой этим иллюзией его отождествления с физическим временем протекания психических процессов в мозгу. Иллюзия отождествления психического времени с временем физическим ясно и отчётливо иллюстрируется тем обстоятельством, что в большинстве научных руководств и учебников психологии такая характеристика ощущения, как длительность, психологическая сущность которой несомненным образом выражается в свойстве ощущений отображать длительность воздействующего раздражения, фактически просто отождествляется с длительностью протекания соответствующих процессов в мозговых центрах и органах чувств. Этим с самого начала автоматически снимается вопрос о специфике психического времени и о памяти как необходимом компоненте и внутреннем условии его организации.

Таким образом, если несколько полемически заострить изображение общей сути рассмотренной выше аналогии положения дел в области психического пространства, психического времени и проблемы памяти, то итог этого рассмотрения сведётся к следующему: психическое пространство и психическое время оказываются иллюзиями, фактически психика оказывается свободной от пространства и времени. Последние являются общим свойством только материальных объектов и материального носителя психики, но отнюдь не её самой, а экспериментально и теоретически обнаруживаемые в сенсорно-перцептивных процессах и процессах памяти пространственные и временные компоненты интерпретируются как результат работы беспространственной и безвременной логики мыслительных процессов. Мышление, таким образом, оказывается предпосылкой ощущений, восприятий и памяти.

Итак, мы пришли к тому, что если психическое пространство, психическое время и необходимым образом связанная с ними психологическая специфичность памяти являются не психологической фикцией, не иллюзией, а психической реальностью, то искать её основы и закономерности необходимо в области исходных уровней организации психики — в области сенсорно-перцептивных процессов, то есть в области сенсорного пространства и сенсорного времени. Так анализ необходимым образом подвёл к рассмотрению вопроса о связи психологической специфичности памяти как запечатления, сохранения и воспроизведения прошлого опыта с природой и закономерностями организации сенсорного времени и сенсорного пространства.

Память, сенсорное время и сенсорное пространство

Как уже упоминалось, постановка проблемы связи памяти с психическим временем принадлежит Аристотелю. Специфику психического времени Аристотель связывал не с абстрактно-мыслительным отсчётом времени, а именно с его ощущением. Обнаруживая глубочайшую философсконаучную проницательность, во многом далеко превосходящую современное понимание этой проблемы, Аристотель связывал ощущение времени с ощущением движения. «Ощущение, — писал он, — происходит от внешних предметов, а припоминание из души, направляясь к движениям или остаткам их в органах чувств» (Аристотель, 1984). Движение, связанное с припоминанием, оставляет в душе след, природа которого — и это особенно существенно в настоящем контексте — подчиняется, согласно Аристотелю, тем же самым общим закономерностям, что и процессы ощущения. Этот след воплощает в себе «… реализацию того же общего принципа чувствительности, благодаря которому мы воспринимаем и понятие времени» (цит. по: Роговин, 1966, с. 15). Таким образом, проникая в самую глубину существа проблемы, Аристотель связывает припоминание, то есть память, ощущение движения и ощущение времени в один концептуальный узел.

Затем, как упоминалось, в изучении этой проблемы последовала многовековая пауза, после которой чрезвычайно глубокие идеи Аристотеля получили некоторое развитие, хотя в теоретической и экспериментальной психологии они и доныне не реализованы полностью.

В новое время дальнейшее развитие аристотелевские идеи о природе психического времени получили по преимуществу, хотя, конечно, не исключительно, во французской философско-психологической научной школе. Начало возрождению этих идей положил французский философ Ж. Гюйо (1899). Чрезвычайно существенно, что он отверг не только кантовскую трактовку времени как априорного условия возможности опыта, которая по самой сути своей автоматически исключает связь памяти с психическим, и в частности с сенсорным временем, но и рационалистическую трактовку психологической оценки времени как результата мыслительного конструирования. С точки зрения Ж. Гюйо, идея или понятие о последовательности является результатом последовательности не идей, а мышечных и внутренних ощущений. Здесь содержится, таким образом, указание не только на то, что психическое время по своему существу есть время сенсорное, но и на то, что последнее особенно тесно связано именно с мышечными ощущениями, а через них — опять-таки с движениями и действиями. Дополнительно к тому, что здесь воспроизводятся высказанные уже Аристотелем положения, представляет существенный интерес и соображение Ж. Гюйо о связи психического сенсорного времени с ощущением не только движений, но и боли и удовольствия. Здесь содержится интереснейшее указание на органическую взаимосвязь психического времени не только с чисто сенсорными, но и с сенсорно-эмоциональными компонентами психических процессов.

Дальнейшую чрезвычайно глубокую разработку проблема связи памяти с психическим сенсорным временем получила в работах Анри Бергсона, хотя он и дал ей ложную философскую интерпретацию. Далеко опережая последующий ход экспериментально-теоретического развития, А. Бергсон (1911) с большой отчётливостью показал, что психическое отражение длительности по самому своему существу не может изолировать настоящее от прошедшего и будущего и с необходимостью включает в себя целостное отражение единства настоящего, прошлого и будущего, их последовательного перехода одного в другое. Тем самым А. Бергсон очень чётко уловил органическую связь памяти и отражения времени, которая до сих пор, как Синяя птица, ускользает из рук исследователей.

В самом деле, если отражение длительности действительно не есть просто статическая фиксация величины временного интервала, как это по сути дела чаще всего трактуется до сих пор по прямой аналогии со статической фиксацией интервала пространственного, а есть фиксация связи настоящего с прошлым и будущим и фиксация их последовательного перехода одного в другое, то тогда из самой сути отражения длительности вытекает включённость памяти в это отражение и невозможность отражения длительности без памяти. Забегая вперёд, скажем, что отражение времени есть не только его восприятие, но вместе с тем и память, поскольку отражение длительности по необходимости фиксирует не только настоящее, но и прошлое в его переходе в настоящее. Но фиксация прошлого, в особенности с оценкой его отнесённости именно к прошлому, по самому существу и даже по определению есть память. Здесь содержится очень глубокая и адекватная эмпирическая констатация, которая, однако, получила у А. Бергсона неадекватную интерпретацию: «память духа» он считал независимой от материальной субстанции, выражением чисто духовной сущности.

Поскольку органическая связь памяти и восприятия времени непреложным образом вытекает из невозможности отделить прошлое от настоящего и будущего в сенсорном времени, дальнейшая разработка проблемы связи памяти с отражением времени сконцентрировалась вокруг вопроса о так называемом «кажущемся настоящем», о психологическом времени презентности или о так называемом «психическом настоящем». Этот вопрос получил разработку во многих исследованиях, в частности в работах У. Джемса, Д. Уорда, Б. Рассела и многих других. Однако наиболее полную и тонкую, хотя всё же достаточно фрагментарную, философско-теоретическую разработку он получил, продолжая указанную выше традицию, во французской философско-психологической школе в исследованиях И. Тэна, Т. Рибо, А. Пьерона, А. Валлона, П. Жане. Исследования всех этих авторов представляют и сегодня несомненный интерес не только с точки зрения этой частной, может быть, сравнительно узкой проблемы кажущегося настоящего, или психологического времени презентности, а именно с точки зрения рассматриваемой в данном параграфе проблемы соотношения памяти и восприятия времени, памяти и сенсорного времени вообще.

Завершая указания на основную схему исторического маршрута этих идей, необходимо ещё раз подчеркнуть одно совершенно поразительное обстоятельство.

Несмотря на то, что положения об интимнейшей органической связи памяти с восприятием времени и движения достаточно отчётливо выражены уже у Аристотеля, несмотря, далее, на то, что эти идеи получили дальнейшую философскопсихологическую разработку в философии нового времени и в современной философии и гносеологии, и вопреки тому красноречивому обстоятельству, что положения об органической связи памяти с восприятием времени просто навязываются эмпирическими материалами прикладной, в особенности клинической, психологии, нейропсихологии и психиатрии, в современную экспериментальную психологию как таковую эти идеи почти совершенно не проникли.

В экспериментальной психологии многосторонне, методически оснащённо изучается вопрос о природе психического настоящего, об оценках длительности и последовательности, о временных группировках и так далее. Ещё основательнее изучаются различные аспекты проблемы памяти и её нейрофизиологических механизмов. Однако, испытывая на себе прямое воздействие инерционности сложившихся эмпирических установок, эти исследования процессов восприятия времени, с одной стороны, и процессов памяти — с другой, развиваются почти параллельно, и их маршруты пересекаются лишь в редчайших случаях. Даже во французской психологической школе, в которой идеи об органической связи отражения времени с процессами памяти получили наиболее многостороннее и глубокое развитие, в собственно экспериментальную психологию они почти не проникли. В четвёртом выпуске «Экспериментальной психологии» под редакцией П. Фресса и Ж. Пиаже отражены обширные, многосторонние и тонкие исследования процессов памяти, свободные, однако, от каких бы то ни было соотнесений с закономерностями восприятия времени. Шестой выпуск содержит интереснейшие в экспериментальном и теоретическом отношении разнообразные исследования процессов восприятия пространства (работы Ж. Пиаже) и восприятия времени (работы П. Фресса). Поль Фресс — крупнейший специалист по психологии восприятия времени — в соответствующем разделе представил разнообразные и многосторонние исследования процесса восприятия временной последовательности и оценок временной длительности, однако этот анализ странным образом произведён им почти безотносительно к рассмотрению закономерностей природы памяти.

Такое положение дел не является, конечно, монопольной специфичностью французской экспериментальной психологии в её соотношении с философско-психологической теоретической мыслью (оно, быть может, здесь просто выражено отчётливее в силу более полного развития соответствующих идей в работах французских философов и психологов). То же самое наблюдается и в американской психологии, что подтверждается, в частности, тем, как изложены процессы памяти и процессы восприятия времени в солидном труде «Экспериментальная психология» под редакцией С. Стивенса. Не составляет исключения и положение дел в советской экспериментальной психологии. Выше уже упоминалось, что именно такого рода параллельность и взаимообособленность этих двух тесным образом между собой связанных аспектов получила своё воплощение во многих научных руководствах и учебниках психологии. Такая рассогласованность не миновала и некоторые существенные аспекты исследования, представленного в данной монографии. Поэтому здесь, в контексте специально поставленных задач психологической теории памяти и её интегративной функции, необходимо вернуться к исходной постановке проблемы природы сенсорного времени и сенсорного пространства.

В первых разделах монографии было показано, что специфика сенсорных процессов как простейшей формы психической информации по сравнению с общекодовой структурой сигнала нервного возбуждения выражается в парадоксальном своеобразии именно их пространственно-временной организации: свойства и особенности физического пространства и физического времени воспроизводятся здесь в инвариантной форме, имеющей разные уровни обобщённости и разную степень полноты.

В предельно адекватных образах сенсорно-перцептивного диапазона достигается полная конгруэнтность сенсорного пространства-времени по отношению к отображаемому в нём физическому пространственно-временному континууму. Далее, в соответствии с большим количеством современного экспериментально-психологического материала, вполне подтверждающего проницательность аристотелевского прогноза, было показано, что парадоксальная специфичность сенсорного пространствавремени базируется на особенностях сенсорноперцептивного отражения движения, которое играет генетически исходную роль и на базе которого только и может быть понят процесс организации форм сенсорного пространства и сенсорного времени, доводящих воспроизведение физического пространственно-временного континуума до предельных форм инвариантности. Исходную генетическую функцию в этих процессах сенсорноперцептивного отражения движения играет движение объекта относительно покоящейся рецепторной поверхности анализатора. На этой основе, под регулирующим воздействием простейших сенсорных структур организуется собственная двигательная активность субъекта, которая, в свою очередь, выполняет далее существенную функцию построения более высоких уровней организации сенсорноперцептивного пространства.

Рассмотрение этого относительного, взаимного перемещения объекта и рецепторной поверхности анализатора привело анализ в сферу тех состояний непосредственного взаимодействия носителя психики с объектами психического отражения, которые, как было показано, только и могут служить адекватной физической основой и тем исходным материалом, из которого формируются соответствующие простейшие формы сенсорноперцептивной психической информации. По самому своему существу эта связь пространственно-временной структуры сенсорно-перцептивных процессов с процессами психического отражения движения предполагает и органически включает в себя равномерное, симметричное рассмотрение пространственных и временных компонентов сенсорных процессов и сенсорных структур. Если анализ здесь и может несколько отклониться от этой симметричности и сместить акценты в сторону одного из двух основных компонентов пространственно-временной структуры, то по логике дела это смещение должно было бы быть произведено в сторону преобладания именно временных компонентов отражения движения и изменяющегося взаимодействия носителя психики с объектом.

Именно временные компоненты теснее всего связаны с изменением состояния взаимодействия и именно поэтому они составляют исходную генетическую основу формирования пространственных характеристик ощущений и восприятий. Эта исходная генетическая роль временных компонентов в процессе организации симультаннопространственных сенсорных и перцептивных гештальтов была ясно подчёркнута в соответствующих разделах монографии (см. также Веккер, 1974, ч. 2., гл. 2). Там было показано, что симультанно-пространственный характер сенсорной психической структуры как парциального метрического инварианта, адекватно воспроизводящего метрику фона и затем соответствующую локализацию на нём объекта-раздражителя, не является изначальным. Изначальная симультанность неизбежным образом оставляла бы сенсорный гештальт только в пределах метрики самого носителя психического отображения и никак не могла бы обеспечить возможность довести в определённых диапазонах это инвариантное воспроизведение до конгруэнтности объекту. Конгруэнтность сенсорно-перцептивного гештальта объекту является результатом симультанирования сукцессивных компонентов процесса отражения движения, то есть она является эффектом преобразования сукцессивного временного ряда в симультанную пространственную структуру сенсорного гештальта.

Таким образом, в объективной логике изложения исходная генетическая и функциональная роль специфики сенсорного времени по отношению к специфике сенсорного пространства, казалось бы, должна была быть адекватно представленной. Однако фактически в нашем анализе явно преобладало исследование специфики пространственных, а не временных компонентов сенсорной структуры, хотя её пространственные компоненты симультанируются и организуются на основе временных.

Временные компоненты были рассмотрены лишь по аналогии с пространственными и в качестве предпосылки последних, предпосылки, на основе которой только и могут быть поняты парадоксальные особенности пространственной структуры сенсорных образов. Временные компоненты сенсорных гештальтов были представлены как инвариантная форма воспроизведения и оценки временной последовательности и временной длительности. Последовательность была представлена как топология времени, а длительность, соответственно, — как его метрика, которая воспроизводится в инвариантной форме в восприятии длительности так называемых нейтральных интервалов.

По аналогии с инвариантными формами воспроизведения пространственной метрики как расстояния между двумя точками пространства, нейтральный интервал был представлен как статическая фиксация расстояния между двумя моментами времени. Отсюда он был на достаточных основаниях истолкован как временной метрический инвариант, аналогичный пространственному метрическому инварианту. Такая вполне законная аналогия инвариантного воспроизведения пространственной и временной метрики в сенсорных структурах достаточно явно подчеркнула всю парадоксальность пространственной структуры сенсорного гештальта, выходящей за счёт симультанирования сукцессивного ряда за пределы метрики носителя и доводящей воспроизведение внешнего пространства до конгруэнтности. Однако эта аналогия почти полностью поглотила отнюдь не меньшую парадоксальность воспроизведения метрики времени в структурах сенсорных гештальтов. Объектом рассмотрения там оказались парадоксы сенсорного пространства, но не составляющие их основу парадоксы сенсорного времени. Вместе с ними из рассмотрения выпал особенно существенный для данного контекста принципиальный вопрос об изначальной связи сенсорного времени с памятью.

Одной из причин такого ошибочного смещения акцентов в сторону доминирования специфики сенсорного пространства над спецификой сенсорного времени было то обстоятельство, что в триаде основных временных характеристик: последовательности, длительности и одновременности — последняя, будучи явно временным параметром, ошибочно была сочленена в анализе только с симультанно-пространственной целостностью сенсорноперцептивных гештальтов. Таким образом, симультанность фактически оказалась искусственно оторванной от сенсорного времени и органически спаянной только с сенсорным пространством.

Такого рода замаскированность собственно временной природы симультанности имела одной из своих существенных причин то важное обстоятельство, что в соответствии со сложившейся традицией специфика сенсорно-перцептивного пространства-времени была рассмотрена по преимуществу на моделях зрительного и гаптического пространства-времени. Но специфика пространственно-временной структуры именно зрительных сенсорно-перцептивных гештальтов заключается как раз в том, что они маскируют временную симультанность и на первый план здесь явно выдвигается пространственная симультанная целостность зрительных образов. Что касается гаптического пространства-времени, то хорошо известная его существенная особенность состоит в том, что симультанность, тесным образом здесь связанная с сукцессивностью, достаточно явно сохраняет свой временной характер. Тем не менее, поскольку в тактильно-кинестетических сенсорно-перцептивных гештальтах пространственная симультанность представлена достаточно отчётливо и явно (см. Ананьев, Веккер, Ломов, Ярмоленко, 1959, с. 78–92), она поглощает и маскирует первичную, исходную форму симультанности, её временную сущность.

Между тем ясно, что пространственная симультанность не могла бы быть эффектом симультанирования сукцессивного временного ряда, если бы этому ряду не были присущи элементы временной симультанности. В таком случае пространственной симультанности просто неоткуда было бы взяться и целостно-пространственная симультанность сенсорного или перцептивного гештальта, в пределе воспроизводящего пространственно-временную структуру конгруэнтно объекту, была бы не меньшей мистикой или чудом, чем воспроизведение натуральной величины объекта на фотографической пластинке или на телевизионном экране, когда размер экрана существенно меньше величины отображаемого объекта. При таких условиях временное происхождение пространственной симультанности ничего не могло бы добавить к объяснению её парадоксальной структуры, заключающейся в возможностях выхода за пределы метрики носителя изображения. Временной источник пространственно-целостной симультанной инвариантности сенсорно-перцептивных гештальтов может иметь смысл в качестве объяснительного принципа только в том случае, если сам временной ряд содержит элементы собственно временной симультанности, которая может быть затем подвергнута соответствующей модификации при переходе в симультанность пространственную.

