Гуманитарные технологии Информационно-аналитический портал • ISSN 2310-1792
Гуманитарно-технологическая парадигма

Георгий Щедровицкий. Философия. Наука. Методология. Глава 13. Философия, методология, наука

Я не автор этого курса и не выбирал его темы — все это я получил в наследство от И. С. Алексеева, который так и не сказал, что он собирался здесь делать. Поэтому ситуация у меня точно такая же, какая была у средневековых европейских учёных, когда они открыли древнегреческую науку и философию и не понимали, зачем она нужна и что с ней можно делать … Так и я с этим курсом. Но буду, как могу, реконструировать вопросы и стараться на них ответить…

Ситуация стандартная и типичная. Она такова уже сейчас, в конце двадцатого века, тем более она станет стандартной в будущем, двадцать первом веке. И поэтому с этого момента я буду работать по некоторой методологической норме и показывать, как, с моей точки зрения, надо в подобных ситуациях работать.

Первое, чему в этой связи нас учит логика, это то, что название «Философия, методология, наука» — все через запятую — мы должны рассматривать как некоторую тему, или тематизацию.

Но что значит — рассматривать нечто как тему, или тематизацию?

Это значит, прежде всего, что мы ставим целый ряд запретов на возможные трактовки и интерпретации этих слов. В частности, ни одно из обозначенных здесь образований мы не можем интерпретировать как объект. Думать, что за каждым из этих слов или за всеми тремя вместе стоит объект, значит впадать в ошибку вульгарного материализма!

Это — тема, то есть слова, либо нечто выражающие, либо нечто обозначающие. Сами понятия «выражающие» и «обозначающие» находятся в оппозиции друг к другу. Когда я говорю «обозначающие», я этим задаю материалистическую интенцию, то есть установку на поиск чего-то такого, что должно стоять за этими словами, независимо от самих слов, что можно найти в реальном мире, как-то очертить, а потом прикрепить соответствующее название. А когда я говорю «выражающие», я задаю совсем другую трактовку и другое понимание. Я предполагаю, что есть кто-то, кто уже понимал все это, имел соответствующие идеи. «Обозначил» — значит обозначил нечто, находящееся вне меня. «Доска», «тумбочка», «стол», «парта» — это я обозначаю. А когда я говорю «выразить», это значит, что у меня есть некая идея. Идея Бога или какая-то другая идея, идея игры, скажем, или идея жизни, и я могу эту идею выразить.

Но, обратите внимание, одновременно в двух направлениях я идти не могу. Я должен каждое из них прорабатывать само по себе.

Либо я действую в рамках идеологии обозначения чего-то существующего самого по себе, либо — в идеологии выражения каких-то идей, которые у меня есть. В этой работе я буду делать и то, и другое, но всегда разновременно и стараясь отдавать себе отчёт в том, что же я в данный момент делаю — ищу или строю нечто, что будет существовать объективно, или же выражаю содержание моего сознания.

И вот таким образом, я, по сути дела, ввожу, хотя и косвенно, основной вопрос философии. Вокруг него и крутилась философская мысль с тех пор, как она появилась, предлагая те или иные ответы. Хотя ни одного ответа, который выдерживал бы критику, дано так и не было … Я бы дал такую трактовку: тема есть тема. Нечто, словесно зафиксированное и выраженное. Это, вроде бы, феноменальная вещь, примерно то же самое, что мы имеем сейчас, когда я говорю, в том смысле, что произвожу звуки. И вы это слышите. Вопрос о том, несут ли мои слова смысл — это вопрос особый. Могут нести, могут не нести, и надо ещё проверять, испытывать мою речь на осмысленность. Это, во-первых. Во-вторых, нечто может нести смысл, но не иметь содержания. Значит, придётся ещё спрашивать, имеют ли мои слова содержание. А по поводу содержания можно ещё спросить: объективное или субъективное?

И вот тогда мы подойдём к тому, что я обсуждаю.

При этом «или» я употребляю как своего рода маркер, он удобен, поскольку речь должна делать как одно, так и другое: она, с одной стороны, выражает определённые смыслы, а с другой — должна, вроде бы, иметь содержание. Когда я сейчас, в последнем случае говорю «содержание», я имею в виду объективное содержание, то есть что моим словам должно соответствовать нечто в реальном мире.

Теперь я делаю следующий шаг.

Итак, мне нужно «положить» объективное содержание выражений «философия», «методология», «наука», и теперь я должен, вроде бы, выложить логические условия и процедуры осуществления этой операции, или этого процесса… И вот я отвечаю: оказывается, что средствами, обеспечивающими мыслительное действие, которое я должен осуществить, являются категории. Именно категории, утверждаю я, дают нам возможность выхода на объективацию содержания нашей речи, нашего мышления, а также понимания…

В качестве первых наметок можно сказать так: категории — это те самые понятия, совершенно особый класс понятий, которые определяют выход на объективность, отвечают на уровне принципа на вопрос, какого рода объекты стоят или могут стоять за нашими словами. Итак, категории — это не любые наиболее общие понятия; категории — это, прежде всего, философские понятия, организующие наш выход на определение объекта, или объективности. Их, категории, именно в этой функции надо знать — и уметь ими пользоваться…

Есть разные возможности: можно остаться в мире слов, только слов, можно, далее, эти слова понимать и трактовать как выражающие определённые идеи, а можно и нужно, добавляю теперь я, трактовать слова как обозначающие нечто объективное. И тогда дальше надо, как говорят иногда, «предъявлять» … Предъявлять — это не значит выкладывать на стол объективно, предъявлять — значит задавать процедуру объективации. Она должна задаваться мыслительно, но оставаться при этом процедурой объективации … Мне надо выйти к объективности. И я теперь спрашиваю; а какова она примерно? Что она такое и где она находится? Где мне вообще искать «философию», «методологию», «науку» как нечто существующее?

Вопрос: Вы упомянули объективное как направление движения… Что мы хотим объективировать? Откуда мы эту объективность вытащили? Почему не субъективность?

Что за странный вопрос вы мне задаете? Но отвечать-то надо, хоть он и странный.

Вот представьте себе, что я сейчас вижу кого-то сидящим здесь, против меня. Как вы думаете, где и как я его вижу: как образ в моём сознании или как человека, сидящего напротив меня? … Вы, вроде бы, все неявно отвечаете: это образ в моём сознании. В голове. В коре головного мозга. В анализаторах. Нет, коллеги! Вы не ухватываете природу речи и мышления.

Я уже многократно говорил, но теперь повторяю в контексте конкретной ситуации и надеюсь поэтому, что это будет понято: каждый знак имеет две, принципиально разные, противоположно направленные, если хотите, связи. С одной стороны, он выражает некоторую идею, а с другой стороны, он обозначает нечто существующее в объективном мире. Или полагаемое существующим в объективном мире.

Вопрос: Об этом «полагаемом существующим в объективном мире»… Мы имеем некоторые ощущения, набор ощущений… Есть ли какая-нибудь информация дополнительная о том, что существует что-то помимо наших ощущений? Как мы вообще догадываемся, что что-то существует?