Вопреки этой, казалось бы, достаточно явной логике, под влиянием сложившихся традиционных установок этот пробел в соответствующих разделах монографии остался незаполненным и парадоксальная специфичность временных компонентов сенсорики и, соответственно, сенсорного времени осталась почти нерассмотренной. Этот дефицит достаточно определённо сказался при изложении вопроса о преимущественной отнесённости пространственно-временных образных гештальтов как одного из языков мыслительных процессов к временной ветке шкалы уровней изоморфизма. Осознание этого дефицита привело к необходимости в соответствующем разделе специально подчеркнуть специфичность сенсорно-перцептивного психического временного ряда по сравнению с временными рядами сигналов, относящихся к общекодовому уровню организации информационных процессов (см. Веккер, 1976, гл. 3).

Однако эти дополнения явно недостаточны для раскрытия парадоксальной специфичности сенсорно-перцептивного времени и для выяснения указанного выше соотношения временной и пространственной симультанности. Исходя из всего сказанного, сейчас, в связи с исследованием органической связи специфики сенсорно-перцептивного времени с проблемой памяти и её интегративной функции, к этим исходным аспектам всего анализа необходимо вернуться заново.

Как уже упоминалось, вопрос о природе психического, в частности сенсорного, времени в философскогносеологической литературе был поставлен гораздо полнее, многостороннее и глубже чем в литературе теоретико-психологической и в экспериментальнопсихологических исследованиях. Монография Дж. Уитроу «Естественная философия времени» содержит не только глубокие теоретические обобщения, но и достаточно полную и интересную сводку литературных данных на сей счёт. В частности, здесь приведено глубокое высказывание Клея, относящееся ещё к 1882 году: «Отношение опыта ко времени ещё не было глубоко изучено, объекты опыта даны как пребывающие в настоящем, но часть времени, относящаяся к данной величине, совершенно отлична от того, что философия называет настоящим» (цит. по: Уитроу, 1964, с. 102).

Существенно отметить, что постановка этого вопроса в философско-гносеологической литературе не ограничивается лишь общим аспектом соотношения прошедшего, настоящего и будущего в их теснейшей связи с организацией человеческого опыта. Уже в рамках собственно гносеологической литературы был поставлен гораздо более конкретный, но не менее важный вопрос о сочетании основных временных параметров — последовательности, длительности и одновременности — в структуре сенсорного времени. Изложению соответствующих эмпирических наблюдений и последующих эмпирикотеоретических обобщений Дж. Уитроу предпосылает очень глубокое, хотя и краткое, замечание: «Сначала нам следует отметить тот факт, что прямое восприятие изменения, хотя оно определённо обнаруживается в виде последовательности, требует одновременного присутствия при нашем осознании событий в другой фазе представления. Комбинация одновременности и последовательности в нашем восприятии означает, что время нашего сознательного опыта больше похоже на движущуюся линию, чем на движущуюся точку» (там же).

Далее приводится ряд существенных эмпирических наблюдений, которые охватывают самую сердцевину проблемы соотношения основных временных параметров в структуре сенсорного времени. В частности, Б. Рассел проницательно указал на всём хорошо известный, но мало кем специально осмысливаемый факт, что слуховой образ последовательного ряда ударов маятника представляет в своей структуре прихотливую и парадоксальную комбинацию одновременности, последовательности и длительности. Действительно, каждый по собственному опыту знает, что мы настолько отчётливо слышим отзвучавшие, то есть ставшие уже прошлым, удары часов, что можем с достаточной точностью определить их число. Мандл также указал на почерпнутое из жизненных наблюдений обстоятельство, что серия резких звуковых толчков воспринимается как непосредственно присутствующая целиком после того, как ряд звуков уже отзвучал. Мандл заключает, что мы, по-видимому, способны инспектировать, как он это обозначил, звуки, которые уже отзвучали. В связи с этим феноменом ряд авторов обратил внимание на то обстоятельство (которое только сейчас становится предметом специального и тщательного экспериментально-психологического исследования во всех его деталях и парадоксальности представленных в нём соотношений), что последовательный ряд тонов речевой или музыкальной фразы присутствует в человеческом сознании во всей своей одновременной целостности (см. там же, гл. 2).

По-видимому, далеко не случайно, что все эти наблюдения и эмпирические обобщения относятся к сфере слуховой сенсорики, слухового опыта человека. Выше уже упоминалось, что в тактильно-кинестетических и зрительных сенсорно-перцептивных структурах временные характеристики поглощаются и маскируются более явными и более определёнными характеристиками пространственными. В слуховых же сенсорно-перцептивных образах пространственные компоненты представлены в значительно более редуцированном виде, а временные компоненты слуховой сенсорики содержат сочетание временных параметров — длительности, последовательности и одновременности — как бы в очищенном виде, максимально освобождённом от собственно пространственных наслоений и поэтому максимально прозрачно обнаруживающем свою внутреннюю собственно временную организацию. Вероятно, поэтому экспериментально-психологическое лабораторное исследование закономерностей организации сенсорного времени было произведено с самого начала преимущественно на модели слухового восприятия. Именно потому, что эта проблема до сих пор остаётся почти не разработанной, целесообразно указать на то примечательное обстоятельство, что она подверглась исследованию уже в первой в мире экспериментальнопсихологической лаборатории в Лейпциге её основателем Вильгельмом Вундтом в его чрезвычайно простых и хорошо известных опытах с метрономом. Это обстоятельство заслуживает специального упоминания ещё и потому, что, как это часто бывало в науке, самые фундаментальные и наиболее важные соотношения и закономерности чаще всего обнаруживались с помощью чрезвычайно простых экспериментально-методических средств.

Анализируя восприятие испытуемым последовательного ряда ударов метронома и сопоставляя величины двух таких рядов, В. Вундт приходит к выводу, что «такое непосредственное восприятие равенства последующего ряда с предшествующим возможно лишь в том случае, если каждый из них был дан в сознании целиком» (Вундт, 1912, с. 13–14). Это краткое заключение В. Вундта, глубинный смысл которого предстоит ещё раскрыть, — уже не просто описание обычных житейских наблюдений, а эмпирическая констатация результата специальных экспериментальнопсихологических лабораторных исследований. Поскольку ряд ударов метронома очевидным образом представлен в слуховой сенсорно-перцептивной структуре как последовательность, содержащая фиксацию «до» и «после», «раньше» и «позже», и поскольку, с другой стороны, предпосылкой сравнения двух звуковых рядов необходимо является их представленность целиком, заключение В. Вундта содержит экспериментально подтверждённую констатацию той самой комбинации последовательности с одновременностью, о которой шла речь в приведённых описаниях жизненных наблюдений Б. Рассела и других. Таков был первый экспериментальный результат исследования этого противоречивого соотношения последовательности и одновременности, а также по сути и длительности, хотя последняя и не была здесь специально подчёркнута.

В работе Г. Вудроу (1963) «Восприятие времени» подводятся итоги экспериментально-психологического исследования этого ключевого вопроса почти за весь тот период, который прошёл после Вильгельма Вундта до настоящего времени. Далее следует одна из наиболее важных экспериментальных констатаций Г. Вудроу: «Если человек прислушивается к ходу часов, он может заметить, что в поле его актуального сознания находится одновременно несколько ударов маятника. Поэтому можно задать вопрос о том, сколько ударов маятника, предшествовавших последнему, или же сколько последовательных ударов можно слышать одновременно. Эта проблема допускает постановку её и в более общем плане: какова длительность того физического времени, на протяжении которого может быть расположено некоторое число стимулов, которые будут восприниматься как совершающиеся в настоящий момент. Это время иногда называлось временной продолжительностью внимания.

Вопрос, может быть, лучше сформулировать как вопрос о максимальном физическом времени, в продолжение которого может быть предъявлено некоторое число временных стимулов, последовательные компоненты которых воспринимаются как некоторая общность, обладающая свойством нерасчленённой длительности. Имеется также и некоторое минимальное время, которое составляет порог для нерасчленённой длительности» (Вудроу, 1963, с. 866).

Далее Г. Вудроу приводит различные варианты величин этих порогов, зависящие от ряда факторов, ссылаясь, естественно, при этом на соответствующих авторов (см. там же, с. 867). Если сопоставить эмпирическую констатацию Г. Вудроу с вышеприведённой экспериментальной констатацией В. Вундта, то легко прийти к следующему выводу: в обоих случаях речь идёт о том же самом сочетании последовательности, длительности и одновременности, которое представлено в структуре слухового образа воздействующего звукового стимула, У В. Вундта, однако, это сочетание представлено в неразвёрнутой и даже, может быть, в скрытой форме, поскольку в его выводе о комбинации последовательности, длительности и одновременности прямо не говорится. Получить представление о ней можно, сопоставив факты слышания последовательности ударов маятника и представленности ряда этих ударов в слуховом образе целиком. У Г. Вудроу же такая комбинация извлечена из-под феноменологической поверхности, подвергнута специальному рассмотрению и обозначена адекватными терминами. Но объективный смысл обеих констатаций почти тождествен. Если учесть, что обе констатации разделены периодом, охватывающим почти все развитие экспериментальной психологии, то мы неизбежно придём к настораживающему умозаключению, что продвижение здесь не особенно существенное.

В целях восполнения этого дефицита в темпах продвижения, вероятно, целесообразно рассмотреть соотношение различных параметров сенсорного времени в исходной форме сенсорно-перцептивного опыта — в сфере тактильно-кинестетических ощущений и восприятий, а затем и в области зрительной модальности, где эти соотношения, как упоминалось, замаскированы доминированием целостно-пространственных образных гештальтов. При этом имеет смысл обратиться прежде всего к сфере пассивного осязания, поскольку его сущность по сравнению с осязанием активным как раз к состоит в том, что контур воспринимаемого предмета последовательно обводится экспериментатором по соответствующему участку кожной поверхности испытуемого. Этим временная структура воздействия соответствующего стимула приближается к слуховой области, а тем самым пространственные компоненты, маскирующие отображение собственно временной структуры стимула и временную организацию соответствующего тактильного образа, редуцированы в гораздо большей степени, чем в активном осязании, а поэтому временные компоненты, соответственно, гораздо легче могут быть выявлены.

Поскольку симультанное предъявление стимула по самим условиям эксперимента здесь отсутствует, части плоского: контура или грани объёмного трёхмерного тела развёртываются в последовательный временной ряд аналогично тому, как это происходит в телевизионной развёртке. В результате возникает временной ряд последовательно изменяющихся состояний взаимодействия кожной поверхности со сменяющими друг друга элементами контура или трёхмерной поверхности воздействующего стимула. Это непрерывно изменяющееся состояние взаимодействия кожного рецептора с элементами воздействующего стимула непосредственно отображается в тактильном образе, который воспроизводит последовательное перемещение элементов контура или трёхмерной поверхности объекта по коже. Таким образом, по своей первоначальной, исходной организации структура тактильного образа движения частей контура по кожной поверхности представляет собой временной ряд последовательно нанизывающихся друг на друга элементарных тактильных ощущений. Однако, поскольку в непосредственное отражение этой траектории движения включается отображение сдвигов кривизны, углов, переходов от одной прямой к другой и из одной плоскости в другую, в результате происходящего здесь симультанирования временные компоненты этого ряда в тактильном образе преобразуются в пространственные. Соответственно, траектория этого последовательного перемещения преобразуется в контур плоского или поверхность трёхмерного объекта.

Такой тактильный образ, адекватно воспроизводящий пространственное расположение частей поверхности трёхмерного объекта, разделённых третьим измерением, по существу заключает в себе элементы дистантной проекции (см. Ананьев, Веккер, Ломов, Ярмоленко, 1959, с. 7891), которые достигают высших форм своего развития в зрительных сенсорно-перцептивных процессах. В результате преобразования временных компонентов сукцессивного ряда в непрерывную симультаннопространственную структуру возникает целостный пространственно-предметный тактильный гештальт, который явным образом является эффектом симультанирования этого ряда. В итоговом тактильном эффекте целостная симультанность гештальта оказывается симультанностью, или одновременной представленностью, всех частей или элементов контура, то есть одновременностью уже пространственной. Однако по самим условиям эксперимента такая конечная пространственная симультанность образа не может здесь покоиться на механизме параллельной фиксации пространственного расположения частей контура или элементов трёхмерной поверхности, поскольку одновременная экспозиция здесь исключена самой процедурой предъявления стимула. Состояния взаимодействия кожной поверхности с элементами контура воздействующего объекта воплощают в себе, как упоминалось, временной ряд последовательно изменяющихся состояний, воспроизводящих перемещение стимула относительно рецепторной поверхности. Ясно, что итоговый тактильный образ может воплотить в себе такую конечную пространственную симультанность только при том условии, если к моменту окончания последовательного перемещения частей контура относительно рецепторной поверхности начальные состояния этого последовательно изменяющегося взаимодействия ещё удерживаются во временном ряду. Тогда конечный эффект симультанирования охватывает в одновременной пространственной целостности все компоненты контура предмета, преобразованного из траектории движения, или, соответственно, все элементы трёхмерной поверхности объёмного предмета.

Все кратко описанные здесь элементы процесса симультанирования сукцессивного ряда как необходимого условия построения сенсорно-перцептивного образа были изложены нами ещё в монографии «Осязание в процессе познания и труда», затем в монографии «Восприятие и основы его моделирования». Однако один наиболее важный аспект этого процесса выпал из рассмотрения, а для настоящего контекста он особенно важен. Дело в том, что во всех эмпирико-теоретических обобщениях процесс симультанирования сукцессивного ряда был представлен как процесс взаимодействия временных компонентов образа с пространственными, конкретно состоящий в том, что временная последовательность компонентов образа преобразуется в пространственную одновременность. Параметры временной структуры оказались рассеченными таким образом, что последовательность осталась свойством временной структуры, а одновременность — свойством структуры пространственной.

Это свойство было представлено как специфический пространственный эффект, возникающий как результат преобразования временного ряда. Иными словами, последовательность и одновременность как компоненты собственно временной структуры оказались друг от друга отторгнутыми, по-видимому, в силу того, что пространственная одновременность поглощает и маскирует здесь одновременность собственно временную, то есть ту форму одновременности, которая по смыслу дела явным образом является исходной и первозданной.

Аналогичным образом дело обстоит в исследовании зрительных сенсорно-перцептивных процессов, где пространственно-временные соотношения и собственная природа сенсорного времени ещё более замаскированы. Здесь целесообразно подчеркнуть, что в области зрительной модальности, где явным образом доминируют пространственные компоненты, временные характеристики изучаются главным образом не как психическое время, отображающее время физическое (как свойство раздражителя), а как время латентного периода и моторного компонента реакции. Как часто бывает в исследовании самых простых, исходных процессов, природа которых кажется самоочевидной, из рассмотрения здесь выпадал тот совершенно элементарный факт, что в любом акте зрительного восприятия движения специфически сочетаются временные параметры последовательности, длительности и одновременности. В этом сочетании содержится исходная временная симультанность и её последующий переход в симультанное восприятие траектории движения воспринимаемого объекта. Этот факт подвергался уже обсуждению в философско-психологической литературе. Так, например, Дж. Броуд особо отмечал, что движение секундной стрелки часов мы видим совершенно иначе, чем движение стрелки часовой. Как считает Броуд, движение секундной стрелки, то есть движение определённой длительности, буквально воспринимается как единое целое (См. Уитроу, 1966, с. 104), в отличие от простой фиксации изменившегося положения часовой стрелки.

Таким образом, здесь речь опять-таки идёт о сочетании одновременности и последовательности в структуре временных компонентов зрительного восприятия движения. Однако в обычных условиях зрительного восприятия, даже восприятия движения, где временные компоненты, казалось бы, выступают более отчётливо, главная стабильная форма пространственной симультанности настолько явно доминирует, что она далеко оттесняет постановку вопроса о собственно временных компонентах как условии конечного формирования пространственной симультанности.

Демаскировать действительную роль и значение собственно временных компонентов в зрительном восприятии можно лишь в том случае, если приблизить условия зрительного восприятия к условиям тактильно-кинестетической и слуховой сенсорики, то есть снять кажущуюся изначальной стабильность пространственной симультанности зрительного образа, чтобы на поверхности выступил процесс симультанирования сукцессивного временного ряда. Именно так был поставлен вопрос в экспериментальной психологии при изучении Максом Вертгеймером так называемого фи-феномена.

Суть этого феномена заключается в том, что при последовательном предъявлении, но с разными интервалами времени, двух зрительных стимулов (светящихся точек) складывается разная перцептивная ситуация. Если интервал достаточно длительный (не менее 60 мс), испытуемый видит последовательно две экспонируемые точки. Если же интервал не превышает 30 мс, то он видит их одновременно, не фиксируя последовательности предъявления. В промежутках между этими крайними величинами длительности экспозиции возникает фифеномен, или феномен кажущегося перемещения: испытуемый видит движение, направленное от одной из этих точек к другой. Таким образом, при достаточно коротких интервалах имеет место стабильная, якобы чисто пространственная симультанность, то есть здесь налицо одновременность без последовательности. При достаточно длительных интервалах — наоборот, последовательность без одновременности, то есть временная последовательность здесь отчленена от пространственной симультанности аналогично тому, как на противоположном полюсе пространственная симультанность отторгнута от временной последовательности. В промежутке же, в феномене «кажущегося движения» мы имеем специфическую форму сочетания временной последовательности с одновременностью, в которой совместно представлено отражение (хотя и иллюзорное) движения и течения времени, в котором воплощена совместность последовательности и одновременности.

Поскольку, однако, в фи-феномене М. Вертгеймера эти соотношения представлены ещё в исходной, чрезвычайно фрагментарной допредметной форме зрительного восприятия, своей элементарностью исключающей возможность выявления перехода сукцессивного временного ряда в пространственно-предметную целостность, они стали предметом дальнейшего специального анализа уже в условиях пространственно-предметного восприятия, когда сукцессивный временной ряд в конечном итоге должен быть преобразован в целостно-пространственную предметную структуру. Именно эта задача решается в экспериментах по последовательному, покадровому предъявлению элементов контура зрительно воспринимаемой фигуры (см. Веккер, 1964, гл. 4).

Аналогично тому, как это происходит в условиях пассивного осязания, зрительно экспонируемый контур развёртывается в последовательный временной ряд. В начальных условиях предъявления пространственная симультанность отсутствует так же, как и в условиях пассивного осязания. Возникает фазовая динамика поэтапного становления итогового зрительного образа, стадии которой зависят от скорости предъявления кадров. На начальных фазах, аналогично тому, как это происходит в фи-феномене М. Вертгеймера, последовательно высвечиваются точки в разных местах экрана, затем возникает образ движения точки по определённой линии, в конечном счёте совпадающей с контуром, а при достаточно большой скорости возникает симультанный образ целостного контура объекта. Эти результаты, ясно обнаруживающие переход от первоначальной последовательности, которая свободна от одновременности, к конечной пространственной одновременности, свободной уже от последовательности, через промежуточные фазы, в которых одновременность сочетается с последовательностью, были затем подвергнуты проверке и дальнейшему уточнению в целой серии исследований (см. там же; Веккер, Михайлов, Питанова, 1968; Лоскутов, 1974).

В этих работах была выявлена конкретная последовательность фаз симультанирования и определены их временные характеристики. Однако наиболее важный для настоящего контекста итог этих исследований заключается в следующем: конечным эффектом явно развёртывающегося здесь процесса симультанирования является возникающий у испытуемого целостно-предметный пространственный образ, образ контура воспринимаемого объекта. И хотя эта итоговая целостно-пространственная структура является эффектом процесса симультанирования и перехода временного ряда в целостно-пространственную структуру, эта конечная целостно-пространственная структура воспринимаемого треугольника, квадрата или круга по своей симультанности, по одновременному охвату всех элементов контура совершенно не отличается от той симультанной структуры зрительного перцепта, которая имеет место в обычных условиях симультанного предъявления. Эта тождественность характера итоговой симультанности в обоих случаях делает достаточно определённым и демонстративным сам факт временного происхождения пространственной симультанности даже в тех условиях, где эта исходная форма происхождения симультанности скрывается и маскируется кажущейся изначальностью этой симультанности (как это происходит, например, при обычном симультанном предъявлении объекта).

С ещё большей определённостью временное происхождение зрительно-пространственной симультанности демонстрируется в ранних работах Ю. П. Лапе (1961). В них изначальный характер симультанности исключается не только последовательным предъявлением элементов контура, но и специально экспериментально ограниченным полем зрения, когда элементы контура последовательно экспонируются через узкую щель на один и тот же участок рецептора, что в максимальной степени приближает построение такого зрительного образа к гаптическому. Тем самым влияние исходной симультанно-пространственной схемы на конечный эффект симультанирования предметного образа полностью исключается, и этот эффект оказывается результатом преобразования сукцессивного временного ряда в целостную, непрерывную симультаннопространственную структуру.

Чрезвычайно близкая к этому экспериментальная ситуация имеет место в опытах А. Р. Лурия (1962) с трубчатым полем зрения. Здесь также элементы воспринимаемого контура последовательно экспонируют на один и тот же участок искусственно ограниченного зрительного поля; этим самым изначальная симультанность пространственной схемы, как и в опытах Ю. П. Лапе, но даже в ещё большей степени, исключается и конечный эффект симультанности зрительного образа имеет совершенно явное временное происхождение и является результатом преобразования временной последовательности в пространственную одновременность. Вся эта совокупность фактов с достаточной определённостью выявляет временное происхождение зрительно-пространственной симультанности перцептивных образов.

Однако в контексте настоящего рассмотрения, в котором главным является вопрос об организации сенсорно-перцептивного времени в его связи с памятью, особенно важно подчеркнуть следующее обстоятельство: результаты всех упомянутых выше исследований, в том числе и наших собственных, представлены как явное свидетельство преобразования последовательного временного ряда в пространственно-предметную целостную структуру, то есть как свидетельство эффекта перехода временной последовательности в пространственную одновременность. Что же касается того, что переход от временной последовательности к пространственной одновременности осуществляется посредством промежуточного звена, с представленной в нём временной симультанностью, без которой симультанности пространственной просто неоткуда было бы взяться, то этот принципиальный факт не только не был соответствующим образом истолкован, но вообще не был выявлен и не стал предметом рассмотрения, хотя сами по себе полученные результаты об этом свидетельствуют.

Если теперь обратиться к сфере интерорецептивной и проприорецептивной сенсорики, то предметом исследования этот аспект пространственно-временных соотношений был в ещё меньшей степени, чтобы не сказать совсем не был. Что касается кинестетических ощущений, специфический единый пространственно-временной характер которых был достаточно демонстративно подчеркнут ещё И. М. Сеченовым, то здесь можно указать на интересные исследования Ф. Н. Шемякина (1940), в которых был показан процесс перехода карты-пути в карту-обозрение. Этот процесс по самой сути воплощает в себе преобразование временной последовательности в пространственную одновременность. Об этом же свидетельствуют временные характеристики процессов психического регулирования, базирующиеся на кинестетико-проприорецептивной сенсорной основе.

Что же касается интерорецептивных ощущений, в которых все эти соотношения в гораздо меньшей степени объективированы и поэтому гораздо более замаскированы, то приведённые в главе об эмоциях краткие фактические данные, касающиеся временных характеристик исходных интерорецептивных компонентов эмоциональных процессов, свидетельствуют о том, что эти временно-пространственные соотношения имеют место и здесь; кроме того, простая апелляция к интроспективному жизненному опыту болевых ощущений ясно свидетельствует о том, что в переживании интерорецептивной болевой «мелодии», если так её обозначить по аналогии с мелодией кинетической, также сочетаются временные компоненты одновременности и последовательности, без чего характер такой «мелодии», по-видимому, не мог бы быть столь тягостным.

Ясно, конечно, что в особенности в области внутреннего интерорецептивного опыта эти соотношения по сути дела представляют собой почти не тронутую целину и составляют задачу будущих экспериментальных исследований. Здесь же, подводя итог краткому рассмотрению фактов, относящихся к сфере пространственно-временных соотношений в области сенсорики различных модальностей, необходимо ещё раз подчеркнуть, что не была описана и не стала предметом анализа специфичность сенсорного времени. И только сейчас, совершив восхождение к высшим уровням иерархии психических процессов — когнитивных, эмоциональных и регуляционно-волевых — и спустившись обратно к исходным фундаментальным закономерностям сенсорных процессов, мы смогли извлечь из-под феноменологической поверхности имеющихся фактов всё то, что в них содержится, и сделать необходимые для понимания связи сенсорного времени и памяти дополнения.

Суммируем сейчас главные из этих необходимых дополнений в виде трёх тезисов:

  1. Совокупность всех рассмотренных выше фактов, относящихся к жизненным наблюдениям и экспериментальным исследованиям, свидетельствует о том, что психическое сенсорное время неотделимо от прямого отображения движения. Из этого вытекает следующая, наиболее важная в данном контексте, эмпирическая констатация: вопреки укоренившейся традиции аналитического отщепления временных параметров друг от друга, отображения длительности, последовательности и одновременности в структуре сенсорного времени взаимно необособимы. Временная длительность автоматически включает в себя последовательность. В свою очередь, сенсорная последовательность как отображение последовательности физической по необходимости включает в себя элементы одновременности, в рамках которой могут быть сопоставлены моменты «раньше» и «позже». Речь идёт здесь, таким образом, о специфическом сочетании временной длительности, то есть метрики времени, временной последовательности и временной же, а не пространственной одновременности. Это то самое сочетание длительности, последовательности и временной симультанности, которое проницательно подчёркивалось философами, но лишь позже стало предметом экспериментальных исследований, и которое опосредствует переход временного ряда в пространственную симультанную структуру.
  2. Необходимым образом включённая в структуру сенсорного времени фиксация временной последовательности «до» и «после», то есть удержание в последовательном временном ряду моментов прошлого, по самому существу дела есть процесс памяти. Но фиксация отображения последовательности — и в этом главная суть приводимой сейчас констатации — необходимым образом сочетается с удержанием совокупности сменяющих друг друга компонентов в одновременно целостной структуре временного ряда. Такое сочетание содержит в себе непосредственную первичную структуру сенсорного или сенсорно-перцептивного отображения времени. Но если одновременность удержания начального, конечного и промежуточных элементов временного ряда необходимым образом воплощает в себе восприятие течения времени, а включённая в эту одновременность фиксация последовательности отношений «раньше» и «позже» необходимым образом включает в себя память как воспроизведение прошлых компонентов этого ряда, то мы приходим к простому, хотя и чрезвычайно глубоко скрытому выводу о том, что сенсорное воспроизведение времени по сути включает в себя процесс памяти как воспроизведения последовательности хода времени.
  3. Таким образом, вопреки сложившейся в экспериментальной психологии устойчивой консервативной традиции, восприятие времени невозможно исследовать без учёта памяти, которая органически включена в процесс воспроизведения времени. С другой стороны, и память в её главных исходных психологических свойствах невозможно исследовать так, как это обычно делается, — без соотнесения с закономерностями непосредственного исходного сенсорного воспроизведения времени, ибо сенсорное отображение времени составляет основу процессов памяти. Без воссоединения этих двух искусственно, ходом сложившейся традиции отторгнутых друг от друга, но органически взаимосвязанных аспектов единого процесса сенсорного отображения времени и памяти невозможно последующее продвижение в области построения психологической теории памяти.

Как уже упоминалось, специфическое сочетание последовательности, одновременности и длительности в структуре сенсорного времени было сначала выявлено и подчёркнуто философами, а затем стало предметом специальных экспериментально-психологических исследований, результатом которых является вышеприведённая экспериментально проверенная констатация этого сочетания.

Нельзя, однако, не удивиться огромному рассогласованию между фундаментальным значением, которое придавали специфике этого сочетания философы, и той небрежной индифферентностью, с которой она констатируется в экспериментальной психологии. У И. Канта эта специфичность легла в основание всей его априористской концепции пространства и времени как врождённых форм чувственности. А. Бергсон на основании специфичности сенсорного психического времени в его связи с памятью сделал свой вывод о субстанциалистской природе памяти духа, о памяти как свойстве особой духовной субстанции. Современный экзистенциализм специфику психического времени кладет в основание своих выводов о природе человеческого переживания и человеческого существования, которое именно в качестве субъективного переживания предшествует сущности. Все эти выводы априоризма, агностицизма и идеалистического субстанциализма — свидетельство стремления как-то преодолеть реальные трудности, возникающие при попытке научно объяснить специфичность сочетания одновременности с длительностью и последовательностью, характерную для сенсорного времени, связанного с психологической природой памяти.

Между тем, в экспериментальной психологии эта специфичность констатируется с таким олимпийским спокойствием, как будто речь идёт о совершенно рядовом эмпирическом факте, зарегистрированном в ходе экспериментальных исследований наряду с другими и не заключающем в себе особого интереса. Но в науке есть факты и факты. Есть действительно рядовые факты, и есть факты, за которыми скрываются фундаментальные проблемы. Имеется достаточно оснований полагать, что рассматриваемый сейчас факт специфического сочетания последовательности и одновременности в структуре сенсорного времени принадлежит именно к числу последних.

В самом деле, в соответствии со всей совокупностью основных положений современного естествознания и с общими принципами материалистического монизма, на которых базируется, в частности, и все данное исследование, сенсорное психическое время представляет собой психическое отображение времени физического, отображение, которое в пределах так называемого нейтрального интервала обладает свойством метрической инвариантности по отношению к воспроизводимому в нём интервалу физического времени.

Однако при сопоставлении соотношений временных параметров: последовательности, длительности и одновременности — в физическом времени и времени сенсорном — легко обнаруживается их резкое несоответствие. Общим для времени физического и времени сенсорного является сочетание последовательности с длительностью, ибо всякая длительность есть последовательность моментов. Что же касается сочетания последовательности с одновременностью, то здесь дело обстоит радикальным образом по-другому. Сама природа физического времени как асимметричной однонаправленности исключает сочетание последовательности с одновременностью. Временная последовательность по сути заключает в себе отношения «до» и «после», «раньше» и «позже», но эти отношения есть отношения неодновременности. То, что в физическом времени последовательно, не может быть одновременным, а что одновременно, то явно не последовательно. По отношению к физическому времени такая констатация выглядит банальностью, но тогда тем более удивительно, что противоположное сочетание, то есть сочетание последовательности с одновременностью, имеющее место во времени сенсорном, не осознается как сочетание парадоксальное, не менее противостоящее основным закономерностям физического времени, чем свойство сенсорного или сенсорно-перцептивного пространства, выраженное в его метрической инвариантности, достигаемой за пределами метрики носителя образа, противостоит свойствам пространства физического.

Столь удивительная нейтральность по отношению к такому фундаментальному парадоксу сенсорного времени может быть, видимо, объяснена, кроме указанного выше маскирующего воздействия пространственной структуры по отношению к структуре временной, ещё и сложившейся традиционной непривычкой сопоставлять структуру сенсорного и вообще психического времени с особенностями структуры времени физического. Эта непривычка дополнительно к укоренившимся традиционным установкам подкрепляется ещё и чрезвычайно малой разработанностью проблемы времени вообще, а в особенности времени психического, и в частности сенсорного. Не случайно Дж. Уитроу справедливо упоминает о несопоставимо малой разработанности науки хронометрии по сравнению с наукой геометрией (см. Уитроу, 1964, гл. 1). Тем более это по вполне понятным причинам относится к геометрии психического пространства в её соотношении с хронометрией психического времени.

Однако недостаточно осознать парадоксальность сочетания в сенсорном времени последовательности и одновременности: надо выяснить, каким образом достигается в структуре сенсорного времени такое сочетание, которое в структуре физического времени исключено самой его природой. Вопрос этот ведёт к ещё более трудной и ещё менее разработанной проблеме связи психофизиологических механизмов сенсорного времени и сенсорного пространства с механизмами памяти. На этой проблеме мы остановимся ниже. Здесь же, в контексте рассматриваемого вопроса об основных структурных характеристиках сенсорного времени в его связи с памятью, выскажем лишь некоторые соображения о вероятной связи парадоксального сочетания особенностей сенсорного времени с основными закономерностями организации психических процессов.

Первый естественно возникающий в этой связи вопрос — это вопрос о том, что делает сенсорное время временем психическим, какие его основные, наиболее общие признаки дают основание отнести его к категории именно психических явлений. Вопреки сложившемуся и, к сожалению, достаточно распространённому наивному толкованию, психическое время — это не время протекания психического процесса, не время психологической реакции, аналогично тому, что психическое пространство не есть пространство протекания психического процесса, скажем, ощущения.

Свойство психического процесса ощущения отражать локализацию внешних объектов не тождественно локализации сенсорных психических процессов в соответствующих участках нервно-мозгового субстрата. С другой стороны, сенсорное психическое время — это не временная характеристика воздействующего на сенсорный орган объекта-раздражителя. Вполне естественно, что временная характеристика объекта-раздражителя относится к категории времени физического. Таким образом, природа психического времени, как и психического пространства, не может быть первичным свойством ни состояний носителя психики, ни состояний её объекта (см. главы первой части, посвящённые соотношению производных и исходных свойств с иерархией их ближайших носителей).

Ранее было показано, что специфика ощущения как простейшей формы психической информации по сравнению с нервным возбуждением как информацией допсихической выражается в том, что мы здесь имеем дело с такими состояниями носителя психики, итоговые характеристики которых отнесены не к самому носителю, а к внешнему объекту, и поэтому поддаются формулированию в терминах основных свойств внешних объектов, будучи, тем не менее, состояниями носителя. Это и делает сенсорные процессы формой инвариантного (в определённом диапазоне, конечно) воспроизведения свойств внешних объектов.

Без учёта этих исходных свойств психической информации сама по себе простая констатация сочетания последовательности, длительности и одновременности в сенсорном времени, как бы ясно ни была осознана парадоксальность этого сочетания, ещё не даёт оснований отнести сенсорное время к категории явлений психических. Включённость сенсорного времени, как и сенсорного пространства, в общую категорию психических явлений определяется тем, что сенсорное время представляет собой отраженную в состояниях носителя психики временную характеристику воздействующего на него объекта-раздражителя. Таким образом, сенсорное время — это психически отраженное физическое время. Тем самым специфика сенсорного времени как времени психического включается в общую характеристику исходных психических явлений, состоящую в том, что они, будучи состояниями своего носителя, в своих итоговых особенностях и показателях отнесены к объекту, а не к субстрату, и поддаются определению только в терминах свойств внешнего объекта, воздействующего на носителя психики.

Дополнительно к этому общему определению исходных психических явлений, распространяющемуся здесь на особенности сенсорного времени, нужно сделать лишь одну существенную оговорку. Поскольку сенсорное время относится к временным характеристикам ощущений всех трёх классов, а не только экстерорецептивных (то есть собственно когнитивных), важно подчеркнуть, что в интерорецептивном и кинестетически-проприорецептивном сенсорном времени воспроизводятся временные характеристики не внешнего объекта-раздражителя, а объекта-раздражителя, относящегося к самому телесному субстрату психики.

Но так или иначе общим признаком сенсорного времени как времени психического является то обстоятельство, что оно воспроизводит время взаимодействия соответствующих рецепторных аппаратов с их раздражителями, внешними или внутренними. Именно поэтому исходной формой сенсорного времени является психическое отражение движения и изменения. Перемещение объекта-раздражителя относительно рецепторной поверхности представляет собой ту форму взаимодействия объекта психики с её носителем, в которой наиболее отчётливо выражено сочетание временных параметров последовательности и длительности. Отражение сочетания последовательности и длительности движения воплощает в себе отражение хода времени. Однако если в самом ходе физического времени предшествующие элементы последовательного ряда состояний естественным образом прекращают своё существование, то его отражение с необходимостью предполагает известный диапазон, в котором предшествующие элементы состояний изменяющегося взаимодействия носителя психики с её объектом удерживаются наряду с последующими. Только в этом случае последовательность хода времени может быть действительно воспроизведена или отображена как смена состояний, то есть именно как ход времени. Таким образом, самая функция отражения хода времени с необходимостью предполагает диапазон удержания последовательных состояний в таком целостно-непрерывном ряду, конечный элемент которого дан совместно с его начальным и со всеми промежуточными элементами.