В самую суть! … Что утверждает современная философия? Что эта постановка вопроса — «я имею ощущения» — является ложной и наивной, ибо человеческое сознание организовано иначе и работает иначе. Дело не в том, что мы имеем ощущения, а в том, что, как утверждает сегодня англо-американская философия анализа языка, мы имеем интенциональные отношения…

Реплика: Начинается всё с ощущений.

Ерунда, говорю я. Это есть уже некоторая философская посылка; таким именно образом она и должна быть квалифицирована.

Как определённое философское истолкование или объяснение того, что имеет место в нашем поведении. А я это трактую совершенно иначе. Я говорю: я стою здесь, в этой аудитории и читаю лекцию. И я это знаю, что я читаю лекцию. Я вижу перед собой одного, другого, третьего человека, а вовсе не ощущения … Итак, я вижу людей, и всё это воспринимается мною, причём, обратите внимание — пока без всякой философии. Мы ведь сегодня знаем, что ребёнок сразу после того, как рождается, с ещё не организованным восприятием, не может устанавливать расстояния и ориентироваться в них.

Оказывается, чтобы начать ходить, брать предметы руками и осуществлять низшую деятельность, нужна вот эта организация, интенциональная в сути своей, то есть выводящая меня и каждого из вас за пределы сознания, за пределы ощущений или образов как единиц этого сознания, выводящая на объективность.

Это, повторяю, рождается безотносительно к философии и до всякой философии, в процессе организации жизненного поведения ребёнка. И подтверждается успехами жизни.

Реплика: Но успех или неуспех в жизни ничего здесь не решает. Птолемеевская система тоже в своё время работала… Верно! Я этот ваш тезис принимаю целиком и полностью и полагаю, что именно его я и обсуждаю всё время. Итак, мы имеем текст, круг идей, заключённых в птолемеевской системе или, позднее, у Коперника, а объективности нет. И проблема объективности остаётся.

Я ведь это и обсуждаю. Я говорю: сначала берем это на уровне тематизма, речевых выражений, а теперь надо проделывать определённую работу по выходу к объектам. Это и есть процесс объективации … Ваш пример — очень точный и продвигает меня вперёд быстрее, чем всё, что я мог сказать … Объективность есть одна из условностей человеческого мышления, но она есть … и предполагает особую процедуру работы. Математика в такой работе не нуждается, а наука нуждается, и философия эту работу проводит … Я сейчас обсуждаю вопрос субъективной интенции и объективной интенции. Я сталкиваюсь со словами, знаками, умею их читать, имею соответствующие средства… У меня написано: «философия» и так далее.

И вот теперь я задаю два вопроса. Один: какова идея «философии?» Другой: что обозначает «философия?» Каков объект, о котором я говорю? … Вы мне всё время что говорите? Вы мне говорите: ну покажите нам эту философию! Мы, мол, с вами выйдем куда-нибудь (в коридор или в туалет, куда мы с вами выйдем?), и вы мне покажете эту самую… Да нет такого в человеческом мышлении и деятельности, и не должно быть! А интенциональность есть. Мне говорят: «философия» — а я спрашиваю: а что это такое? А что значит — «что это такое?» Либо в плане идеи, какая идея, либо в плане своего объективного существования. Есть у нас такая интенциональная направленность: искать объективность. Наряду с субъективностью. И это, говорю я, есть факт нашей с вами культуры. Мы так организованы, так нас учили.

Вопрос: Как с другими философскими позициями? Как с этим быть?

А ничего не надо заранее выбрасывать, давайте все возьмём, все будем держать… Я же методолог, я самый терпимый из людей. Я говорю: все хорошо, что выдумали люди, ибо люди не ошибаются. И если какой-то человек утверждает, что солипсизм — это «на большой палец», я говорю: у него есть на это свои основания … Есть такая точка зрения, и на ней стояли такие уважаемые люди, значит, в ней что-то есть. И я это держу.

Только я выстраиваю ряд фамилий и говорю: вот эти были солипсистами, а вот эти были материалистами. А дальше я выбираю то, что мне нравится. То, чем я могу пользоваться, в рамках чего я могу работать. Вот как действую я. И я предлагаю это всем, поскольку мне кажется, что это — самая правильная, самая выгодная точка зрения. Ничего не выбрасываю, всем могу пользоваться, про все знаю — что такое было. Значит, себе присваиваю, но не как своё, а как то, что было у людей — когда плохих, когда неплохих или хороших … Я умножаю тем самым своё богатство — возможных различных точек зрения и способов мышления…

Ну хорошо, вот «философия», «методология», «наука» — я, вроде бы, поставил их в один ряд … Чтобы обсуждать эти образования, я должен ответить на вопросы: что между ними общего и в чём они различаются? Отвечая на него, я должен задавать теперь некоторую общую ткань, или материю, в которой существуют «философия», «методология», «наука».

Интересно, а как вы отвечаете на этот вопрос: где они существуют и что собой представляют? Вопрос понятен? И то, что он безысходный, вы тоже понимаете?

Представьте себе, что у вас натуралистическое мировоззрение, скажем, в духе вульгарного материализма. Итак, есть материя и есть природа, как собрание этой материи. Спрашивается: там, в природе, есть философия, методология и наука?

Реплика: Информационное поле.

Красиво! Вот, наконец-то, вы мне выдали то, чего я ждал. Итак, вдобавок ко всем тупиковым ситуациям традиционного материализма появляется теория информации, или информатика.

Реплика: В ней все описывается.

Ну да. Ответ ваш звучит так: философия, методология, наука суть разные виды информационного поля.

Вопрос: А что дальше делать?

А что вам нужно делать, то и делайте — в духе натурализма: развивайте, работайте, определяйтесь, комплексы свои психологические снимайте. Но помните, что вы всё время находитесь в очерченном, ограниченном и замкнутом пространстве. И вы можете, уважаемые коллеги, в мире формальных операций ходить туда — сюда, назад — вперед…

Но лично мне нравится другой путь. Мне очень нравится переворот, который осуществил Маркс. Он сказал: кроме природы в мире есть ещё деятельность и мышление … И главное в мире — это не природа, а деятельность и мышление. Вот такой тезис, который мне очень нравится и кажется прорывом в будущее … И в этом плане материализм берёт у идеализма всё, что в нём было отработано, а после этого добавляет туда ещё собственную, материалистическую гипотезу о том, что кроме деятельности, мышления — познавательной деятельности, познавательного мышления — есть ещё и объективность, объективный мир, на который и направлены мышление и деятельность. Поэтому надо брать все это и задавать вопрос: а как это существует? — реализуя интенцию на объективность…

Эта гипотеза даёт неимоверно много… Она даёт, прежде всего, возможность отказаться от принципа параллелизма. Вот, к примеру, Людвиг Витгенштейн — мыслитель гигантский, а сказал такую глупость, что каждый раз, когда читаешь, не знаешь, что делать — то ли под стол лезть, то ли смеяться. Он сказал: мир имеет устройство языка … И тем самым реализовал принцип параллелизма … Но ведь одно дело — интенция на объективность, требование, что я должен теперь перейти к объекту, или объективному миру, а другое — ваша требование: покажите мне объект или нарисуйте хотя бы!

Реплика: Выдайте мне объект.

Во! Выдайте мне объект! Если бы я был такой же смелый, как Гегель, я отвечал бы: пошли вы… А я отвечаю вам: ну, нельзя выдать объект! Объекты не выдаются — даже по талонам. Это не то, что подлежит поталонной выдаче. Вот и все. Гегель обсуждал этот вопрос. Он говорил: объект — это то, что существует. Но если вы теперь спрашиваете: каков он? — вы уходите от объекта и отвечаете на вопрос о предмете … Марксизм берёт из идеализма все и добавляет ещё кое-что — гипотезу, специфическую для материализма, гипотезу об объективном существовании мира … Итак, есть эта гипотеза и есть, соответственно, категории, которые интенционально задают её реализацию … Нужен выход к объективности, интенциональный выход. И у вас есть гипотеза, несмелое предположение, что там в мире иначе все. Что по смыслу дела — не по знаковой форме «философия, запятая, методологии, запятая, наука» — имеется в виду нечто другое, нежели простое перечисление и противопоставление понятий. Но теперь вы говорите: не поймешь, что здесь такое! Я на это отвечаю: конечно, не поймешь, потому что теперь-то надо выходить к объективности. И только тогда, когда мы выходим к объективности, мы начинаем что-то понимать.

А теперь, смотрите, я мимоходом добавляю: вообще, понимание есть такая интеллектуальная функция, которая обеспечивает выход к объективности … Для этого надо «держать» онтологическую картину объективности, то есть отвечать на вопрос: в чём суть моей идеи? … Как это Лебег написал в книжке об измерении? … Средний, математик на вопрос, сколько будет два плюс два, всегда ответит, что четыре. Ему и невдомек, что это определяется жизнью объекта. Если я, скажем, в клетку, где сидят две лисички, сажаю двух зайчиков, то два плюс два равняется два, поскольку лисички зайчиков съедят. Или, если я в стакан, где налита жидкость, лью другую жидкость («один плюс один»), я получаю одну жидкость («равно один»).

Все это, то есть каковы процессы в мире объектов, надо видеть и держать, и понимать. И это есть то, что после Лейбница получило название онтологических картин, или картин объективности, которые создаются философским мышлением, затем передаются науке и в науке используются как объективные основания её работы.

Таким образом, принцип материализма отрицает принцип параллелизма. Он говорит: есть мир сам по себе, и его устройство — иное, нежели устройство языка … И если вы строите онтологию, вы должны её строить отдельно, самостоятельно, как онтологию, то есть картину сущности объекта. Это есть особый тип работы.

Вопрос: Откуда мы её берем? Вот вы лично?

Лично я? А я же, когда кончил университет, только этим вопросом и занимался, развивая, обратите внимание, мировую философию. И сегодня я умею это делать и имею школу, которая это делает. Мы эти онтологии строим, и это есть нечто новенькое, чего нет там, за «бугром»… Надо их строить, отказавшись от принципа параллелизма — специально отвечать на вопрос: каково же строение объекта? Отвечая тем самым на вопрос об объективности.

И первый вопрос, который я здесь задаю: «философия», «методология», «наука» — что это такое? И отвечаю: это все — разные формы организации мышления и деятельности, которые возникают, проходят свой исторический путь, а потом умирают и исчезают.

Такой, говорю я, должна быть онтологическая картина, которую я должен «подложить» под эти образования: «философия», «методология» и «наука» суть разные формы организации мышления и деятельности: философское мышление, живущее по своим особым законам, методологическое мышление, живущее по своим законам, и научное мышление, живущее по своим законам. И теперь надо прослеживать исторически, как каждая из этих форм возникала, как они взаимодействовали, в каких отношениях друг к другу находились и как умирали… Итак, я сказал, что для того, чтобы обсуждать эту тему, её смысл и, в особенности, содержание (я снова обращаю ваше внимание на сочетание слов «смысл» и «содержание» — я их противопоставляю) мне нужно ответить на вопрос: как же всё происходит в объективности? Каковы объекты этой темы и что они собой представляют?

Очень умные и глубокие древнегреческие философы меня бы спросили: а зачем мне объект, если я собираюсь строить понятия — понятие философии, понятие методологии и понятие науки? Я бы на это ответил, немного наивничая: таково мышление ХХ века, в частности, моё методологическое мышление. Поскольку я берусь работать в методологическом ключе, то мне, чтобы строить понятие, нужно представить себе объект этого понятия. Ход, действительно, странный. Если бы я был последователем Гегеля, я бы рассуждал совсем иначе и считал бы понятия первичными, а всё остальное — вторичным. Но я предупредил, что у меня есть недостаток: я материалист, и это лежит в сути моего метода. Причём, когда я говорю «недостаток», я ведь не кокетничаю — это на самом деле недостаток… Ну, никуда не могу вырваться! А что это означает? То, что я уже сказал: мне нужно представлять себе объект, а потом строить понятие. И это — недостаток моего метода … В этом месте возникает вопрос: так объект нужен или представление об объекте? Скажите, что именно: то или другое? Мне нужно представление об объекте.

Вопрос: Это онтология?

Да. Но тем самым — объект. Трудность в этом и заключается. Это, вроде бы, и есть тот результат, который мы получили в истории философии, методологии и науки в результате работ Канта, Гегеля и, далее, Маркса. Такие вот странные отождествления понятий. Странные, поскольку они дают нам возможность в какой-то момент, когда рассуждение будет проведено, отождествить наши представления об объекте с самим объектом.

В чём недостаток? Я понимаю так, что, если строить понятие по Гегелю, то — как построим, так и построим. А наша сложность состоит в том, что нам надо построить, но, тем не менее, понимать, что делается это не как попало… Это, во-первых. Во-вторых, я же ещё должен, смотрите, построить представления и понятия, которые должны соответствовать объекту и задавать объективность. И в этом — недостаток моего материалистического мировоззрения. Если бы я был идеалист, я бы не беспокоился.

Я бы взял, скажем, гегелевский объективный идеализм и сказал бы: «Есть у меня понятие, оно объективно», — и дело с концом. Или взял бы совестливый идеализм типа витгенштейновского и сказал бы: «Ну, а чего? Мир имеет строение, задаваемое строением языка». И тоже построил бы соответствующую языковую форму, а потом бы осуществил онтологизацию по принципу параллелизма: мир таков, какова моя знаковая форма. Работал бы строго научно, ибо наука только так везде и работает…

И тоже всё было бы очень просто. А у меня очень трудная ситуация: я должен теперь построить особое представление объекта, показать, что оно мне даёт видение объекта по принципу отражения, а не объективацию идеальных представлений, а потом, двигаясь как бы назад, строить понятие. И это настолько муторная и тяжёлая работа, что никто этого в нашей советской науке не делает. Очень просто, но красиво мне про это сказал А. И. Каценелинбойген: «Георгий Петрович, а вы представляете, что это такое? Да вы захлебнетесь в собственных соплях с кровью до того, как вы сделаете что-то значимое!» — Я говорю: «Догадываюсь». — «Ну и на что же вы рассчитываете?» — Я говорю: «Люди продолжат. Мне же важно правильную дорогу выбрать и сделать один хотя бы шаг. А сын сделает второй, а внук — третий. И так мы пойдём по правильной дороге». — «Но вы-то этого никогда не увидите!» — Ну и что?» — «А жить-то чем?» На этом мы с ним разошлись, и он отъехал — в Америку.