Удержание непрерывно-целостного ряда изменяющихся состояний взаимодействия носителя психики с её объектом в рамках определённого интервала влечёт за собой, кроме сочетания последовательности с одновременностью, ещё одно свойство сенсорного времени, в котором парадоксальность его структуры выражена в предельной степени. Дело в том, что совместная данность начала и конца этого ряда необходимым образом заключает в себе потенциальную возможность вернуться в этом ряду назад, от конца временного интервала к его началу. Этим самым в структуре сенсорного времени как отображения времени физического оказывается потенциально преодолимым такое фундаментальное свойство времени физического как его принципиальная однонаправленность, то есть сенсорное время обладает свойством обратимости. Наряду с сочетанием последовательности и одновременности это свойство по понятным причинам резчайшим образом противопоставляет сенсорное психическое время отображаемому им времени физическому.

Существенно, однако, подчеркнуть, что эта противопоставленность является противопоставленностью в рамках общности, охватывающей копию и оригинал, отображающее и отображаемое. Более того, эта противопоставленность особенностей сенсорного времени свойствам времени физического служит необходимым условием адекватного отражения физического времени во времени психическом, ибо без сочетания последовательности, одновременности и длительности, создающего потенциальную возможность движения в обоих направлениях, само отображение течения времени было бы просто невозможным. Совершив серьёзнейшую ошибку в своих конечных гносеологических выводах, И. Кант был, однако, глубоко прав и безусловно проницателен, усмотрев в структуре психического времени необходимое условие самой возможности опыта, взятого в его целостно-предметной пространственно-временной организации. Весь вопрос, однако, заключается в том, как возникают эти парадоксальные условия организации опыта и каково их соотношение с отображаемой опытом объективной реальностью.

Но какова бы ни была философско-гносеологическая интерпретация всей этой парадоксальной ситуации, само наличие обратимости психического сенсорного времени, базирующейся на сочетании последовательности, одновременности и длительности в непрерывно-целостном ряду изменяющихся состояний, является фундаментальным эмпирическим фактом, требующим своего научного объяснения.

Вместе с тем именно свойство обратимости — и это особенно существенно для настоящего контекста анализа — воплощает в себе наиболее загадочную специфичность процесса памяти в её психологическом своеобразии, ту её наиболее таинственную сущность, которая приводила многих философов, в частности Августина и А. Бергсона, к выводу о тождественности памяти и души, памяти и духа.

Органическая связь обратимости сенсорного времени с памятью, обеспечивающая возможность возврата к исходным точкам опыта, представляет собой только одну сторону обратимости. Дело в том, что сама двунаправленность сенсорного времени имеет двойную природу. Обратимость может быть связана с памятью только в том случае, если движение совершается от настоящего к прошлому, и это как раз такое продвижение по оси времени от конца к началу, которое необходимым образом связано с преодолением естественной однонаправленности физического времени.

Именно поэтому, очевидно, всякий возврат в рамках сенсорного интервала, выраженный, например, в обратном счёте или в продвижении от конца речевой или музыкальной фразы к её началу, связан со значительным усилием, отмечаемым всеми, кто делал этот вопрос предметом рассмотрения. Это усилие, по-видимому, необходимо для преодоления естественной асимметричности хода физического времени, но преодоления, конечно, только в структуре сенсорного времени, отображающего время физическое.

Совершенно, однако, ясно, что если целостная непрерывность последовательного ряда изменяющихся состояний в структуре сенсорного времени обеспечивает возможность движения от конца к началу, то есть от настоящего к прошлому, то в ещё большей степени она обеспечивает продвижение в противоположном, естественном направлении от настоящего к будущему. Анри Бергсон (1911), сделавший на основании парадоксальной природы психического времени свои ошибочные выводы, тем не менее совершенно справедливо утверждал, что то, что мы называем настоящим, захватывает одновременно часть прошедшего и часть будущего. Настоящее, по его словам, есть «почти мгновенная вырезка, которую наше восприятие производит в материальном мире».

Такое продвижение в структуре сенсорного времени от настоящего к будущему не требует преодоления однонаправленности временного ряда, поэтому оно не связано со специфическими усилиями. Это второе направление движения внутри структуры сенсорного времени (правда, его естественнее было бы назвать первым, поскольку именно оно отвечает основной закономерности хода времени) от настоящего к будущему вовсе не является только результатом теоретическидедуктивного вывода из принятой концепции природы сенсорного времени. Ему отвечают вполне определённые факты, почерпнутые из многосторонних исследований феноменов сенсорной экстраполяции и сенсорноперцептивной антиципации (предвосхищения). Здесь мы имеем дело с сенсорными корнями тех специфических форм психической организации, которые на высших её уровнях получают своё выражение в целенаправленном поведении человека, в его целеполагающей деятельности, базирующейся на таком опережающем отражении.

Таким образом, память в её психологической специфичности и опережающее отражение в его психологической специфичности (представленное сенсорноперцептивным уровнем процесса воображения или сенсорной экстраполяцией) являются двумя сторонами единой природы психического сенсорного времени, воплощениями такого его фундаментального свойства, как обратимость. Очень показательно, что об органическом единстве памяти и вероятностного прогнозирования, получающего своё естественное психологическое выражение в сенсорных формах воображения, свидетельствуют и многочисленные клинические факты: расстройства непосредственной кратковременной памяти и расстройства вероятностного прогнозирования при формировании образов событий ближайшего будущего возникают и развиваются в ряде случаев совместно (Фейгенберг, 1977).

Совершенно естественно, что фундаментальное свойство обратимости психического времени на сенсорном уровне представлено в минимальной форме. По отношению к тому аспекту обратимости, который направлен в прошлое и который поэтому связан с необходимостью преодолевать однонаправленность временного ряда, можно, вероятно, даже сказать, что эта минимальная выраженность представлена скорее потенциальной возможностью обратного продвижения, чем его фактической, актуальной реализуемостью. Дальнейшее своё становление обратимость, по-видимому, получает именно в ходе психического развития. Можно даже предполагать, что формирование этого свойства, его развитие и усиление, доведение до максимально возможных форм составляет одну из главных характеристик психического развития.

Но как бы то ни было, здесь, в контексте рассматриваемого вопроса об органической связи памяти (и во вторую очередь — воображения) с особенностями сенсорного времени, необходимо ещё раз подчеркнуть, что уже на элементарном сенсорном уровне такая потенциальная форма обратимости, базирующаяся на сочетании последовательности и одновременности целостно-непрерывного временного ряда, представляет собой эмпирический факт, требующий своего научного объяснения. Тут снова мы оказываемся перед неизбежной альтернативой: либо эти парадоксальные свойства психического времени, главным образом его обратимость, должны стать предметом научного объяснения, то есть должны быть выведены как частное следствие действия общих законов природы и тем самым парадокс должен быть снят, либо они сами автоматически, вне зависимости от исходной установки авторов, превращаются из объясняемого в объясняющее, и тогда неизбежным становится возврат к позиции И. Канта или А. Бергсона.

Поскольку такой возврат не имеет сейчас ни естественнонаучных, ни философско-гносеологических оснований, неизбежным становится поиск путей научного объяснения этой парадоксальной специфичности сенсорного времени в его органической связи с памятью (а далее и с воображением). И здесь, в данном пункте анализа возникает гипотеза, естественно продолжающая всю линию предшествующего исследования, вытекающая из его материалов и эмпирических обобщений, гипотеза, которую, однако, пока можно сформулировать лишь в самом общем виде.

Суть этой гипотезы заключается в следующем: ранее была проанализирована операционная обратимость мыслительных процессов, достигающая своих высших форм в структуре концептуального мышления и обусловленная спецификой структуры концепта как двойного инварианта (см. Веккер, 1976, гл. 5). Были приведены факты, являющиеся результатом специальных экспериментальных исследований, которые свидетельствуют об органической взаимосвязи высших форм операционной обратимости с обратимостью термодинамической, составляющей, по-видимому, самое ядро энергетического обеспечения мыслительных процессов и энергетический эквивалент операционной обратимости. Рассмотренные же в этом параграфе специфические парадоксальные особенности сенсорного психического времени в его связи с памятью и воображением, особенности, предельной формой выражения которых как раз и является обратимость психического времени, естественным образом приводят к предположению о том, что между операционной и энергетической обратимостью, с одной стороны, и обратимостью сенсорного, психического времени — с другой, существует органическая взаимосвязь.

Можно думать, что возникающая на высших уровнях негэнтропийного развития живых систем и вытекающая из высоких форм их организации термодинамическая обратимость составляет необходимую энергетическую предпосылку того антиэнтропийного скачка, благодаря которому в структуре сенсорного времени преодолевается асимметричность или однонаправленность и в рамках непрерывного ряда изменяющихся состояний создаётся потенциальная возможность движения в двух направлениях: от данного элемента этого ряда к его началу и к его продолжению.

Как упоминалось, на элементарном сенсорном уровне свойство обратимости психического времени выражено в минимальной и даже потенциальной форме. Переход же к её актуальным воплощениям связан, по-видимому с последующим развитием психической активности, формированием инвариантных когнитивных структур, обеспечивающих именно своей инвариантностью дальнейшее развитие операционной активности, и в частности, операционной обратимости как следствия инвариантной структуры когнитивных процессов. Сама же эта операционная обратимость, базирующаяся на обратимости энергетической, термодинамической и, с другой стороны, совершенствующая её формы и степени (Веккер, Либин, готовится к печати), по-видимому, далее выступает средством преобразования потенциальных форм временной обратимости, проявляющихся в структуре сенсорного времени, в актуальные формы психической обратимости, свойственные высшим уровням человеческой психики.

Об этой гипотезе здесь было необходимо кратко упомянуть лишь в интересах задачи выбора одного из полюсов гносеологической альтернативы, возникающей при выявлении парадоксального свойства обратимости сенсорного времени в его связи с памятью. Из всего изложенного выше вытекает необходимость дополнений к характеристикам сенсорного времени. Если при изложении материала парадоксы сенсорного пространства замаскировали собой парадоксы сенсорного времени, то благодаря предпринятому анализу достаточно ясно, что выявленные особенности сенсорного времени — необходимая предпосылка всех чрезвычайно специфических особенностей сенсорного и сенсорно-перцептивного пространства.

В самом деле, парциальная метрическая инвариантность сенсорного пространства и интегральная метрическая инвариантность пространства перцептивного, то есть их конгруэнтность в определённых диапазонах физическому пространству, оказываются возможными лишь за счёт взаимопереходов временных и пространственных компонентов сенсорно-перцептивных образов. Такое взаимодействие и взаимопреобразование временных и пространственных компонентов сенсорно-перцептивных психических структур в свою очередь осуществляется за счёт преобразования временной последовательности в пространственное расположение, то есть, как это было неоднократно обозначено, за счёт симультанирования сукцессивного ряда элементов изменяющегося состояния взаимодействия носителя сенсорно-перцептивного образа с его объектом. Однако эмпирический материал, относящийся к осязательной и зрительной модальностям, но рассмотренный под углом зрения специфики структуры слухового образа, в котором временные компоненты очищены от пространственных, ясно показывает, что симультанирование сукцессивности реализуется не так, как предполагалось ранее, то есть сукцессивность не относится к временным компонентам, а симультанность не является монопольной принадлежностью пространственной структуры. В действительности это первичное симультанирование происходит уже в рамках самого временного ряда, в рамках специфической структуры сенсорного времени в его связи с памятью. В основе симультанности двух- и трехмерной пространственной сенсорно-перцептивной структуры лежит тоже симультанность, но одномерного временного ряда, в котором внутри определённого интервала нерасчленённая длительность, как её обозначает Г. Вудроу, дана совместно с последовательностью и одновременностью.

Таким образом, здесь не временной ряд переходит в пространственную структуру, что вообще невозможно, поскольку невозможно преобразование времени в пространство, и не временная последовательность преобразуется в пространственную одновременность частей контура или траектории движения отображаемого объекта, а наличествующая уже в самой структуре сенсорного времени временная симультанность как специфическое свойство сенсорной структуры преобразуется в симультанность пространственную. Длительность и последовательность являются специфически временными параметрами единой пространственно-временной непрерывности, как физической, так и психической. Кривизна, параллельность, форма и так далее являются её специфическими пространственными параметрами. Одновременность же, будучи по своей исходной сущности временным параметром, вместе с тем является общим свойством пространственных и временных компонентов или аспектов этого единого пространственно-временного континуума. Одновременность в сочетании с последовательностью и длительностью воплощает в себе временные аспекты сенсорно-перцептивных психических структур, а в сочетании с трехмерностью, кривизной, параллельностью и так далее — их пространственные аспекты.

Совершенно естественно, хотя это становится ясным только сейчас, в результате произведённого анализа, что взаимодействие пространственных и временных компонентов сенсорно-перцептивных структур, как, впрочем, и всякое взаимодействие любых явлений реальности, может происходить в рамках общности их свойств и именно в меру этой общности. Но таким общим компонентом сенсорного времени и сенсорного пространства является именно одновременность, так что симультанирование сукцессивного ряда, лежащее в основе преобразования временной последовательности в пространственную одновременность, происходит через посредство одновременности временной.

Речь, таким образом, идёт о преобразовании видовых модификаций общего родового свойства симультанности, объединяющего пространство и время. Специфика этих видовых модификаций в рамках родовой общности может быть экспериментально выявлена лишь в связи с вопросом о психофизиологических механизмах сенсорного пространства и сенсорного времени. Здесь же, в контексте настоящего рассмотрения можно лишь высказать предварительное предположение о том, что эта видовая специфичность связана с длительностью того временного интервала, в диапазонах которого временная симультанность преобразуется в пространственную, и со скоростью смены последовательных элементов временного ряда внутри этого интервала. Для такого предположения имеются и экспериментальные основания (см. Blumenthal, 1977).

Каковы бы ни были, однако, возможные теоретические интерпретации этой ситуации, эмпирическая констатация заключается в том, что симультанность и обратимость маршрутов в рамках сенсорного пространства не были бы возможны, если бы не существовало одновременности и потенциальной обратимости в структуре сенсорного времени. Симультанная целостность и потенциальная обратимость сенсорного времени, базирующаяся на единстве сенсорного времени с включёнными в него памятью и воображением, составляют, таким образом, необходимое условие специфичности сенсорного пространства.

То обстоятельство, что исходные формы кратковременной оперативной памяти составляют предпосылку возможности формирования сенсорного пространства, было ясно и раньше. Результат же всего проведённого анализа, особенно существенный именно в контексте рассматриваемой проблемы памяти, заключается в том, что внутренняя психологическая специфичность самой памяти не может быть выявлена безотносительно к характеристикам и закономерностям организации сенсорного времени, что память и психическое, в частности сенсорное, время представляют собой органическое, нерасторжимое единство и что организация сенсорного времени, специфика которого определяется именно связью с памятью, является необходимой предпосылкой парадоксальной организации сенсорного пространства. Это обстоятельство раньше не только не было достаточно подчёркнуто, но не было и выявлено.

Память, таким образом, является необходимым общим компонентом и сенсорного пространства, и сенсорного времени. Поскольку же пространственно-временные компоненты сенсорных процессов, претерпевая соответствующие модификации, сохраняются на всех уровнях иерархий когнитивных, эмоциональных и регуляционно-волевых процессов, сквозь все уровни этих иерархий проходит и память. Теперь мы вернулись, но уже на индуктивном пути анализа конкретного экспериментального материала, к вопросу о сквозном характере процессов памяти и тем самым к её интегративной функции и структуре когнитивных, эмоциональных и регуляционно-волевых процессов.

Память и другие психические процессы

Опираясь на итоги приведённых выше эмпирико-теоретических обобщений, рассмотрим кратко связь памяти с психическими процессами, относящимися ко всем классам психологической триады. По существу, такое рассмотрение уже начато анализом вопроса о связи памяти с сенсорным временем, а через него — с сенсорными процессами вообще как фундаментом всех психических явлений, что и выражено соответствием триады ощущений триаде основных психических процессов.

Но вопрос о связи памяти с образным уровнем психики встаёт в настоящем исследовании далеко не впервые. Так, в начале монографии имеется целый раздел, посвящённый структурным характеристикам и закономерностям организации представлений как высшего уровня образного отражения реальности. Представления там были рассмотрены именно как вторичные образы, то есть как образы памяти, возникающие на сенсорно-перцептивном фундаменте. Функция памяти здесь воплощена в эффектах запечатления, сохранения и последующего воспроизведения первичных образов, но воспроизведения, при котором образы репродуцируются именно в качестве вторичных, то есть когда первичный раздражитель уже не действует. В таком контексте рассмотрения память оказывается средством запечатления, сохранения и воспроизведения прошлого образного опыта, но не средством или способом его формирования. Подобная трактовка памяти хотя и закономерна, но ограниченна, и в рамках изложения материала она была допустимой только потому, что память не являлась предметом специального рассмотрения. Таковым она стала именно в содержании данного раздела монографии, и хотя, конечно, запечатление, сохранение и воспроизведение прошлого явно относятся к функциям памяти, главным предметом рассмотрения здесь является именно функция памяти как необходимого компонента формирования образов прежде всего, а затем и всех остальных психических процессов.

Что же касается образного уровня психики, о котором сейчас идёт речь, то все приведённые выше факты и эмпирико-теоретические обобщения показывают, что, поскольку сенсорное время и базирующееся на нём сенсорное пространство являются свойствами всех, то есть и экстерорецептивных, и интерорецептивных, и проприорецептивных ощущений и поскольку, в свою очередь, сенсорное время необходимым образом включает в свою структуру функцию памяти, а сенсорное пространство базируется на сенсорном времени в связи с функциями памяти, последняя является средством и условием не только воспроизведения образов, в данном случае сенсорных, но и их формирования. Более того, в результате произведённого анализа можно утверждать, что сама сущность перехода через психофизиологическое сечение, разделяющее нервное возбуждение как форму допсихической информации и ощущение как простейшую форму информации уже психической, связана с формированием психологической специфичности памяти. Этот переход связан с такими проанализированными выше свойствами памяти и сенсорного времени, как единство последовательности, длительности и одновременности и базирующееся на этом специфическом сочетании свойство потенциальной обратимости.

Это специфическое сочетание свойств на чисто нервном, допсихическом уровне памяти отсутствует. Принципиальное качественное различие нервного и нервно-психического уровней организации информационных процессов по сути органически связано с принципиальным различием уровней памяти — памяти допсихической и памяти специфически психологической. И в этой связи мы опять-таки приходим к сделанному уже выше заключению о том, что память является не только средством воспроизведения прошлого опыта, но и средством формирования опыта уже на уровне сенсорных, а затем и сенсорно-перцептивных, сенсорно-эмоциональных, сенсорно-регуляционных психических процессов.

Возвращаясь теперь уже на этой основе к представлениям как образам вторичным, необходимо сделать одно существенное дополнение. Из всего приведённого выше фактического материала и сделанных на его основе обобщений следует, что память — не только условие и средство воспроизведения представлений именно как вторичных образов, но и средство осуществления их актуальной динамики, динамики их протекания уже тогда, когда они переведены с общекодового уровня их хранения в актуализованное психологическое существование. Дело в том, что, будучи воспроизведёнными, вторичные образы, как и образы первичные, необходимо включают в себя исходные пространственно-временные компоненты. Последние же, как это необходимым образом вытекает из всего приведённого материала, включают в себя функцию оперативной памяти, без участия которой никакой психический образ (первичный или вторичный — в данном случае безразлично) просто невозможен.

Представления как вторичные образы, вообще говоря, выходят за рамки когнитивных процессов и охватывают, как и процессы сенсорно-перцептивные, все три класса психологической триады.

Но в структуре познавательных процессов они занимают промежуточное положение между образным и мыслительным уровнями когнитивных процессов. Пройдя при таком кратком рассмотрении вопроса о связи памяти с различными психическими процессами, в данном случае когнитивными, эту промежуточную форму, естественно обратиться к связи памяти с мыслительными когнитивными процессами. Вопрос о месте памяти в целостной системе когнитивных процессов, формирующих интегральную систему интеллекта, в частности вопрос о связи памяти с мышлением как высшим уровнем интеллекта, был предметом специального рассмотрения (см. Веккер, 1976, т. 2, гл. 5, 6). Мы сделаем лишь те дополнения, необходимость в которых вызывается произведённым в данной главе анализом и основной его задачей, а именно, выявлением интегративной функции памяти. Вопрос же о таких функциях памяти, как запечатление, сохранение и воспроизведение прошлого мыслительного опыта, отходит здесь на второй план по двум основаниям: во-первых, потому, что эти функции есть частный случай хранения и воспроизведения всякого опыта вообще и подчиняются поэтому общим закономерностям хранения и воспроизведения опыта.

Сами же эти закономерности относятся по преимуществу к сфере долговременной памяти, прежде всего её физиологических механизмов. Данный вопрос отходит в настоящем контексте на второй план и потому, что интегративная функция памяти, являющаяся предметом рассмотрения, относится главным образом именно к тому синтезу и взаимодействию различных компонентов и аспектов опыта, который осуществляется на актуальном психологическом уровне процессов памяти, а не на уровне долговременного хранения её статических кодов. Поэтому в первую очередь речь должна идти о кратковременной и оперативной мыслительной памяти, то есть о включённости процессов памяти в самую динамику мыслительных процессов, и о её функции, во-первых, как интегратора отдельных компонентов мыслительного процесса в его целостные структурные единицы и их совокупности и, во-вторых, как интегратора различных когнитивных процессов в целостную систему интеллекта.

Опираясь на общие закономерности организации мыслительного процесса как взаимодействия двух основных языков мышления — языка пространственно-временных предметных гештальтов и языка речевых символов (о третьем базовом языке — языке тактильно-кинестетических гештальтов — см. Веккер, Либин, готовится к печати), можно сразу же сказать, что память входит в организацию этих обоих языков.

Мышление, как было показано, представляет собой оперирование символическими и образными операндами, в ходе которого осуществляется обратимый перевод с одного языка на другой и, соответственно, раскрываются межпредметные отношения между операндами мышления, являющиеся его главным содержанием.

Состав же этих операндов, относящихся к обоим языкам мышления, то есть операндов образных и символических, поставляется мышлению памятью. Тот аспект интегративной функции памяти внутри мышления, который относится к языку речевых символов, будет кратко рассмотрен в параграфе, посвящённом вопросу о связи речи и памяти как интеграторов целостной структуры сознания. Что же касается языка целостно-предметных пространственно-временных образных гештальтов, то в связи с проблемой взаимодействия памяти и мышления необходимо прежде всего подчеркнуть следующее: система целостнопредметных гештальтов, входящих в состав первого языка мышления, конечно, гораздо шире и богаче ограниченной совокупности первичных сенсорно-перцептивных образов тех объектов, которые в данный момент мыслительной деятельности воздействуют на органы чувств субъекта. Совершенно очевидно, что главную часть общего массива образных операндов мысли, которые подвергаются преобразованию в ходе мышления, составляют образы не первичные, а вторичные, то есть образы памяти. Именно образы памяти, относящиеся, правда, не только к предметному, но и к речевому опыту, составляют главный материал мышления. Поэтому в качестве первого из моментов, дополняющих предшествующее изложение в контексте вопроса о связи мышления с памятью, должно быть подчёркнуто следующее обстоятельство: всё то, что говорилось о специфике памяти в её связи с образным отражением времени и её интегративной функцией на образном уровне, полностью относится и к мышлению, во внутреннюю организацию которого образное отражение входит в качестве его первого языка.

Иначе говоря, рассмотренное выше специфическое сочетание последовательности, длительности и одновременности в их соотношении с обратимостью в структуре образного отражения времени и включённая в это отражение память оказываются не вне, как это чаще всего трактуется, а внутри процесса мышления. Однако, конечно, органической связью с образным отражением времени специфические особенности функционирования кратковременной и оперативной памяти внутри мышления не ограничиваются. Дополнительно к этому должны быть отмечены следующие моменты.

Как было показано, динамика мыслительного процесса начинается с постановки вопроса, фиксирующего невыясненность какого-либо искомого отношения между операндами мысли, проходит далее фазу выдвижения гипотез, их перебора и оценки вероятности, затем выбирается максимально вероятный вариант гипотезы, приводящий к искомому отношению и формулируемый в заключительном суждении, представляющем собой ответ на поставленный в первой фазе вопрос. В процессе этого продвижения каждая следующая фаза сочетается со всеми предшествующими, и когда на заключительной фазе возникает ответ на поставленный вначале вопрос, то в ряду последовательных фаз мыслительного процесса этот вопрос должен удерживаться в качестве первой фазы.

Для того чтобы заключительное суждение могло быть осмыслено в качестве ответа, оно должно быть представлено совместно с промежуточными элементами последовательного ряда фаз мыслительного процесса и, главное, с его начальным элементом, в котором сформулирован вопрос. Не требует, вероятно, особых пояснений тот существенный факт, что здесь мы имеем дело с той же совместной данностью последовательности, длительности и одновременности в этом ряду мыслительных фаз, которая имеет место во временном ряду в структуре слухового или тактильно-кинестетического образа. Но в одном случае речь идёт о последовательном ряде элементов слуховой или тактильно-кинестетической сенсорно-перцептивной структуры, а в другом — о временном ряде, воплощающем динамику мыслительного процесса от его начальной фазы к фазе заключительной.

В рамках и на базе этого специфического сочетания последовательности, длительности и одновременности в структуре ряда фаз мыслительной динамики обнаруживает себя и такая наиболее важная парадоксальная особенность психического времени, как обратимость. Материалы экспериментальной психологии мышления, частично уже рассмотренные, с достаточной определённостью показывают, что структура фазовой динамики мыслительного процесса характеризуется не просто совместной данностью всех фаз, но и непрерывным соотнесением каждой данной фазы со всеми предыдущими. Это соотнесение по самому своему существу предполагает продвижение от конечной фазы к начальной, то есть обратное движение, и, следовательно, опирается на обратимость психического, в данном случае мыслительного, времени и тем самым на оперативную память, включённую во внутреннюю структуру и динамику мыслительного процесса. Вместе с тем сюда же входит и вторая сторона обратимости психического времени, направленная вперёд от промежуточной фазы к конечной и выраженная мыслительной экстраполяцией и антиципацией или вероятностным прогнозированием.

Вопрос о связи операционной обратимости мышления с обратимостью психического времени не только не исследован со сколько-нибудь достаточной полнотой, но, как уже неоднократно упоминалось, по-настоящему глубоко даже не поставлен. Эмпирически и экспериментально эта связь выявлена, но осмыслена явно недостаточно. При нервом же сопоставлении операционной обратимости мыслительного времени с обратимостью времени сенсорного, которая на уровне ощущений выражена главным образом в своей потенциальной форме, сразу же бросается в глаза существенный прогресс свойства обратимости психического времени при переходе с сенсорного уровня на уровень мыслительной психики. Не требует, вероятно, специального пояснения тот факт, что в рамках мыслительного времени обратное продвижение от конечной фазы через промежуточные к начальной осуществляется с большей эффективностью и лёгкостью, чем такое же продвижение в рамках слухового или тактильно-кинестетического ряда. Здесь мы, по-видимому, имеем дело с вкладом мыслительных процессов в совершенствование и развитие фундаментального свойства обратимости психического времени и, соответственно, обратимости как свойства оперативной памяти.

Кроме этой формы операционной обратимости, условно названной «продольной», связанной с продвижением мыслительного процесса «вдоль» последовательности фаз от начальной к заключительной, существуют, как известно, и другие формы мыслительной обратимости. Рассмотрим их очень кратко в контексте анализируемого здесь вопроса о функции оперативной памяти в структуре мышления.

Ближе всего к продольной обратимости примыкает обратимость «поперечная», суть которой вытекает из основной закономерности мыслительного процесса как процесса двуязычного. Как было показано ранее, на каждой из фаз динамики мыслительного процесса, движущегося от вопроса к ответу, происходит взаимодействие обоих языков и идёт процесс перевода с языка образов на язык символов и обратно. Степень понятости мысли как результата и мера понятости каждой из фаз движения от вопроса к ответу определяются степенью обратимости перевода с одного языка на другой, и эта степень обратимости перевода детерминирует вместе с тем и оценку вероятности и, следовательно, выбор наиболее вероятной гипотезы из общего числа перебираемых (см. также Веккер, 1998).

Обратимый перевод с одного языка мышления на другой с необходимостью предполагает, что, когда мы переходим от языка символов к языку пространственно-предметных гештальтов, отношение, сформулированное на языке символов, ещё остаётся в качестве начального элемента временного ряда, оно ещё составляет содержание оперативной памяти как внутреннего компонента мыслительного процесса. Это обеспечивает возможность соотнести образный эквивалент отображаемого отношения с его символической формой, без чего никакое понимание этого соотношения и тем более никакой перевод с одного языка на другой по сути своей невозможны. Более того, динамика обратимого перевода с языка на язык, осуществляемого по всему «продольному» ходу мысли от вопроса к ответу, а затем осуществляемого «поперечно» от символического эквивалента к образному, предполагает не только удержание начального звена при достижении конечной фазы, но и возможность возврата к исходной форме, без чего соотнесение обоих языков также невозможно.

Мы здесь имеем ситуацию, по общему принципу временной организации вполне аналогичную тому, что происходит при движении мысли от вопроса к ответу, и далее, тому, что происходит в развёртке слухового или тактильно-кинестетического образа при продвижении в структуре временного ряда от начального его элемента к конечному. Во всех случаях имеют место разные модификации той самой парадоксальной комбинации последовательности, длительности и одновременности, которая была проанализирована выше в связи со спецификой психического времени и свойством его обратимости. Таким образом, когда мы говорим о «поперечной» обратимости, речь идёт по преимуществу об обратимости операндов мысли, символических и пространственно-временных, воплощённых в целостно-предметные образные гештальты.

Обращение операндов в процессе такого межъязыкового перевода совершается, конечно, с помощью и на основе системы мыслительных операций, тоже предполагающих свойство собственно операционной обратимости. Таким образом, в динамике поперечной обратимости, как, впрочем, и в динамике обратимости продольной, сочетаются, по существу дела, операционная и операндная формы обратимости в рамках мыслительного процесса. В контексте стоящей перед нами специальной задачи особенно важно подчеркнуть, что обе эти формы обратимости — обратимость собственно операционная и обратимость операндная — имеют под собой обратимость психического времени и вместе с тем обратимость как свойство оперативной памяти, функционирующей в структуре мыслительного времени. Как достаточно обстоятельно показано в работах Ж. Пиаже, а затем дополнительно прослежено в соответствующих разделах данной монографии, это наиболее важное свойство мыслительной обратимости достигает полноты только на уровне собственно понятийного мышления, а на всех нижележащих уровнях организации мышления эта обратимость не является полной, чем и обусловлены соответствующие ошибки и дефициты допонятийного мышления, фигурирующие в литературе под именем феноменов Ж. Пиаже.

Все эти дефициты структуры и динамика допонятийного мышления преодолеваются за счёт особого способа организации понятийной мысли, состоящего в том, что к общей закономерности мыслительного процесса как обратимого межъязыкового перевода здесь добавляется ещё одна, дополнительная форма инвариантности, состоящая в сохранении отношения уровней обобщённости мыслительного отображения.

Отношение родовых и видовых признаков в иерархической структуре концепта остаётся инвариантным независимо от того, в каком направлении мы движемся по вертикали, проходящей сквозь все уровни концептуальной иерархии. Движемся ли мы от рода к виду, то есть от общего к частному, или от вида к роду, то есть от частного к общему, отношение уровней обобщённости остаётся инвариантным, что составляет второй инвариант в рамках структуры концепта как единицы понятийного мышления.

Как было показано, полнота инвариантности обеспечивает достижение полноты операционной и операндной обратимости мыслительного процесса на высшем уровне концептуального интеллекта. И здесь мы подходим к ещё одной форме сочетания операционно-операндной мыслительной обратимости с обратимостью временной. Дело в том, что движение мысли по вертикали, проходящей через иерархию уровней обобщённости концептуальных структур, предполагает те же самые соотношения последовательности с одновременностью в рамках непрерывного временного ряда компонентов мыслительного процесса, точнее говоря, другую модификацию тех же самых соотношений в рамках психического времени, о которых речь шла выше.

Сохранение инвариантного отношения между уровнями обобщённости и вытекающая отсюда операционно-операндная обратимость по необходимости предполагает, что последовательная смена уровней обобщённости при переходе от видовых уровней к родовым и обратно осуществляется в рамках их относительно одновременной данности, допускающей их соотнесение, результатом которого и является сохранение инвариантности соответствующего отношения. Наличие такой одновременной данности различных уровней обобщённости в структуре отдельного концепта и концептуальных совокупностей было экспериментально установлено, в частности, с помощью пиктографической методики (см. Веккер, 1976; 1998).

Это наличие одновременной целостности иерархического ряда уровней обобщённости и дало нам основания говорить о концептуальном гештальте, то есть о непрерывной целостно-предметной структуре отдельной концептуальной единицы и совокупности этих единиц, выраженной в определённой целостной схеме, которая отображает соответствующие соотношения между понятиями. Однако по отношению к этой целостно-непрерывной симультанной структуре концептуального гештальта во всех разделах предшествующего анализа был допущен по существу тот же самый просчёт, о котором речь шла выше в отношении других форм психических гештальтов, начиная уже с гештальтов сенсорно-перцептивных. Суть этого просчёта, как упоминалось, состоит в том, что симультанность гештальта была истолкована как пространственнопредметная целостность. Что же касается того, что за всеми формами пространственно-предметной симультанности психических гештальтов необходимым образом стоит симультанность временная, без которой пространственная симультанность вообще не могла бы организоваться, то это существенное обстоятельство из предшествующего рассмотрения выпало также и в разделе, касающемся понятийного мышления.

После того, однако, как эти соотношения между пространственной и временной симультанностью выяснены и поставлены на своё место, можно сделать заключение, что за инвариантностью соотношения уровней обобщённости в структуре концепта и за связанной с ней операционно-операндной обратимостью в процессе соотнесения этих уровней стоит обратимость временного ряда, в рамках которой в нём удерживаются последовательно сменяемые уровни обобщённости, но сменяемые таким образом, что сочетание последовательности и одновременности даёт мысли возможность двигаться в обоих направлениях временной оси. Таким образом, к рассмотренным выше формам так называемой продольной и поперечной обратимости добавляется форма обратимости, которую естественно было бы назвать обратимостью межуровневой, или «вертикальной». Во всех этих случаях обнаруживается, что за обратимостью операционной и операндной, то есть за обычными, многосторонне исследованными формами обратимости мыслительных процессов, стоит обратимость психического, в данном случае мыслительного, времени и тем самым — обратимость как свойство оперативной памяти, функционирующей внутри мыслительного процесса.

По-видимому, мы имеем здесь дело с переходом от той потенциальной, эмбриональной формы обратимости психического времени, которая представлена на сенсорном уровне, через промежуточные уровни и этапы когнитивных структур к высшей форме обратимости психического, в данном случае мыслительного, времени. Максимума эта обратимость достигает на уровне концептуального мышления за счёт наиболее полных и адекватных форм концептуальной инвариантности и на её основе — за счёт максимальной степени выраженности операционно-операндной обратимости мыслительного процесса.

Если принять во внимание, что имеются экспериментальные факты, свидетельствующие об органическом единстве операционной и энергетической обратимости в структуре мыслительного процесса, то можно прийти к предварительному заключению о том, что высказанная гипотеза об органическом единстве операционно-операндной и энергетической обратимости с обратимостью психического времени имеет не только общетеоретические и методологические, но и некоторые конкретноэкспериментальные основания.

Если же теперь учесть, что обратимость психического, в данном случае мыслительного, времени, базирующаяся на парадоксальном сочетании последовательности, длительности и одновременности в структуре мыслительного временного ряда, по сути своей представляет собой свойство оперативной памяти, функционирующей в структуре мыслительного процесса, то мы получим основания для предварительного утверждения о том, что существует, по-видимому, органическое единство операционно-операндной, энергетико-термодинамической и анемической обратимости, функционирующей в рамках когнитивных процессов различных уровней организации.

Если же к этому добавить и то наиболее важное обстоятельство, что эта форма временной обратимости, базирующаяся на сочетании последовательности и одновременности, лежит в основе не только собственно временных, но и специфически пространственных компонентов когнитивных гештальтов разных уровней организации и что, далее, пространственно-временные компоненты составляют общий исходный каркас когнитивных психических гештальтов, начиная от сенсорного и заканчивая концептуальным уровнем, то мы придём к выводу о необходимом участии интегрирующей функции оперативной памяти в организации когнитивных гештальтов всех уровней интеллекта.