Вопрос: Вы строите, пытаетесь строить понятие об объекте. Не строите ли вы тем самым сам объект? Да! Но теперь все зависит от техники вашей работы.

Когда вы принимаете эту формулировку такой, какой вы её здесь задали, вы, вроде бы, работаете идеалистически. И я говорю: идеалистически — это «на два больших пальца!» И если вы это сможете сделать, то работайте! Это будет много выше, чем вульгарный материализм, который исповедуется нашей наукой.

Но есть ещё более высокий способ и метод работы — диалектико-материалистический. Он берёт всё, что имеет идеализм, и добавляет туда один принцип — о существовании реальности и необходимости её познавать и описывать. И тогда это означает, что с самого начала задаётся двойная структура. Есть невероятно сложный, развивающийся вверх и в стороны, корпус знаний — научных, донаучных, супернаучных, каких хотите, — и вы, как бы со стороны глядящие на все это, должны задавать некоторый топ, место, куда вы должны «класть» объект, или реальность, и в своём метазнании строить сначала представление об объекте, а потом выводить из него знания и понятия. И в этом — суть диалектико-материалистической концепции.

Схема 1.

Мне важно здесь подчеркнуть одну важную вещь: что знания — донаучные, научные, посленаучные — не дают нам представления о реальности. Знания есть знания. Они нам дают нечто другое и предназначены для другого. А кроме того, должно быть представление о реальности, или объективности. Оно должно быть задано — вот мне что важно. И оно задаётся совсем иначе.

Вопрос: А куда в этой схеме поместить категории?

Вопрос — в самую точку! Но это относится к методу моей работы…

Вопрос: На стрелку — вниз?

Да нет же. Я вам отвечу сейчас на этот вопрос: категории у меня в «рюкзачке». Это — мои средства и аппарат, и, чтобы теперь их изображать, надо из мета-позиции перейти в мета-мета-позицию, ещё выше — в рефлексию и просветить как бы рентгеном то, что у меня в «рюкзаке», в моей голове, в моих представлениях, в моей субкультуре. И там обнаружатся категории. Мы до этого дойдем.

Пока что мне нужно другое: что я таким образом выделяю мир знаний, с которым имеет дело как бы непосредственная мысль.

Почему я говорю «как бы непосредственная?» Она очень сложно опосредована — там, в своём имманентном развитии, — но она как бы непосредственна в том отношении, что всегда структурировала знания как знания, организовывала и «клала» их, не задаваясь вопросом о природе мышления и деятельности, не становясь во внешнюю, отставленную позицию, и не структурировала мышление и деятельность по топам.

И поэтому, если бы вы задали этот вопрос в самом лучшем американском университете с лучшим философским факультетом, вам бы никто на этот вопрос не ответил. Вас послали бы подальше, чтобы вы пошли, погуляли и пришли в себя…

А мы сделали то, что не сделали в других странах — мы в эту мета-мета-мета-позицию давно вышли.

Вопрос: Ваша реальность — это какая-то хитрая реальность… Объектом это можно назвать, но от идеализма это отличается очень слабо…

Если мы имеем понятия, знания и все удваиваем и вводим нечто вроде принципа Витгенштейна — что мир имеет устройство, соответствующее устройству языка, — то это будет идеализм. Если мы работаем по Гегелю и говорим, что у нас есть понятие, мы его объективируем и придаем ему объективное существование — это будет объективный идеализм в том рафинированном виде, как у Г. В. Ф. Гегеля… А мне нужно совершенно другое — мне же нужно провести линию раздела и сказать: «Вот у нас есть знания, есть мир идей, а кроме того, есть ещё другой мир — реальность, которой мир идей должен соответствовать». Я даже принимаю нечто вроде несколько усложнённой идеи отражения, поскольку говорю: «должен соответствовать».

Вопрос: А вы знаете, что такое «реальность» и что такое «соответствует»?

Конечно, иначе я не стал бы говорить. Но ведь этого не нужно! Я знаю это, но факультативно, как и многое другое, но это не имеет значения. Ведь мне надо гипотезу такую выдвинуть — «реальность», а потом наложить дополнительное требование, что реальность должна быть сконструирована отдельно и независимо от процедуры вынесения моих знаний вовне и их объективации…

Вот если бы я, как Господь Бог, видел, как устроен объект, я бы штамповал эти знания как хотел. Новую физику? Пожалуйста! На неделю отправьте меня в Узкое на номенклатурный харч, и я вам построю несколько новых физик. Поскольку вижу объект! … Хотите биологию? Или биотехнологию? Пожалуйста! Они же все передо мной в непосредственном созерцании … Мне же выводить надо знания, претендующие на объективность. Значит — из объекта: отражением заниматься.

Вопрос: Но объект-то вы прежде тоже строите сами?

Умные, которые не могут быть терпеливыми, пусть помолчат пока.

Да, конечно, вы правы. Но ведь в этом-то и вся тайна. Если я добился непосредственного созерцания реальности ещё непознанной, то кто с меня будет спрашивать, как я это сделал? Мне же важно давать ответы, которые будут практически подкрепляться. Больше ведь ничего не требуют… Как ответил Левенбук, когда его спросили о секрете изготовления пива: «Пиво — всегда, а алгоритм изготовления — никогда». Настоящий кооператор так не поступает, он продаёт пиво. Так и я. Вы хотите узнать, как строить новую социологию? Новую физику?

Пожалуйста! Кладите деньги на бочку и ставьте срок. А как я получаю эти картины объекта — это уж моё дело, изобретателя и кооператора… Но я хочу сказать, что я — очень непоследовательный кооператор. Я сейчас как раз и излагаю вам метод, о котором вы так волнуетесь. Но — шаг за шагом и систематически.

Я говорю: первое — надо предположить, что кроме мира знаний есть совершенно особый топ, который будет заполняться совершенно другими системно-структурными представлениями — о реальности. Я построю представления о реальности и буду знать, что это — не моё знание, уже полученное, а сама реальность, или, как вы любите выражаться, онтология… Я накладываю запрет на работу по принципу параллелизма, я не могу знания выносить в мир и утверждать, что мир имеет такое же строение, как и строение знаний. Ибо, говорю я, это — идеализм. А вот если я особым образом строю представления о реальности, то я в методы, принципы построения этого особого типа наших образов, понятий закладываю выход на реальность … И поскольку я их закладываю туда, я получаю представления, адекватные реальности.

Ведь я теперь говорю, просто фиксируя или свертывая эти процедуры: реальность я строю. Мне важно просто иметь особый отсек и особую машину, которая занимается онтологическим конструированием. И я теперь утверждаю очень простую вещь. Только слушайте внимательно, уважаемые коллеги, это же невероятно просто! Надо иметь ещё одну «машинку», которая строит схемы реальности. Вот так вот, с божественной точки зрения, как они есть.

И тот механизм торможения, который действует сегодня в советской науке, очень прост — отсутствие такой машинки. У нас все есть: учёных куча, институтов больше, чем нужно, академии, общая и в союзных республиках… И только нет ни в одной академии подразделения, которое бы строило схемы объектов, или онтологические картины. А поскольку их нет, то вся остальная работа всех остальных подразделений академий наук теряет свой смысл и становится неэффективной и непродуктивной.

Вопрос: А ощущений — источника, так сказать, знаний — нет?