Память интегрирует не только отдельные когнитивные единицы и затем их совокупности (совокупности перцептов, концептов и так далее), но и различные когнитивные процессы — сенсорные, перцептивные и мыслительные — в целостную систему интеллекта. И этот аспект интегративной функции памяти также в значительной мере определяется органической связью памяти в первую очередь с психическим временем, а затем и со спецификой психического пространства. Интеграция интеллекта в целостную систему (как и синтезирование всякого психофизиологического образования) осуществляется на разных уровнях организации нервнопсихических процессов, прежде всего на уровне их нервных механизмов (на уровне общекодовых структур нервного возбуждения как информационного процесса и вместе с тем центрального механизма формирования и синтезирования всякого психического процесса). И к этому уровню интеграции интеллекта также имеет непосредственное отношение интегрирующая функция памяти.

Функция памяти как передача информации по временному каналу, как хранения информации далеко выходит за рамки собственно психологического уровня. Но именно потому, что эта функция памяти носит столь разноуровневый характер, в настоящем контексте особый интерес представляет прежде всего собственно психологический уровень памяти, и в частности, психологический уровень её интегрирующей функции в процессах синтеза различных когнитивных структур в целостную систему интеллекта как психического образования. Именно наличие этого психологического аспекта целостности интеллекта и дало нам основание говорить об интеллекте как об одной из высших форм психологических гештальтов. Но такой психологический синтез уже не общекодовых, закодированных, и актуализированных, декодированных информационных психических структур в целостную систему сенсорных, перцептивных, общемыслительных и концептуальных процессов может, очевидно, осуществляться только на основе общих свойств всех этих процессов как процессов психических, то есть на основе общих психологических характеристик, имеющихся и у сенсорных, и у перцептивных, и у общемыслительных, и у собственно концептуальных когнитивных процессов.

Такими общими свойствами являются пространственно-временные характеристики, которые проходят через все перечни эмпирических характеристик когнитивных процессов, соответствующим образом модифицируясь, но сохраняя и общие аспекты универсальной специфичности психического, в данном случае когнитивного, пространства и времени. При этом взаимосвязь и взаимодействие когнитивных процессов разного уровня организации носят такой характер, что инварианты низшего уровня не исчезают, а в модифицированном и обобщённом виде входят в состав структуры каждого следующего вышележащего уровня. Но такое вхождение нижележащих пространственно-временных инвариантов в состав всех вышележащих по самому своему существу есть интегрирование разных уровней организации когнитивных процессов в целостную систему. Именно такое взаимопроникновение пространственно-временных компонентов разных уровней организации когнитивных процессов дало основание определить его как синтез, но синтез «снизу» в отличие от интеграции этих процессов, осуществляемой под влиянием воздействия верхних уровней на нижележащие. Однако на трактовку внутренних психологических механизмов этого синтеза «снизу» распространилась та же односторонность интерпретации пространственно-временных соотношений, о которой неоднократно уже говорилось.

Пространственная симультанность поглотила симультанность временную, и поэтому оказалась замаскированной специфика психического времени и из рассмотрения выпала его органическая связь с интегративной функцией оперативной памяти.

Теперь же, после того как было показано, что за психическим когнитивным пространством стоит психическое время, а последнее органически взаимосвязано с функцией оперативной памяти, с удержанием непрерывной целостности определённого интервала временного ряда, интегративные механизмы идущего «снизу» синтеза когнитивных процессов в целостную систему интеллекта приобретают более определённый и ясный смысл.

Поскольку интеграция «снизу» осуществляется за счёт вхождения в вышележащие пространственно-временные инварианты всех нижележащих и поскольку, далее, пространственные компоненты самих этих инвариантов опираются на временные, органически взаимосвязанные с функцией оперативной памяти, с обратимостью психического времени, мы приходим к неизбежному выводу, что в самой основе внутренних механизмов синтеза интеллекта лежит интегративная функция оперативной памяти в её органической взаимосвязи со спецификой психического времени и опирающейся на него спецификой психического пространства.

Естественно, что интегративная функция памяти как сквозного психического процесса выходит за рамки структуры интеллекта как когнитивной системы и относится также к процессам эмоциональным и регуляционно-волевым. Поскольку, однако, структура иерархии эмоциональных и регуляционно-волевых процессов в основных чертах аналогична иерархической организации процессов когнитивных, соответственно однотипный характер носит и интегративная функция памяти во всех классах психологической триады. Поэтому нет достаточных оснований рассматривать здесь специально соотношение памяти с эмоциональными и регуляционно-волевыми процессами, тем более, что аналогичные соотношения этих двух классов триады со спецификой психического времени будут кратко описаны в контексте анализа процесса воображения, симметричного процессам памяти.

Воображение и психическое время

Предшествующий анализ выявил органическую связь психического уровня процессов памяти со спецификой психического времени, в особенности с его обратимостью.

Однако, как показал тот же анализ, память содержит в себе только один из аспектов этой обратимости, а именно тот, который обращён к прошлому и который на оси времени располагается, условно говоря, налево от точки, соответствующей настоящему моменту. Однако, как было показано, обратимость психического времени органически включает в себя движение по его оси в обоих направлениях от настоящего момента. Исходя из этого, естественно предположить, что существует психический процесс, симметричный процессу памяти, но обращённый не назад, а вперёд, то есть не налево, а направо по оси времени от точки, отвечающей настоящему моменту. Это теоретическое ожидание эмпирически подкрепляется отмеченными уже экспериментальными фактами связи параметров непосредственной памяти с характеристиками сенсорно-перцептивной экстраполяции, антиципации и вероятностного прогнозирования (см. Фейгенберг, 1977).

Отсюда возникает естественный вопрос: имеется ли в арсенале эмпирических обобщений экспериментальной, прикладной и теоретической психологии какое-либо интегральное психическое явление, которое по своим эмпирическим параметрам и общей сути отвечает различным уровням движения по оси времени в направлении от настоящего к будущему? Выдвигаемое здесь теоретическое положение состоит в том, что психическая реальность, скрывающаяся за разными уровнями экстраполяции, антиципации или вероятностного прогнозирования, то есть за разными формами продвижения по оси психического времени от настоящего к будущему и обратно, соответствует природе воображения, понятого как сквозной психический процесс, симметричный памяти, но противоположно направленный.

Поскольку предметом данного раздела монографии являются общие механизмы психической интеграции, а её основы коренятся в организации психического времени, здесь мы кратко рассмотрим только те аспекты воображения, которые органически связаны с психическим временем и, соответственно, с интегративными механизмами психики.

Выше было показано, что специфика организации психического времени, состоящая в парадоксальном сочетании последовательности и одновременности, коренится в исходных, то есть сенсорных, формах психического отображения движения. Образ движения и возникающий на его основе образ времени в отличие от объективного движения и объективного времени по необходимости включает в себя единство последовательности и одновременности в рамках определённого интервала длительности, ибо без этого сочетания возможен лишь образ совокупности статических состояний, но нет образа самого перемещения, движения или течения времени.

Сочетание последовательности, одновременности и длительности в структуре образа движения и обусловленная им обратимость психического времени органически включают в себя четыре направления на его оси от точки, соответствующей настоящему моменту, а именно: движение от настоящего момента к прошлому и обратно, от прошлого к настоящему, и движение от настоящего момента к будущему и от будущего обратно к настоящему. Первые два из указанных направлений соотносятся с обратимостью психического времени внутри структуры памяти, а вторые — с теми компонентами непрерывного временно-пространственного ряда, составляющего образ движения, которые по самому их существу воспроизводят часть траектории последующего, будущего движения.

Этот непосредственный образ будущего движения и его траектории, строящийся на основе инерционности анализаторного механизма и включающий, по-видимому, учёт вероятности последующего отрезка траектории, и составляет суть сенсорно-перцептивной экстраполяции или антиципации. Поскольку, однако, раздражающее воздействие части траектории будущего движения на соответствующий рецептор ещё не осуществилось, непосредственное её отражение воплощает в себе не что иное, как воображение той части движения и его траектории, которая станет кинематической реальностью лишь в следующий момент. Тем самым сенсорноперцептивная экстраполяция по своему психологическому существу есть не что иное, как сенсорно-перцептивное воображение. Здесь мы имеем дело с воображением воспроизводящим в собственном смысле этого понятия. В отличие от воображения творческого эта форма воображения не создаёт образа нового объекта, а включается вместе с памятью в качестве необходимого компонента сенсорно-перцептивного отображения реального движения, независимого от психической активности субъекта и лишь инвариантно воспроизводимого средствами сенсорно-перцептивной психики. Здесь сенсорноперцептивное воображение, как и непосредственная иконическая память, является необходимым компонентом формирования первичного образа реального движения.

Выше было показано, что обратимость движения по траекториям сенсорно-перцептивного психического пространства органически связана с одновременной целостностью последнего, а эта пространственная одновременность органически включает в себя и опирается на симультанность психического времени. Поскольку же временная симультанность и следующая из неё обратимость психического времени уходят своими корнями в организацию психических образов движения, которые имеют своей предпосылкой не только непосредственную иконическую память, но и сенсорно-перцептивное воображение, можно сделать вывод, что эта форма воображения включается в качестве необходимого компонента в структуру инвариантно воспроизводимого сенсорно-перцептивного пространства. Из всего этого с логической необходимостью следует, что интегративная функция сенсорно-перцептивного воображения, как и исходных форм памяти, проявляется уже внутри структуры сенсорно-перцептивных образов, а не где-то после них или над ними. Без этой интегративной функции элементарных форм воображения описанные инвариантные структуры психического пространства и психического времени так же невозможны в своём полном объёме, как и без интегративной функции элементарных форм памяти.

Многочисленные фактические данные экспериментальной и прикладной психологии свидетельствуют о включённости вероятностного прогнозирования в форме сенсорноперцептивного воображения в такие сенсорно-перцептивные и сенсомоторные акты, как реакция выбора, реакция на движущийся объект, зрительно-моторное слежение, глазомерные акты определения расстояний, скоростей и ускорений движущегося объекта, выбор наикратчайшего маршрута движений в лабиринте путей (см. Водлозеров, Суходольский. Сурков, 1972). В контексте настоящего анализа связей сенсорно-перцептивной экстраполяции и отвечающей ей формы воображения с закономерностями организации психического времени существенно подчеркнуть два эмпирических факта, полученных в ряде экспериментальных исследований. Первый из этих фактов и соответствующий ему эмпирический вывод состоят в том, что время простой зрительно-моторной реакции на стимул существенно зависит от регулярности, ритмичности предъявляемой последовательности стимулов. При нерегулярной или случайной последовательности интервалов опора на вероятностный прогноз исключается. Реагирование на последующий ожидаемый (то есть воображаемый) стимул становится невозможным. Экспериментальное исследование показало, что в этих условиях время реакции не зависит от временной структуры предъявляемой последовательности стимулов, если она случайна, нерегулярна или неритмизована.

Если же предъявляется ритмичная последовательность сигналов, то у здоровых испытуемых наблюдается много опережающих реакций, то есть реакций на воображаемый стимул. При определённых интервалах между воздействующими сигналами число этих реакций становится примерно таким же, как и число реакций, наступающих вслед за воздействием сигнала. Очень существенно, что когда экспериментатор умышленно пропускает воздействие какого-либо сигнала в регулярной последовательности, у испытуемого всё же возникает реакция на отсутствующий, но воображаемый в этот момент стимул (см. Фейгенберг, 1977; см. также работы Н. Н. Корж, Е. Н. Соколова и других).

Вероятностный прогноз, реализуемый здесь в форме сенсорно-перцептивного воображения, осуществляется в этих условиях в опоре на отображение ритмичности воздействующей последовательности сигналов. Отображение ритма в структуре предъявляемой последовательности представляет собой наиболее важный и очень специфичный компонент организации психического времени. Дело в том, что ритмичность является выражением частотной структуры временного ряда, а частота, в свою очередь, воплощает в себе его вероятностную структуру. Тем самым отображаемая ритмичность временной последовательности предъявляемых стимулов создаёт возможности для вероятностного прогноза, для сенсорноперцептивной экстраполяции, иными словами, — возможности для реакции на стимул воображаемый, но реально не воздействовавший.

Второй экспериментальный факт, связанный с первым и имеющий важное значение для контекста настоящего анализа, состоит в том, что число таких реакций существенно зависит от длительности интервалов между стимулами в предъявляемой их последовательности. Так, при интервалах в одну секунду число реакций на воображаемый, но ещё не воздействовавший стимул достигает максимума. При увеличении же интервала между стимулами число опережающих реакций уменьшается, а если он превышает пять секунд, реакции на воображаемый стимул становятся невозможными.

Этот вывод принципиально существен для настоящего контекста потому, что в нём прозрачно проступает выявленная уже при анализе процессов памяти важная закономерность организации психического времени: речь идёт опять-таки о проанализированном выше сочетании последовательности, длительности и одновременности. Вероятностный прогноз или, соответственно, реакция на воображаемый стимул возможны, по-видимому, именно и только тогда, когда ритмизованная последовательность элементов временного ряда находится ещё в рамках относительной одновременности, где последний, промежуточные и начальный элементы ряда ещё удерживаются в совместной, непрерывно-целостной структуре. Такое сочетание последовательности и одновременности существенно зависит от величины интервала длительности, за пределами которого удержать элементы ряда в непрерывно-целостной структуре уже невозможно, аналогично тому, как это было выявлено и в отношении процессов памяти.

Рассмотренный уровень воображения воплощает в себе по самому своему существу форму воображения воспроизводящего, поскольку здесь отображаются характеристики реально существующих объектов или стимулов, воздействующих на субъекта и не зависимых от его собственной активности. Элементы преобразующей активности воображения, хотя бы даже в конечном счёте направленной на отображение объективно существующей реальности, здесь ещё не представлены. Поэтому говорить о творческом характере воображения на этом уровне ещё нет достаточных оснований.

Что же касается творческого воображения, то его активность, направленная на необходимые преобразования структуры, без которых нельзя раскрыть природу отображаемых отношений, является существенным условием и вместе с тем необходимым компонентом мыслительных процессов. В их состав образы воображения входят наряду с образами памяти как часть языка предметных пространственно-временных гештальтов.

В контексте настоящего анализа существенно, однако, рассмотреть вопрос о связи также и этой формы воображения прежде всего именно с организацией психического времени, на основе и через посредство которого осуществляется интегративная функция воображения. В предшествующем разделе было показано, что операционно-операндная обратимость мыслительных процессов необходимым образом опирается на обратимость психического времени, без которой сама фазовая динамика мыслительных процессов вообще невозможна. Действительно, без возможности возвратов от данной фазы мыслительного процесса к его исходному пункту нельзя оценить вероятности рассматриваемых гипотез, осуществить их перебор и адекватный выбор наиболее вероятной из них. Однако такое движение от настоящей фазы мыслительного процесса к его исходной фазе и обратно соответствует лишь тем двум из четырёх направлений движения по оси времени, которые обращены к прошлому и поэтому воплощают в себе включённость оперативной памяти в структуру мыслительных процессов.

Однако без соотнесения содержания данной фазы мышления не только с исходным вопросом, но и с ожидаемым искомым ответом оценка вероятности гипотезы, рассматриваемой на данной фазе мыслительного процесса, также невозможна. Это движение вперёд по оси психического времени, иначе, эта антиципирующая или воображаемая мыслительная схема (Sek, 1913) представляет собой соотнесение данной фазы мышления как перевода с языка символов на язык образов со следующими за ней не только логически, но и хронологически фазами межъязыкового перевода, приводящего к искомому ответу или решению как к заключительной фазе динамики мыслительного процесса. Но такое антиципирующее соотнесение текущей фазы мыслительного процесса с фазами последующими невозможно не только без движения от настоящего момента к будущему, но и обратно — от последующих фаз к текущей фазе, а через неё к фазе исходной. Эта вторая пара из четвёрки направлений движения по оси мыслительного времени и есть вероятностное прогнозирование или воображение как компонент мышления, симметричный памяти, но противоположно направленный. Только обе пары направлений движения по оси мыслительного времени, первая из которых включает в себя оперативную память, а вторая — воображение как компоненты мышления, могут обеспечить временную обратимость мыслительного процесса, а на её основе — его операционную обратимость.

Рассмотренная форма взаимосвязи операциональной и временной обратимости мыслительного процесса относится к общемыслительным закономерностям, то есть закономерностям движения мысли в самых общих условиях, которые ещё не требуют соотнесения уровней обобщённости и сохранения родо-видовых инвариантов. Для сохранения инвариантности родо-видовых отношений, без которого собственно понятийное мышление вообще невозможно, движение от текущей фазы мыслительного процесса к следующей и обратно, то есть вторая пара из четвёрки направлений движения по оси времени, является столь же необходимым условием полноты операционной обратимости, как и первая пара. Иными словами, концептуальное воображение, включающее в себя вторую пару направлений движения, является столь же необходимым компонентом понятийного мышления, как и концептуальная память, то есть оперативная память внутри понятийного мышления. Из вышесказанного следует, что интегративная функция творческого воображения, осуществляемая на основе его связи с закономерностями организации психического временно-пространственного континуума, является таким же необходимым условием целостной структуры мыслительных процессов, как и симметричная этой интегративной функции воображения интегративная функция оперативной памяти.

Что касается других видов воображения, то есть проявлений воображения и его связей с психическим временем в структуре эмоциональных и регуляционно-волевых процессов, то здесь мы можем ограничиться лишь самыми краткими обобщённо-схематическими указаниями. Такая схематичность рассмотрения этого чрезвычайно принципиального вопроса определяется очень малой разработанностью этой проблемы — здесь пока больше вопросов, чем ответов на них.

Как было показано, связь эмоциональных процессов со структурой психического времени настолько тесна, что при составлении перечня эмпирических характеристик эмоций это дало основание поставить временные, а не пространственные характеристики на первое место. Напомним, что уже в первых вундтовских исследованиях простейших эмоций была показана особая роль ритмической организации временного ряда в возникновении элементарных чувств удовольствия и неудовольствия. Эта роль длительности и ритмичности временных интервалов в организации эмоциональных процессов была затем многократно подтверждена последующими экспериментальными исследованиями, в частности работами А. Блюменталя и А. Берзницкаса. Эта роль ритмической временной организации принципиально существенна для понимания основ взаимодействия обоих компонентов структуры эмоционального гештальта. Ритмическипериодическая временная организация субъектного компонента эмоционального гештальта обусловлена общими принципами психофизиологии носителя психики, общими закономерностями биологической ритмологии, частным случаем которых является временная организация процессов психических. Ритмическая организация когнитивного компонента эмоционального гештальта, вступая на основе такой общности в тесное взаимодействие с ритмической же организацией субъектного компонента, обретает, естественно, особую эмоциогенную силу.