Вот такой вопрос! Нет! А вот этого вообще нет.

Вопрос: Где-то же они должны присутствовать… Давайте нарисуем еще…

Бред все это! Мифы ваши! Вульгарного сенсуализма! … Чувственность? Пожалуйста! Я вам рисую: есть некий Х — объект, переменная; есть, соответственно, операции Dk Dl. Эта организованность объекта, включённого в процедуры деятельности, замещается знаковыми формами, которые сами включены в определённые процедуры, или операции. Все это образует реальность и мир — по Марксу.

Схема 2.

А вот теперь я начинаю рисовать чувственное отражение. Оно разворачивается ортогонально: внизу будет {Х i Dk Dl} — образы объектов и операций над ними, а вверху будут образы знаковых форм с соответствующими процедурами {(А) l}. И между ними происходит ассоциативное замыкание, по законам сознания, как учили все ассоцианисты.

Мышление же разворачивается в левой части схемы, вне человека. И заключается оно в замещении операций над объектами операциями над знаками и знаковыми формами. Голова и сознание к этому подключены, но именно ортогонально. Они отражают деятельность человека с объектами и со знаковыми формами и процедурами.

Сенсуализм спутал два принципиально разных процесса — слаб был в системном анализе, не накопил ещё соответствующего опыта ошибок, который мы к нашему времени накопили, так что можем теперь выскочить из этой ямы и перестать быть ушибленными…

Вопрос: Мы тут нарисовали мышление в знаковых формах…

Вот это, говорю я, и есть мышление. И одновременно познание. Мышление существует только в знаковых формах, и познание существует только в этих формах. А кроме того существует непосредственное чувственное отражение…

И «головка» к мышлению не имеет никакого отношения, она вторична, факультативна по отношению к мышлению. Мышление происходит с помощью рук и находится вне человека. А голова за счёт анализаторов, памяти отражает и сохраняет продукты мыслительной деятельности. Ибо, говорю я, мышление есть вариация от деятельности, не от работы сознания и головы…

Вопрос: Отражение вам тоже в знаковых формах дается?

Да. Я же работаю руками. Вы все норовите «головкой» сообразить, а вам ничего не удаётся. Это понятно: головка есть орган отражения, поэтому в ней ничего креативного, творческого появиться не может. Творческое рождается за счёт работы в знаковых формах … Вы считаете, что человек работает головой. А человек руками работает.

Вопрос: А думает человек чем?

Руками.

Вопрос: А фантазирует чем?

Тем более только руками! И это, между прочим, ещё Кондорсэ великолепно описал. Есть такая книжечка, она содержит его посмертное произведение «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума». Я, когда прочитал её, очень «обиделся»: я думал, я сам это изобрёл, а, оказывается, зады открыл.

Вопрос: Но если отрезать голову — кончится все.

Я по этому случаю всегда рассказываю байку про орган слуха в тараканьих ногах. Сидит научный работник и говорит: я установил и экспериментально доказал, что органы слуха у таракана — в ногах. Объясняю. Стучу по столу — бежит. Оторвал ноги, стучу по столу — не бежит. Методом единственного различия утверждаю: органы слуха — в ногах. Знаете этот анекдот? Вот и работайте по нему.

Вопрос: Знания в мозгу представлены в знаковых формах?

Ничего подобного. Знание есть структура в левой части схемы, а поэтому, в мозгу знания представлены, с одной стороны, образами объектов и способами оперирования с ними, а с другой стороны — образами знаковых форм и способов оперирования с ними. И всё это ассоциативно замыкается, в соответствии с теми связями замещения и отнесения, которые мы устанавливаем вне нашей головы, на бумаге. Эти взаимосвязи, включая и связываемые элементы, то есть вот эти сгусточки материала — объекты, процедуры, операции и знаковые формы со своими процедурами и операциями — это вот структурное образование и есть знание…

Итак, вы понимаете, о чём идёт речь? Надо отдельно строить картину реальности. Это ещё не онтология. Онтология есть предметная структура этой работы. Вот теперь, когда вы будете строить картину реальности, и построите эту мета-метаструктуру, и будете чётко различать мир знаний, с одной стороны, и мир представлений реальности, с другой… И зафиксируете принцип, что знания не дают представления реальности, не в этом их назначение и функции… И другой принцип — что мир, представляющий реальность, надо строить отдельно, в специальной машине и в специальном подразделении работы… Вот теперь вы назовёте эту работу онтологической, разобравшись, скажем, с Лейбницем на этот счёт, с Вольфом и со всеми современными авторами, имитирующими такую работу, — поскольку я утверждаю, что на онтологическую работу Европа так и не вышла.

Я ведь что утверждаю: для того, чтобы выходить на строительство реальности, надо отчётливо понимать и принимать всё то, что я вам рассказываю — структуры мышления и всех его, мышления, основных подразделений; без этого выходить на онтологическую работу нельзя … Мне же важно подчеркнуть, что если вы не имеете такой мета-точки зрения, в сути своей методологической, то вы ничего сделать не сможете.

Вопрос: Разделение гносеологии и онтологии знали давно. Это — не открытие.

Во! Знали давно, начиная с Лейбница. Знали — и что?

Вопрос: И что мешает так работать?

Да так ничего нельзя сделать! Ведь все должно быть теперь объединено принципами и формами методологического мышления. Надо теперь эту работу построить, чтобы работать, — машину этой работы. И эта машина называется «методология». А этого в истории европейской цивилизации не произошло.

Вопрос: А где произошло?

Это произошло в последние двадцать пять лет у нас в Москве. Впервые.

Вопрос: Про это тогда давно бы все знали. Слишком большой результат.

Интересно… За комплимент — спасибо. Но в социальных отношениях вы ни черта не смыслите. Это в Европе, в буржуазном обществе все бы знали, а при феодализме… Все очень просто — в нашем обществе нет потребности что-либо знать, поскольку следующий шаг никто из учёных и философов делать не должен. И проблемы остаться сзади и быть неучем нет, и условий для конкурентной борьбы нет…

Вопрос: А знания и реальность — они из каких элементов состоят? Что служит первоосновой? Кирпичиками?

Ваш вопрос лежит за пределами искренности и откровенности. Объясняю. Как это говорит Гегель? Когда мы утверждаем, что объект существует вне нас и представляет собой реальность, мы не имеем права задавать вопрос: каков он? Поскольку тогда мы будем строить предметные представления, а это уже не есть ответ на вопрос, каков объект, это есть вынесение знаний.

Вопрос: Но это должно быть какое-то метазнание? Оно должно быть представлено в некоторых…

Вот в том-то все и дело! Вы задаете метавопросы и сплющиваете действительность вашего метамышления с действительностью вашего исходного мышления — и у вас получается помойка. А этого нельзя делать, ибо выходы в метапланы, в метадействительность должны осознаваться, рефлектироваться и фиксироваться в методологических схемах. Если вы такой фиксации не производите, вы творите только помойку, в которой нельзя ни рассуждать, ни задавать вопросы.