Но именно ритмическая организация эмоционального процесса особенно тесно связана с эмоциональным же вероятностным прогнозированием. Ещё В. Вундт проницательно указал на органическую связь элементарных форм удовольствия и неудовольствия с чувством ожидания следующего элемента ритмической временной последовательности. Такое ожидаемое чувство удовольствия или неудовольствия, связанное со следующим (будущим) элементом ритмической временной последовательности, явным образом представляет собой простейшую форму эмоционального воображения. Психологическая специфичность чувства ожидания, его радостно напряжённый характер в одних случаях и мучительный — в других не могут быть поняты безотносительно к продвижению по оси психического времени от настоящего момента к будущему и обратно. Это и создаёт на данном простейшем уровне психическое отражение отношения субъекта к будущему, то есть ещё воображаемому событию, что и составляет сущность простейшей формы эмоционального воображения.

В чувствах, относящихся к более высоким уровням эмоциональной иерархии, такая непосредственная связь эмоционального воображения с ритмической организацией эмоциональных процессов так прямо и непосредственно уже не прослеживается. Но связь с движением по оси времени в обоих направлениях, соединяющих настоящее с будущим, остаётся вполне отчётливой. Чувство страха, тревоги, надежды, завтрашней радости — все эти, как и многие другие формы и оттенки эмоций, представляют собой модификации чувства ожидания, психологическое существо напряжённости которого состоит именно в непрерывном, часто. мучительном соотнесении будущего с настоящим. Такое эмоциональное переживание, а не просто индифферентное когнитивное отображение отношения субъекта к этому будущему по психологической сути своей есть не что иное, как эмоциональное воображение.

Есть, по-видимому, эмпирические и теоретические основания предполагать, что особая эмоциогенность музыки связана в такой же мере с эмоциональным воображением, как и с эмоциональной памятью, то есть что она так же связана с продвижением по оси эмоционального времени вперёд и обратно к точке настоящего, как и с продвижением по этой же оси от точки, воплощающей настоящее, назад и обратно.

С аналогичными этому, но специфическими проявлениями эмоционального воображения, представленными уже в материалах экспериментальных исследований, мы встречаемся и в области интеллектуальных эмоций. Чувство близости решения, эмоциональные эвристики в ходе мыслительной деятельности, эмоциональный прогноз следующих фаз решения мыслительной задачи (см. Кулюткин, 1970; Тихомиров, 1969) — все это формы эмоционального воображения, функционирующего здесь внутри интеллектуальной деятельности.

Формы воображения в его связях со структурой психического времени, функционирующие внутри процессов психической регуляции деятельности, хотя они в специальном контексте общих закономерностей психического времени почти не изучались, представлены всё же достаточно определённо в фактических материалах экспериментальных исследований и в их теоретических обобщениях. В актах психической регуляции когнитивные и эмоциональные процессы, как было показано, функционируют в качестве программ деятельности. Но по прямому смыслу этого понятия и даже по этимологии выражающего его слова программа воплощает в себе психическое отражение процесса и результатов последующего действия. Лишь мотивационные компоненты программы актуально функционируют в рамках непсихического настоящего времени, а её объектноцелевые и собственно операционные компоненты явным образом обращены к будущему (см. Миллер, Галантер, Прибрам, 1965). В них представлены воображаемые объекты, которые должны стать результатами действия, и воображаемые операции, ведущие к этим результатам.

Используемое Н. А. Бернштейном понятие soil wert, то есть то, что должно быть и чего ещё пока нет, явным образом имеет своим содержанием эталонный проект всей последовательности будущих действий, ведущих к программируемому результату, то есть тем самым эталонный проект воображаемых действий. Необходимость удержать этот эталонный проект в оперативной памяти для сопоставления с ним текущей фазы действия относится к функционированию памяти внутри воображения, поскольку речь идёт об удержании в памяти проекта будущих, то есть воображаемых, действий. Это аналогично тому, как процесс воображения может функционировать и фактически функционирует внутри памяти при формировании (по описаниям) образов, относящихся к прошлому, но не входивших в состав индивидуального опыта данного субъекта. Регулирующая функция программы, то есть соотнесение цели действия с наличной фазой её реализации и действующим мотивом, по самому своему психологическому существу предполагает непрерывное соотнесение психического будущего с психическим настоящим, то есть непрерывное обратимое продвижение по тому отрезку оси психического времени, который располагается, условно говоря, справа от точки, воплощающей настоящий момент, то есть по отрезку этой оси, уходящему отданной точки не назад, а вперёд. В структуре этого отрезка оси «раньше» и «позже» отображают отношения не прошлого к настоящему, а настоящего к будущему. По отношению же к будущему настоящее выступает как прошлое. Это означает, что данный отрезок оси психического времени воплощает в себе не память, а симметричный ей, но противоположно направленный и относящийся к будущему процесс — воображение.

Однако для того, чтобы реальная регуляция как непрерывное соотнесение психического будущего с психическим настоящим была возможной, соотношения «раньше» и «позже» должны быть здесь, как и в структуре оперативной памяти, представлены в сочетании последовательности, одновременности и длительности в рамках непрерывной целостности временного ряда. Без этого обратимость на данном отрезке психического времени, как и на симметричном ему отрезке, относящемся к памяти, невозможна. Без обратимости же, в свою очередь, невозможно непрерывное сопоставление будущего с настоящим, которое и составляет самую суть психической регуляции деятельности.

Базирующаяся на обратимости психического времени форма воображения, без которой реальное регулирование хода деятельности невозможно, представляет собой аналог оперативной памяти, который естественно назвать оперативным воображением. Последнее не совпадает с теми формами когнитивного и эмоционального воображения, которые не включены в реальное регулирование и тем самым могут не носить характера фактически функционирующих программ, реализация которых требует обратимого движения по оси психического времени. Актуальное же функционирование образов воображения именно в качестве программ деятельности сопряжено, по-видимому, именно с формой оперативного воображения. Последнее связано не с абстрактно-логическим интеллектуальным отображением времени путём соответствующих умозаключений о временной последовательности событий, а с исходными формами психического времени, непосредственно воспроизводящими его течение от прошлого через настоящее к будущему. Такая свойственная именно оперативному воображению форма воспроизведения времени, которая включает в себя парадоксальное сочетание последовательности и одновременности, создавая тем самым возможность обратимых ходов по его оси, обеспечивает реальный механизм и фактический ход процессов психического регулирования деятельности.

Внимание и психическое время

На том участке исследовательского маршрута, который ведёт от анализа памяти и воображения к целостной структуре сознания как более интегрального образования, объединяющего когнитивные, эмоциональные и регуляционно-волевые компоненты человеческой психики, располагается ещё одна существенная психологическая проблема — проблема внимания, его природы и закономерностей его организации.

Несмотря на чрезвычайно высокую концептуальную неопределённость самого понятия «внимание», через всю экспериментальную психологию, начиная с В. Вундта и заканчивая современными исследованиями, прошло его соотнесение с понятием «сознание». Вместе с тем внимание исследуется в теснейшей связи с самыми исходными сенсорно-перцептивными уровнями организации психических процессов. В не меньшей степени внимание органически взаимосвязано и со всеми промежуточными уровнями организации психических явлений, располагающимися между исходными сенсорно-перцептивными процессами и сознанием как интегральной психической структурой. Таким образом, внимание действительно является сквозным психическим процессом наряду с памятью и воображением — сквозным в самом прямом смысле этого понятия.

Вообще проблема внимания занимает чрезвычайно своеобразное и очень противоречивое положение в общей системе психологических знаний. С одной стороны, то, что мы интуитивно, практически и даже теоретически понимаем под процессом внимания, достаточно явно и, казалось бы, совершенно несомненно относится к специфически психологическому уровню свойств и процессов в организме и в нервной системе. И если в современной науке обсуждается проблема об эквивалентах сенсорики, перцепции, мышления и с некоторыми оговорками даже эмоций человека в машинных системах, то о внимании машин можно говорить лишь в гораздо более метафорическом смысле. В этом находит своё выражение явная психологическая специфичность внимания.

С другой стороны, можно без преувеличения сказать, что концептуально-теоретическая неопределённость, связанная с природой внимания, превышает степень неопределённости даже проблемы эмоций. Существование эмоций как безусловной психической реальности по крайней мере никогда не подвергалось сколько-нибудь серьёзному сомнению, чего никак нельзя сказать о внимании.

Начиная со знаменитой работы Э. Рубина «О несуществовании внимания», через всю историю экспериментальнотеоретической психологии до настоящего момента проходит мысль о том, что существование внимания как особой психической реальности далеко не доказано, и нет почти ни одного автора, экспериментально или теоретически занимавшегося природой внимания, который не высказывал бы своих сомнений на сей счёт. Мы не ставим своей задачей снять эту сложившуюся и стойкую теоретическую неопределённость, а имеем в виду осветить один из возможных подходов к решению этой проблемы, подсказанный и в известной мере навязываемый всем ходом предшествующего экспериментальнотеоретического анализа психических процессов.

Уже самый факт безусловно сквозного характера процессов внимания, их прохождения через все уровни организации психики, начиная от элементарной сенсорики через сознание в целом и далее через личностный интеграл, свидетельствует об их органической связи с общими, кардинальными закономерностями организации всех без исключения психических явлений. Общие характеристики и закономерности организации психических явлений по сравнению с другими формами информационных процессов и со всеми другими свойствами носителя психики связаны, как показал предшествующий анализ, в особенности анализ памяти воображения, со спецификой психического времени и психического пространства. Но эта специфика в ходе исторического развития психологии отнюдь не рассматривалась в должной связи с другими закономерностями психических процессов. Поэтому для анализа внимания, характеристики которого обусловлены, по-видимому, именно специфической организацией психического времени и пространства, в арсенале психологии не оказалось адекватных средств. К такому выводу приводит напрашивающаяся аналогия с положением дел в области процессов памяти, которая тоже анализировалась вне связи с природой психического времени, хотя она прямым образом воплощает в себе основной принцип его организации. Вместе с тем эта аналогия учит и тому, что наиболее важное свойство высших уровней организации психического времени и оперативной памяти, как актуальная обратимость, существенным образом связано с операционным составом психики. Этот состав в его опять-таки высших, произвольно управляемых формах существенным образом определяется связью с речевыми действиями, в которых органически переплетается их пространственно-временная организация и операциональная природа.

Феномены и основные характеристики внимания, как и памяти, охватывают многоуровневую систему, к нижним слоям которой относятся исходные и вместе с тем более пассивные проявления, а к высшим слоям — проявления, выражающие активную избирательность и произвольную регуляцию. Возникает естественное предположение, что интегральная организация процессов внимания, охватывающая все его многосторонние проявления и разнородные характеристики, является эффектом конвергенции общих, исходных закономерностей структуры психического времени и психического пространства и более частных закономерностей организации речевых процессов, на основе которых осуществляется избирательная активность и произвольная регуляция актов внимания.

Обратимся к основным характеристикам внимания, выявленным в ходе его экспериментально-психологических исследований. Бросается в глаза явная неоднородность их перечня, который распадается на две основные части, различающиеся прежде всего по степени общности попадающих в них характеристик.

Первую часть составляет такая наиболее и вместе с тем базальная характеристика внимания, как его объем. Из основного исходного смысла этой характеристики ясно следует, что она имеет количественно-пространственный и — поскольку психическое пространство органически связано с психическим временем — тем самым пространственно-временной характер. Что эта характеристика внимания выделяется именно по количественно-пространственному или количественно-временному критериям, ясно следует ещё и из того факта, что при описании, исходящем из самих процедур экспериментально-психологического исследования, часто употребляется понятие «поле внимания», по смыслу своему тесно связанное с понятием «объем» именно общностью их пространственно-временной природы.

Во вторую основную часть перечня попадают такие характеристики внимания, как его распределение и переключение, которые объединяются по критерию своей операциональной природы, поскольку распределение и переключение представляют собой действия, поддающиеся произвольной регуляции. В противоположность этому такая характеристика внимания, как объем, охватывающая все его уровни, не поддаётся прямому произвольному регулированию. Объём входит в рамки произвольного внимания, но сам по себе, как таковой, он прямой произвольной регуляции не подлежит. Что касается распределения и переключения, то хотя в принципе они могут осуществляться и непроизвольно, однако подлежат и произвольному управлению и связаны поэтому с высшими, активно-операциональными формами организации процессов внимания.

Располагающаяся между двумя крайними характеристиками внимания такая его характеристика, как концентрация, включает в себя два аспекта, выражающие её промежуточный характер: во-первых, сам феномен концентрированности примыкает к количественно-объёмной характеристике внимания, и, во-вторых, концентрация воплощает в себе его активно-операциональную, произвольно регулируемую характеристику. Поскольку активно-операциональные аспекты психической деятельности вообще и внимания, в частности, связаны, как показывает весь ход исследований, с речевой деятельностью и речевым регулированием, есть, по-видимому, основания заключить, что самый характер такой естественной классификации характеристик внимания подтверждает высказанное выше предположение о внимании как эффекте конвергенции закономерностей организации психического времени и психического пространства, с одной стороны, и актов речевой регуляции психической деятельности, с другой стороны.

В контексте анализа, предпринимаемого в данном параграфе, главный интерес представляет тот уровень организации процессов внимания, который носит более общий и базальный характер и выражает органическую взаимосвязь процесса внимания со структурой психического времени и психического пространства. Этот интерес представляется тем более оправданным, что такая взаимосвязь фактически отражена в многочисленных экспериментах, начиная с работ В. Вундта, но в теоретической психологии она не была осмыслена. Так, рассмотренные выше основные экспериментальные факты, характеризующие специфическую комбинацию последовательности и одновременности в структуре психического времени, получены В. Вундтом в его простых опытах с метрономом именно в контексте анализа ритмической, то есть временной, природы сознания и поставлены самим В. Вундтом при их интерпретации в теснейшую связь с природой и закономерностями организации процесса внимания. Установив непрерывноцелостный характер слухового образа внутри определённого интервала тактов, Вундт затем последовательно ищет связь временной и пространственной структуры сознания с природой и организацией актов внимания.

Первым шагом этого поиска является проведение аналогии между слуховыми и зрительными временнопространственными образами. Эта аналогия дала В. Вундту основания поставить дальнейшую задачу экспериментального исследования. Поскольку в рамках непрерывной целостности, одинаково присущей слуховой и зрительной образной структуре, в слуховом образе в значительно большей мере представлена временная последовательность, сочетающаяся здесь, однако, с временной же одновременностью, В. Вундт делает своё заключение о том, что благодаря столь явно выраженной сукцессивности «… такой ряд тактов, как целое, имеет ту выгоду, что даёт возможность точно определить границу, до которой можно идти в прибавлении отдельных звеньев этого ряда, если желательно воспринять его ещё как целое. При этом и в такого рода опытах с метрономом выясняется, что объём в шестнадцать следующих друг за другом в смене повышений и понижений ударов представляет собой тот максимум, которого может достигнуть ряд, если он должен ещё сознаваться нами во всех своих частях. Поэтому мы можем смотреть на такой ряд, как на меру объёма сознания при данных условиях» (Вундт, 1912, с. 14–15).

Следующим шагом анализа эмпирического материала является введение В. Вундтом понятия объёма сознания. Поскольку это понятие здесь следует из эмпирического анализа границ временного и временно-пространственного непрерывного ряда в структуре образа, его прямой, «геометрический», а не какой-либо обобщённо-переносный или метафорический смысл совершенно очевиден. Затем В. Вундт подвергает тщательному анализу соотношение между элементами внутри этого объёма. «Если обратить внимание, — пишет он, — на отношение воспринятого в данный момент удара такта к непосредственно предшествовавшим и далее сравнить эти непосредственно предшествовавшие удары с ударами объединённого в целое ряда, воспринятыми ещё раньше, то между всеми этими впечатлениями обнаружится различие особого рода, существенно отличное от различий в интенсивности и равнозначных с ними различий в ударении» (там же, с. 18).

Опять-таки на основании прямой аналогии со структурой зрительного поля В. Вундт обозначает эти различия между данным элементом ряда и всеми ему предшествующими с помощью терминов «ясность» и «отчётливость». Удар, звучащий в данный момент, «… воспринимается всего яснее и отчётливее, ближе всего стоят к нему только что минувшие удары, а затем, чем далее отстоят от него удары, тем более они теряют в ясности. Если удар минул уже настолько давно, что впечатление от него исчезает, то, выражаясь образно, говорят, что оно погрузилось под порог сознания» (там же, с. 19). Этими различиями в ясности и отчётливости элементов внутри пространственно-временной структуры обусловлено специфическое положение её центральной области, выделяющейся своей отчётливостью по сравнению со всеми периферическими областями. Отсюда, вслед за понятием объёма сознания следует понятие фиксационной точки или фокуса сознания. Таким образом, выделяется наиболее ясно и отчётливо воспринимаемая зона общей пространственно-временной структуры.

И далее, на следующем шаге анализа В. Вундт (1912) переходит к понятию внимания. Так, он пишет: «Для центральной части зрительного поля нашего сознания, непосредственно прилегающей к внутренней фиксационной точке, давно уже создано под давлением практических потребностей слово, которое принято и в психологии. Именно, мы называем психический процесс, происходящий при более ясном восприятии ограниченной сравнительно со всем полем сознания области содержаний, вниманием. Поэтому о тех впечатлениях или иных содержаниях, которые в данное мгновение отличаются от остальных содержаний сознания особенной ясностью, мы говорим, что они находятся в фокусе внимания» (там же, с. 21).