Смотрите, что я делаю. Я ведь в метареальность выхожу не вверх-вверх-вверх, как обычно выходили до середины двадцатого века, строя надстройки «над». Я теперь организую куда более сложное пространство и утверждаю, что организация пространства тоже принадлежит к специальным приёмам — методам понимания и методологического мышления. Фактически, я всё время отвечаю оппоненту: я же произвел революцию в мышлении, но в направлении, которое вам и не снилось. Я ввёл другую метрику и пошел «по стенкам» и «по потолку». И хожу свободно — так, как вы не умеете делать. Поэтому, если мне говорят: «Вы не пройдёте здесь, здесь стулья стоят», — я говорю: «Помилуйте, а потолок для чего?» И начинаю двигаться по потолку.

Поэтому то, о чём я говорю, есть другая форма организации пространства мышления. Я организую не знания, не логические связи задаю, а задаю особое пространство и говорю, что вот здесь — топ знаний, вот здесь — топ реальности, или объекта, а сам я вышел ортогонально и стою в стороне, в другом измерении.

Поэтому, говорю я, мышление не линейно и не двумерно — мышление многомерно. И проблема сегодня состоит в том, чтобы перейти к многомерному мышлению и задать все его измерения. Поэтому, я не могу уже говорить про метамышление, мета-метамышление, поскольку сам термин «мета» символизирует только движение вверх, а я могу уйти вбок. Я вообще могу двигаться в n-измерениях по отношению к заданным структурам, и это есть основной приём организации современного, или методологического, мышления.

Если вы «включаете» идею интенциональности, вы теперь должны понять, что у меня в связи с многогомерностью пространства мышления интенциональность разветвленная и многомерная. Интенциональность — это ведь отношение «от меня — вовне». Вот, например, я вас вижу. Вульгарные сенсуалисты думают, что видение — это образы в голове. А я говорю: ерунда! Видение — это интенциональный акт, идущий от меня к вам. Образ-то у меня есть, но вижу я вас здесь, перед собой, в полутора метрах. И вот то, что я вас вижу в полутора метрах, а не у себя в голове, есть интенциональность.

Образ есть сокращённое название для интенционального отношения. Что такое интенциональное? Это значит — с вынесением вовне. Ибо мы видим все как находящееся вне нас и на том расстоянии, на котором оно находится.

Я продолжаю эту мысль: знание есть тоже интенциональная структура. Объект находится вне нас — в этом суть знания. Я имею знаковую форму на листе бумаги, а объективное содержание этой знаковой формы находится не здесь, на листе бумаги, а вне листа, в другом месте. И я должен эту знаковую форму куда-то относить и к чему-то прикладывать — это и есть интенциональность…

У меня интенциональность очень сложная, многомерная, поскольку интенциональность сознания — это одно, а интенциональность мышления — по схеме ортогональных процессов и связей — это уже совершенно другое. И я спрашиваю: вы какую интенциональность хотите? Как в англо-американской философии или как в ММК? Если как в ММК, то это совсем другое, поскольку исходной является схема 2, а сознание выполняет совсем другую роль в мышлении и по отношению к мышлению, познанию и так далее.

Поскольку я принял эту схему как основную для изображения структуры чувственного отражения и мышления, поскольку в соответствии с ней я вынес мышление за пределы чувственного отражения и рассматривал мышление не как продолжение чувственного отражения, то должен уловить здесь совершенно новые механизмы. Вот, скажем, интенциональность сознания направлена справа налево; если же это фиксировать в знаках и определять как работающее в мышлении, то интенциональность будет направлена и снизу вверх, и сверху вниз. Причём я не говорю «сверху вниз», как надо было бы по формальному значению понятия интенциональности, а вношу туда ещё движение снизу вверх — оно точно так же интенционально…

И теперь я делаю невероятно важное утверждение: суть мышления состоит в том, что оно несёт интенциональные структуры внутри себя. Когда я читаю и понимаю текст, то и в понимании, и в мышлении я имею в виду объективное содержание, стоящее за знаковыми формами текста. Или я гляжу на эти вещи и одновременно имею в виду знаковые формы, какими они обозначаются, и работаю всё время в многоплоскостных структурах. И это есть интенциональное мышление.

Итак, я утверждаю, что мыслительный процесс есть как минимум двухплоскостной процесс — процесс, одновременно развёртывающийся в знаковых формах и в объективном содержании. Но он может быть и трехплоскостным, и четырёхплоскостным, и двадцатиплоскостным — все зависит от степени развитости мышления…

Онтология есть место в структуре мышления, или — лучше скажу — в структурах особой исторической организации мышления. Она в какой-то момент возникает, а это значит, что мир мышления разделяется на отсеки, и мы на каждый отсек вешаем маркер: вот это — мир знаний, он обсуждается в эпистемологии, вот это — мир реальности, он задаётся в онтологии.

Я его задаю и «кладу» туда. И все определяется тем, куда оно положено. Я ведь, фактически, утверждаю, что понятие онтологии — не морфологическое, а функциональное, наподобие понятия «муж». Ведь кто именно попадает на место мужа в той или иной семье, не имеет значения для понятия «муж».

Вопрос: Но как разрешать конфликтные ситуации, когда представления входят в противоречие со знаниями?

Уважаемые коллеги, перестаньте быть ушибленными принципом соответствия! Я ведь отвергаю соответствие в принципе. Знания не должны соответствовать реальности, модели не должны соответствовать натуре, поскольку, если бы они соответствовали, процедура моделирования была бы бессмысленной. Иначе: модели не должны быть похожи на реальность. Соответствие есть внешнее отношение, которое накладывается за счёт мета-мышления, «сбоку». А вы всё время спрашиваете морфологически, ищете эти маркеры. Их нет.

Мышление же работает в функциональных структурах. И как только вы это забываете, начинаются деградация и отставание.

Вопрос: Непонятно, почему знания не должны соответствовать реальности.

Знания должны быть знаниями. Пояснить это можно на примере модели. Ведь мы переходим к моделям тогда, когда мы имеем некоторую натуру и возможные действия с ней — , , , но не можем к этой натуре применить эти познавательные действия. Тогда мы замещаем натуру некоторой моделью, той, к которой можно применить эти или другие действия. Теперь представьте себе, что модель подобна натуре в отношении действий , ,  Спрашивается, зачем менять натуру на модель, если мы можем получить всё, что хотим, на натуре? В том-то и дело, что модель в отношении как раз этих действий должна быть принципиально иным образованием, чем натура. Тогда моделирование приобретает смысл.

Вопрос: Но это же модель натуры, да?

А вот теперь надо ответить на вопрос: а что же такое модель? Понятие надо иметь. Мы же — народ без понятий, поэтому нам надо иметь простые заменители, чтобы одно соответствовало другому. Тогда нет проблем, тогда не надо понятий, тогда мыслить не надо. Знаешь, что одно соответствует другому. Но это — бессмыслица, это — работа первобытных людей, коей мы и пытаемся всё время заменить мышление. А как только вы начинаете мыслить, вы вынуждены обсуждать моделирование как процесс, природу модели, отвечать, что это такое. Когда я говорю «вы», я не имею в виду только нашу страну, я имею в виду всю современную цивилизацию… Включая Геттингенский университет и глубоко уважаемого господина Гилберта…

Идеализм объявляет, что он сюда, в реальность, может «класть» знания из мира знаний и получать представления о реальности. В моём понимании этого нельзя делать. Я наложил запрет на эту процедуру — перекладывать что-то из знаний в мир реальности…

Знания и реальность принципиально различны в своей морфологии, или конструктивной морфологии. Здесь надо проделывать особую работу. И этим должна была по традиции заниматься философия. Но она не справлялась, что к моменту начала работы Карла Маркса стало понятно. На этом месте образовался провал … Но у Гегеля были свои представления о мире, он их прекрасно изложил. У него они были основаны на принципе отождествления. И это было им объявлено. Он был очень умным и, главное, честно говорил о том, что делал. В отличие от советских философов, которые делают одно, а говорят другое.

Впрочем, и вся наука работает таким образом, и у неё тоже ничего толком не вышло. К середине двадцатого века это стало фактом нашей исторической жизни. Теперь нам нужна совсем другая работа — надо строить онтологическую работу и её осуществлять. Это должна делать методология в своих специальных разделах, это её функция и назначение, поскольку наука на вопрос о реальности не отвечает. Наука начинает работу с того момента, когда философия уже сформировала представление о реальности. Галилей, правда, работал иначе.

Те, кто создавали науку, работали иначе. Но с какого-то момента между наукой и философией возник разрыв; теперь учёные про философов говорят пренебрежительно, поскольку не понимают, что философы делают и зачем они нужны…

Тезис первый

Объекты научного изучения не растут в огородах. Их нельзя найти в реальном мире. Мысль о том, что объекты научного изучения существуют в реальном мире есть глубокое и весьма наивное заблуждение. Объекты научного изучения конструируются специально для изучения.

И такова, смею я утверждать, реальная история всех наук. Все попытки, а их было немало в разных отсталых странах, в том числе в нашей, в последние десятилетия изучать реальность приводят лишь к созданию псевдонаук и чудовищных организаций, которые зря тратят народные деньги и создают фиктивно-демонстративный продукт (ФДП) и видимость, что они что-то изучают.

Наука так никогда не возникает и не может существовать.

Тезис второй

Объекты научного исследования создаются, или, что тоже самое, конструируются за счёт специально создаваемых видов и вариантов мыслительной работы (слово «мыслительной» можно убрать — просто работы). И традиционно это всегда проделывала философия. А если говорить точнее — особый раздел философской работы, который ещё Аристотель (давным-давно, ещё в IV веке до новой эры) назвал метафизикой. Иначе говоря, именно в метафизике задаются объекты научного изучения.

Вы знаете всю критику этого выражения в марксистской философии, которая, бесспорно, была оправданной и справедливой.

Будучи направленной против метафизики в том смысле, в котором это слово употребляли Маркс и Энгельс, она не подорвала значимости самой метафизической работы, хотя многие марксистские философы восприняли её не как критику метафизического подхода и метафизических представлений, а как критику метафизики как таковой и её функций, что было глубокой ошибкой.

Но ошибки — вещь по-своему хорошая, поскольку дают возможность удариться мордой о стенку. И если люди достаточно чувствительны, то следы на морде и ссадины, которые остаются, непрерывно болят и производят отрезвляющее воздействие. Поэтому, где-то уже в начале 1960-х годов в советской философии отсутствие разработок такого рода, а именно задающих объекты изучения и, я бы ещё добавил, объекты проектирования и проектной работы, было остро почувствовано. В частности, где-то к концу 1960-х — началу 1970-х годов этот пробел был осознан и советской философской общественностью, и в Институте философии начались интенсивные разработки по созданию такого рода представлений об объектах научного изучения в самых разных областях. Это было почувствовано не только в философии, но и в науке, причём в значительно большей мере — за счёт её провалов и недостатков. А особенно остро — в области проектирования, архитектурного, градостроительного, и ещё больше — социального.

Этот пробел был зафиксирован в самом факте невозможности работы планирующих организаций — прошу вас отметить данное обстоятельство, поскольку оно требует специального обсуждения. Так вот, он оказывал давление на философское сознание и был очень важным фактором, заставившим советских философов осознать его как один из важных недостатков своей идеологии.

Здесь нужно сделать одно замечание. Когда я говорю, что это было понято в 1960-е годы, я имею в виду официальную философию, представленную сотрудниками Института философии. В тех же направлениях реальной живой философии, которые у нас существовали всегда — я этот момент подчёркиваю, — это было осознано много раньше, и реальные, очень эффективные и продуктивные разработки такого рода метафизических представлений или метафизики как таковой велись у нас с 1940-х годов. И в этом смысле можно сказать, что у нас всегда была очень мощная метафизика и здесь мы мало в чём отстаём от других стран мира.

Прорехи наши не так уж велики, когда мы сравниваем их прорехи с нашими. Наши прорехи велики, когда мы сравниваем то, что есть, с тем, что должно быть.

И ещё одно замечание. Я не случайно сказал, что это — то направление работы по конструированию объектов научного изучения, которое Аристотель назвал метафизикой. Много позднее Лейбниц дал ему другое название. И с тех пор в мировой философской мысли, в первую очередь немецкой философской мысли, оно называлось онтологическими разработками, или разработкой онтологий. Слово «онтология» происходит от слова «онтос», что означает сущность. И это слово действительно очень точное, поскольку фиксирует суть этого вида и типа философских разработок. Итак, онтология представляет в схемах сущность изучаемых объектов. Затем она это представление объективирует и «кладет» в мир.

Причем независимо от того, является ли философ идеалистом или материалистом.

Мне, поскольку я такой кондовый материалист и преодолеть этого не могу, больше нравится материалистический вариант решения этого вопроса. Он мне кажется более мощным и логически более точным. Хотя и объективный идеализм по-своему тоже решает эту проблему, со своими нюансами.

Конечно же, мировоззренческая позиция принимается по вере и по авторитетам … Мне идеализм очень симпатичен, но в нём я работать не могу. Вульгарный материализм меня не устраивал. Надо было, следовательно, отвечать на вопрос: что такое диалектический материализм и почему это — революционный переворот в философии? …

Итак, резюмирую второй тезис: разработка объектов научного изучения производится в особом разделе философской работы, а именно в онтологиях, или в онтологической работе, за счёт особых процедур работы, за счёт особой её организации.

Тезис третий.

Когда народ, страна упускают из вида значимость онтологической работы и в силу тех или иных обстоятельств своего исторического развития перестают ей заниматься, как это было у нас в годы застоя и предшествовавшие им, то страна и народ с железной необходимостью скатываются в разряд последних стран и народов, поскольку они лишены возможности проводить мыслительную работу. Онтологии, или метафизики в смысле Аристотеля, являются основанием всей и всякой мыслительной работы. Они дают возможность проектировать, программировать, планировать. И обратно: если этой работы нет, то проектировать, программировать, планировать ничего нельзя, поскольку для этого нет условий и оснований.

То, что мы сейчас имеем, есть следствие множества причин, которые возникали, накапливались и действовали десятилетия. И, конечно же, утверждать, что какая-то из причин является основной, решающей очень трудно. Это как у Булгакова — Воланд говорит: «Про что у вас тут в Москве ни спросишь — ничего нет». Когда ничего нет, все есть причина сложившегося положения вещей. Но в определённом контексте и с определёнными оговорками я бы сказал, что по сравнению с отсутствием онтологической работы всё остальное — мелочи. Если нет онтологической работы, то современного мышления, современной жизни, современной нации быть не может. В этом смысле то, что произошло у нас, есть классический случай, ибо мы можем наблюдать классический случай разрухи научной работы из-за отсутствия работы онтологической. И это есть поучительный опыт в масштабах истории развития общечеловеческой, подчёркиваю, культуры.