Таким образом, по прямому смыслу вундтовского анализа понятие внимания, обобщённое здесь на любой психический процесс (на основании, правда, аналогии со слуховой и зрительной перцептивными структурами), означает особую, центральную часть непрерывно-целостной временнопространственной структуры психического образования, отличающуюся ясностью и отчётливостью по сравнению со всем остальным, находящимся на периферии содержанием психики или сознания. Далее естественно возникает задача определения количественных характеристик величины этой центральной зоны общего поля. «Вместе с непосредственно Бездействующим ударом такта, — пишет В. Вундт, — в фокус внимания попадают также и некоторые предшествующие ему удары, но сколько именно — остаётся неизвестным» (там же, с. 22). Чтобы выяснить это, В. Вундт провёл серию тщательных опытов, результатом которых явился вывод, сохранивший своё значение до наших дней:

«Шесть простых впечатлений представляют собой границу объёма внимания. Так как эта величина одинакова и для слуховых и для зрительных впечатлений, данных как последовательно, так и одновременно, то можно заключить, что она означает независимую от специальной области чувств психическую постоянную. Действительно, при впечатлениях других органов чувств получается тот же результат, и если исключить ничтожные колебания, число шесть остаётся максимумом ещё схватываемых вниманием простых содержаний» (там же, с. 32–33).

Анализ процессов внимания, проведённый основоположником экспериментальной психологии, ясно свидетельствует, насколько тесна непосредственная связь внимания с психическим временем, психическим пространством и пространственно-временным объёмом психических структур. В работах Э. Титченера, который продолжил эту линию экспериментального анализа процесса внимания, идея об органической взаимосвязи между природой внимания и исходными закономерностями временно-пространственной организации психики получила дальнейшее развитие и подкрепление главным образом благодаря углублённой трактовке природы психического времени. Продолжая традиции В. Вундта и будучи очень тонким психологомэкспериментатором, Э. Титченер уловил специфичность психического времени, может быть, полнее и глубже, чем многие другие исследователи. Так, ясно понимая органическую связь психического времени, и прежде всего длительности, с отражением движения, Э. Титченер (1914) метко обозначает длительность как «двигающуюся протяжённость временного поля» (с. 35) и считает эту двигающуюся протяжённость «… фундаментом, на котором строятся все формы временного сознания» (там же). Такое понимание специфической природы временной длительности фактически включает в себя ясное осознание органической связанности психической длительности с последовательностью, поскольку отражение движения или включённость двигательных компонентов в психическую длительность по существу своему предполагает включённость элементов последовательности, без которой невозможно отражение движения.

Далее Э. Титченер несомненно с большей глубиной, чем кто-либо другой из психологов-экспериментаторов, специально подчеркнул органическую взаимосвязь и специфичность комбинации временной последовательности и одновременности в структуре психического времени: «Время рассматривается обыкновенно как линейная протяжённость, как многообразие одного измерения. Автору кажется, что психологическое время представляет собой скорей поверхность, многообразие двух измерений и что его два измерения суть одновременность и последовательность» (там же, с. 35).

Хотя аналогия психического времени с двухмерной поверхностью является, вероятно, спорной и подсказанной прямым соотнесением с пространственными структурами, само использование её говорит о ясном понимании Э. Титченером специфического сочетания одновременности и последовательности в структуре психического времени. Это сочетание не допускает отторжения последовательности и одновременности друг от друга без разрушения своеобразия психического времени по сравнению с временем физическим. Вместе с тем Э. Титченер ясно понимает и существенное отличие психического времени от психического пространства. «Последнее, — пишет он, — дано нам раз навсегда и только расчленяется в течение нашего опыта. Время же возникает вместе с нашей жизнью и временное поле постоянно растягивается» (там же, с. 36).

Очень показательно, что Э. Титченер использует понятие временного поля. Выше, в особенности в связи с анализом проблемы памяти, неоднократно упоминалось, что, хотя понятие одновременности по своему происхождению является именно временным, фактически его интерпретация связывалась по преимуществу с пространством — одновременность трактовалась как пространственная симультанность. За понятием поля фактически стоит образ именно пространственной симультанности. Использование же Э. Титченером понятия «временное поле» говорит о том, что он улавливает специфическую сущность временной симультанности в отличие от симультанности пространственной, и этим, видимо, определяется его, может быть, и спорная, аналогия временного поля с поверхностью, потому что Э. Титченер говорит о поле, как о временной, а не о пространственной структуре.

Все эти положения Э. Титченера, относящиеся к его трактовке природы психического времени и психического пространства, положены им в основу интерпретации процессов внимания. Как и В. Вундт, Э. Титченер считает, что «душевный процесс внимания всегда распределён по двойной схеме — по схеме ясного и темного, фокуса и границы сознания. Мы можем иллюстрировать это посредством двух концентрических окружностей: внутренней, меньшей по величине, заключающей область ясности сознания или содержащей то, что называется объёмом внимания, и внешней, большей по величине, включающей область смутности или рассеянности сознания» (там же).

Собственно экспериментальный анализ процессов внимания также производится Э. Титченером именно в этом пространственно-временном или, точнее, временнопространственном контексте: «Существование временного поля в сознании, этой протяжённой современности сознания, доказывается нашим восприятием мелодии, ритма, многосложного слова. При лабораторных условиях эта психическая современность сводится к периоду в несколько секунд, самая длительность наиболее точно определяется приблизительно при её величине в 0,6 секунды. Естественная ритмическая единица равняется одной секунде, аккомодация внимания требует 1,5 секунды» (там же, с. 6).

Анализируя, таким образом, характеристики и закономерности организации внимания в контексте исследования психического времени и психического пространства, Э. Титченер, с другой стороны, вполне ясно понимает сквозной характер процесса внимания и его органическую связь с такими психическими процессами, как память, мышление и воображение. «Процессы, находящиеся на гребне волны внимания, — пишет Э. Титченер, — и интенсивнее, и яснее процессов, находящихся на нижнем уровне сознания; это те свойства, которые придают объёму внимания особенное значение для памяти, воображения и мышления» (цит. по: Хрестоматия по вниманию, 1976, с. 38).

Приведённые положения В. Вундта и Э. Титченера достаточно ясно показывают, что в первых экспериментально-психологических исследованиях внимания органическая взаимосвязь его характеристик и закономерностей с основными особенностями и закономерностями организации психического времени и психического пространства сознавалась достаточно полно. Здесь факты говорили ещё сами за себя. Последующий ход событий, вероятно, под влиянием конвергенции экспериментального материала с абстрактнотеоретическими концептуальными схемами, часто достаточно консервативными, привёл к разобщению этих органически взаимосвязанных аспектов психических процессов. Вместе с тем психическая реальность актов внимания, вопреки эмпирической ясности и, казалось бы, очевидности, стала подвергаться сомнению.

К настоящему времени, по мере того как экспериментальный материал и теоретические схемы постепенно приводятся во всё большее соответствие друг с другом, мы приближаемся к преодолению искусственной разобщённости исследований процессов внимания, с одной стороны, и основных закономерностей организации психического пространства и времени — с другой. Тем самым внимание вновь обретает свою психическую реальность. Данные В. Вундта и Э. Титченера об объёме сознания и внимания получают всё большее фактическое подтверждение. Вместе с тем накапливаемый экспериментальной психологией материал свидетельствует о сквозном характере внимания, охватывающего все уровни организации психических процессов.

Если сопоставить данные В. Вундта и Э. Титченера об объёме сознания и более ограниченном объёме внимания с последующими, полученными позже данными о величине объёма внимания и сравнить данные о величине объёма непосредственной памяти, приведённые в работах Г. Сперлинга и Д. Миллера, с современными данными по объёму иконической и экоической памяти, то очень легко обнаружить их близость. Все они находятся в рамках миллеровского количественного обобщения, а именно, лежат в диапазоне 7–2 единиц.

Если внимательно проанализировать методики современных исследований непосредственной иконической и экоической памяти в работах Г. Сперлинга, Д. Миллера или Р. Клацки, то становится ясно, что и они основаны на внутренней органической взаимосвязи объёма внимания, объёма памяти, восприятия и так далее с исходными закономерностями организации временных и пространственных психических рядов и структур. Эти числовые совпадения извлекают из-под феноменологической поверхности экспериментальных фактов скрытые ещё в работах В. Вундта представления об органической связи закономерностей организации объёма внимания со специфическими характеристиками и принципами формирования психического времени и психического пространства. Вместе с тем все более отчётливо выявляется сквозной характер понятий объёма сознания, внимания, восприятия, непосредственной иконической и экоической памяти. Совпадение порядка величин, характеризующих объём всех этих явлений, делает все более явной скрывающуюся за этими величинами интегративную функцию психического времени и пространства, а затем и интегративную функцию производного от них процесса внимания.

Очень показательна для основных тенденций современного теоретического развития интереснейшая работа А. Блюменталя (см. Blumenthal, 1977). В ней обобщен и систематизирован огромный эмпирический материал по процессам внимания и сознания. Этот материал воссоединён с исследованиями закономерностей организации психического времени и психического пространства именно под углом зрения их интегративной функции в формировании психических структур разных уровней и разных масштабов.

Кратко отметим лишь некоторые моменты этой работы, наиболее выразительные с точки зрения исследуемых в данной главе основных вопросов психической интеграции.

  1. Как и в работе В. Вундта «Введение в психологию», проблема организации психического времени анализируется А. Блюменталем в контексте общего вопроса «сознание и внимание». Тем самым здесь охватываются различные уровни психической интеграции в рамках общих закономерностей организации психического времени. При этом чрезвычайно показательно, что уже на первых страницах своей книги А. Блюменталь подчёркивает, что если бы не существовало временной организации психики, то сознание было бы вообще невозможным. Сознание, конкретизирует далее это положение А. Блюменталь, было бы невозможно, если бы психическое настоящее не заключало бы в определённом своём интервале некоторую интеграцию прошедшего, настоящего и будущего. Психическое настоящее — не момент, а интервал, в рамках которого длительность представлена совместно с последовательностью и внутри определённого диапазона относительной одновременности.
  2. В контексте общего понимания принципиальной интегративной функции времени и временной организации психики автором предпринимается поуровневый анализ этой интегративной функции. Здесь чрезвычайно существенно, что начинается анализ с явлений сенсорики, общие закономерности организации которой обнаруживаются в таких типичных явлениях временной интеграции, как стробоскопическое движение, восприятие мельканий и различного рода явления маскировки. Все эти явления объединяются общей для них длительностью интервала временной интеграции от 50 до 250 мс, причём преобладает интервал в 100 мс. Очень показательно, что ещё и следующий уровень временной интеграции в интервале 0,5–2 с А. Блюменталь считает предшествующим вниманию, базальным по отношению к нему, а само внимание производным по отношению к этим нижележащим и более общим уровням временной интеграции. В контексте задач настоящей главы, и в особенности с точки зрения соотнесений настоящего раздела с предшествующими, очень важно подчеркнуть, что кратковременную память А. Блюменталь также интерпретирует в рамках общих закономерностей временной интеграции. Именно в контексте и на основе более общих закономерностей временной интеграции, реализующейся на всех нижележащих уровнях, получает своё объяснение ограниченность объёма внимания и сознания. Тем самым закономерности внимания фактически оказываются производными по отношению к более общим закономерностям организации психического времени и пространства.
  3. Организация психических процессов представляет собой, с точки зрения А. Блюменталя, один из основных способов движения живых систем в направлении от хаоса и беспорядка к стабильности и структуре. Основной же формой, в которой воплощены возможности такого противостояния энтропии, является временная психическая интеграция. С её помощью и на её основе временная последовательность трансформируется в симультанные структуры восприятия, памяти или мышления. Такая интеграция производится под контролем внимания, которое само, однако, в соответствии с общей интерпретацией А. Блюменталя, оказывается производной формой по отношению к более общим закономерностям временной и временнопространственной интеграции психики. Переводя временные последовательности в одновременные симультанные структуры различных психических процессов, временная интеграция генерирует, по словам А. Блюменталя, сознание как одну из высших форм психической организации. Поскольку такое продвижение по уровням психической интеграции так или иначе связывается с функцией речи и ей посредствуется, есть достаточно оснований заключить, что в экспериментальном материале и общем теоретическом направлении исследования А. Блюменталя с очень большой полнотой раскрыта основная логика соотношения понятий «психическое время», «психическое пространство», «речь» и «внимание», отражающих существенные аспекты психической интеграции.

Основные выводы этого исследования были воспроизведены здесь потому, что в них достаточно ясно прослеживаются главные тенденции развития экспериментальнотеоретической психологии психических процессов, в частности процессов внимания. Однако эти тенденции во многом ещё практически не реализованы, посредствующие звенья многих заключений по необходимости опущены, поскольку для заполнения соответствующих информационных пустот ещё не хватает экспериментального материала и, с другой стороны, достаточной связности теоретической системы понятий. Кроме того, основные выводы работы А. Блюменталя по преимуществу относятся к общим закономерностям, охватывающим связи памяти и внимания с исходными принципами организации психического времени и психического пространства. Что же касается высших уровней интеграции, связанных со спецификой речи и её интегративной функцией по отношению к формированию целостной структуры сознания, то они представлены в значительно меньшей степени. Соответственно, дефицит эмпирической обоснованности и в особенности теоретической связности выражен здесь значительно сильнее.

В противоположность этому именно под углом зрения анализа регулирующей и интегрирующей роли речи в психической деятельности особенно интересны последние работы П. Я. Гальперина (1976) о внимании как выражении функции психического контроля, в которой наиболее полно представлено исследование высших уровней организации аттенционных процессов (см. также Романов, Петухов, 1996).

Поскольку психический контроль осуществляется и по природе своей может осуществляться в процессе прежде всего произвольного регулирования и саморегулирования психического акта, а роль наиболее важного психического регулятора выполняет именно речевое действие, совершаемое самим субъектом и вместе с тем несущее информацию о внешней физической, биологической или социальной реальности, речь тем самым оказывается наиболее важным фактором организации процессов внимания.

В итоге произведённого схематического эмпирикотеоретического анализа внимание может быть представлено как эффект конвергенции интегративной функции психического пространства-времени и речевого действия. В качестве такого эффекта оно играет роль фильтра, выделяя в интегрируемой совокупности психических явлений зону и границы оптимальной непрерывной целостности временно-пространственных структур, обеспечивающей эффективное сознательное управление экстериоризованными или интериоризованными психическими актами и психической деятельностью в целом. Задача дальнейшего анализа интегративной функции рассмотренных выше сквозных психических процессов в рамках и в контексте закономерностей психической интеграции и под углом зрения изложенного подхода к вниманию ведёт к необходимости представить его основные характеристики и феномены как частные формы тех фундаментальных общих принципов организации психического пространственно-временного континуума, непрерывная целостность которого по самой своей природе включает в себя интегративную функцию. Как уже упоминалось, наиболее явным показателем органической связи процессов внимания с общими закономерностями психического пространства и психического времени является сквозное понятие объёма, включающее объём восприятия, объём непосредственной памяти, объём экоической и речевой памяти и объем внимания.

Узкий, ограниченный характер всех этих объёмов и их производный характер по отношению к общим закономерностям организации психического времени и психического пространства явным образом следует из того принципиального положения, что объём психического пространства на всех уровнях его организации является феноменом не собственно и не чисто пространственногеометрическим, а в точном смысле этого слова пространственно-временным или, ещё точнее, временнопространственным. Это определяется следующим фактом: психическое пространство не является изначально симультанным, а представляет собой эффект временного, а затем и пространственного симультанирования.

В собственно пространственных структурах, строящихся по принципу параллельных механизмов, именно в силу их параллельности и изначальной одновременности формирования все компоненты равноправны и в принципе однородны по энергетическим и информационным характеристикам. Все эти компоненты возникают сразу и на одинаковых энергетических и информационных основаниях. Но психическое пространство, в данном случае пространство внимания, является эффектом симультанирования сукцессивного временного ряда. Поскольку здесь одновременность складывается из последовательности, элементы этой последовательности, формирующейся в рамках относительной одновременности, не могут по исходному смыслу быть равноправными, энергетически и информационно эквивалентными. Ясно, что чем дальше отстоит соответствующий элемент последовательного временного ряда от текущего элемента, тем по необходимости менее выражены его энергетические, интенсивностные, а вместе с ними и информационные характеристики, так как эта последовательность специально удерживается в рамках относительной одновременности на основе особых антиэнтропийных энергетических затрат, противостоящих основной энтропийной тенденции и необратимости физического времени. Поэтому энергетическую и информационную эквивалентность в структуре симультанируемого психического времени и психического пространства может сохранять лишь относительно небольшое число элементов. По мере удаления от фокуса, отвечающего текущему моменту, интенсивность, ясность и отчётливость элементов этого последовательного ряда неизбежным образом убывают. Таким образом, наличие фокуса, которому геометрически соответствует отношение центра поля к его периферии, а хронометрически — отношение настоящего момента к двум противоположным направлениям, отходящим от него по оси времени, является прямым, естественным и неизбежным следствием не изначальной симультанности, а именно симультанированности психического времени и психического пространства.

Из принципиальной энергетически-информационной неэквивалентности элементов этого последовательного ряда и из преимущественного положения в нём той его части, которая примыкает к текущему элементу, неизбежно следует диафрагмальная функция внимания. Во всех объёмах, начиная от объема сенсорного поля и заканчивая объёмом сознания, внимание фиксирует фокальную часть, в которой элементы ряда ещё сохраняют большую степень относительной информационной и энергетической эквивалентности. За пределами этих границ фокуса непрерывная целостность пространственно-временных структур ещё сохраняется, хотя входящие в неё элементы ряда сильно отличаются от фокальных по их интенсивности и информационной насыщенности и быстро теряют эти качества по мере продвижения от границы между центром и периферией в обоих направлениях от данного момента. И наконец, за границей периферийной части этого объёма соответствующий элемент непрерывного ряда уходит уже не только за порог внимания, но и за порог восприятия, памяти, мышления и сознания в целом.

Таким образом, основные характеристики объёмов сенсорного, перцептивного, мнемического или мыслительного поля внимания явным образом производны по отношению к структуре психического пространства-времени и такому фундаментальному его свойству, как парадоксальный характер обратимости психического времени, достигаемый в определённых интервалах за счёт действия специальных антиэнтропийных механизмов. Поскольку же, как было показано выше, обратимость психического времени органически связана с операциональной обратимостью интериоризованной умственной психической деятельности, а последняя непосредственным образом связана с активной операционно-операндной природой речевых действий, речевая регуляция оказывается необходимым средством расширения объёма внимания-расширения, достигаемого, по-видимому, за счёт укрупнения величины соответствующих информационных единиц.

Содержание
Новые произведения
Популярные произведения