Он должен быть проанализирован и описан.

И наконец, ещё один тезис, который я ещё не рассматривал, хотя не раз упоминал. Рассмотреть его надо будет сейчас.

Тезис четвёртый

Средствами онтологической работы являются категории. Но, я подчёркиваю, — средствами в узком смысле этого слова. Иначе говоря, чтобы строить онтологии, надо владеть категориями и иметь разработанный категориальный аппарат, для чего, соответственно, нужен особый раздел философской работы — разработка категорий…

Что такое категории? Известно ленинское определение: категории есть наиболее общие, высшие понятия, организующие человеческую мысль. Я бы только чуть-чуть сдвинул акценты, поскольку обычно, когда проходят основы диалектического и исторического материализма, то в соответствии с идеологией вульгарного материализма, которая насаждалась эти десятилетия для создания в стране всеобщего равенства, социального порядка и немыслия, общего немыслия, подчёркивают, что это наиболее общие понятия в том смысле, что они охватывают большие-большие области и ко всему могут прикладываться.

Это все правильно, категории именно таковы. Но главное здесь не то, что они самые общие и находятся на верху пирамиды, а то, что это понятия, организующие человеческое мышление и деятельность. В этом состоит их главный отличительный признак. Дело, следовательно, не в том, что они будто бы описывают и фиксируют какие-то общие области или признаки реального мира или природы, как говорили в рамках вульгарно-материалистической трактовки философии, а в том, что они суть высшие, самые мощные средства нашей человеческой самоорганизации. Они организуют человеческую мысль, человеческую работу.

И в этом смысле категории суть главное средство организации работы, мышления учёных. Дальше я буду говорить об онтологии как основании методов научного мышления, а сейчас речь идёт о них как средствах.

Это — именно средства в узком смысле этого слова, или инструменты научной мысли, если понимать под научной мыслью выработку новых знаний. Не измерения, не описание чего-то здесь существующего — вроде, например, этого стола, кассеты, — к чему свели научную работу в последние десятилетия, когда господствовала идеология эмпиризма и всяких на эмпиризм похожих глупостей. Это есть основное средство теоретической научной мысли, продвигающей нас вперёд и задающей новые области познания вообще и научного познания в частности. И на этом я бы первое определение категорий закончил и перешёл к рассмотрению их строения.

Итак, самое главное — это то, что категории представляют собой знания или понятия, это надо ещё обсуждать — знания и понятия в их связях и различиях. Пока я бы сказал для упрощения — знания, хотя это не очень точно. Это знания, фиксирующие связь и взаимное соответствие четырёх узловых моментов, или фокусов, человеческого мышления. Первым в их числе я назову вид, или схему, объекта. И чтобы у меня самого не было сомнений в том, что я сказал правильно и понятно, я скажу иначе. Итак, категория задаёт прежде всего вид, род, тип объекта. И это первый фокус, или первый узел, в организации категории. Второй фокус — вид (схема) понятий или знаний. Третий — тип языка, на котором мы говорим. Наконец, четвёртый фокус — это операции и процедуры, посредством которых можно мыслить данный вид объекта.

Схема 3.

И категория есть такой тип знаний или понятий, который устанавливает соответствие между этими четырьмя образованиями, или организованностями — видом (схемой) объекта, видом (схемой) знаний об объекте или понятий, типом языка и характером операций или процедур, которые могут применяться по отношению к объекту при движении к определённому виду знаний или понятий.

Каждая категория, если подходить к ней строго и точно, несёт в себе четверную связку и соответствие. Именно так, в грамотном и рафинированном мышлении категории должны употребляться, или функционировать…

Реплика: Интуитивно мы смешиваем тип языка, операции и процедуры…

Ну, вы правы, конечно же, поскольку, если у нас есть интуитивно организованное мышление (а реально всё то, что я рассказываю, в нашем мышлении ведь есть, независимо от того, знаем мы это или не знаем), то я отвечаю: «А как же может быть иначе?» … У вас все есть, вас учили всему, что есть сегодня в мире. Только на полочки не разложили то, что у вас есть в мышлении. А поскольку, говорю я, всякая категория есть связка четырёх образований, или организованностей, названных мною, и соответствие одного другому есть обязательное требование, то, конечно, у вас объект отображается в типе языка, отображается в типах знаний, типах операций и процедур. Так и должно быть. И если нет специальной рефлектирующей надстройки (а мы называем такие надстройки метасистемами), то есть если это все не растянуто и вы не приняли моего утверждения о том, что четыре фокуса есть в каждой категории, то у вас одно отображается на другое и склеивается в силу этого…

Только должно быть ещё и так:

Схема 4.

Правильно, спасибо! Я бы ещё поставил значки двусторонности этих связей — стрелочки.

Схема 5.

Вопрос: Каждой категории соответствуют четыре фокуса или может быть меньше, больше?

Я буду отвечать очень просто. Этих четырёх в рефлексивной фиксации достаточно, чтобы ухватить суть. Если мы четыре фокуса различаем и их сознательно технически организуем, то оказывается, что мы становимся работоспособными. И это есть структура, организующая наше мышление.

Эти четыре фокуса — операции, тип языка, вид знаний и соответственно их знаковых форм, вид объекта — организуют всё остальное в мышлении, обеспечивают связь и соотнесённость всего остального в мышлении.

И потому я отвечаю, что, по крайней мере — четыре… Помимо них есть ещё много-много чего другого. Но этих четырёх достаточно. А четыре при такой работе лучше, чем шесть, а шесть лучше, чем восемь. Чем меньше — тем лучше. Вот четыре надо обязательно фиксировать. И это, вроде бы, уже отражено в развитии человеческой культуры, в анализе категорий. Но вполне возможно, что дальше, в процессе развития философской мысли их окажется шесть, восемь или пятнадцать. В этом смысле все остаётся открытым и можно ещё развивать представления о категориях, углублять, растягивать их по каждому фокусу.

Вопрос: А если соответствия между ними нет, что тогда?

Фактически, вы о чём меня спрашиваете? Что если человек в практике своего мышления путает категории? Ну, бывает, что путает! Если речь идёт о советском учёном, то он это постоянно делает… У нас ведь дипломы отбирать не принято. Так вот, когда путаются разные категории, начинается развал мышления. Вообще, человека надо отправлять в дурдом. А он у нас сидит в институтах АН СССР…

Вопрос: А в Германии не путают?

В Германии не путают, потому что там это каждый раз работы стоит. Один раз перепутал — и остался без работы.

Реплика: Вы преувеличиваете.

Конечно, преувеличиваю… Но норма ведь не допускает… Как это говорил Воланд? Не бывает второй свежести — рыба или свежая, или нет. И в этом смысле мы все же — конформные. Причём, обратите внимание, в Штатах люди не менее конформные, чем у нас в стране, даже более. Главная проблема состоит в том, чтобы не испортить отношения с соседом, научным руководителем, научными коллегами. Это я понимаю. У них там сегодня с мышлением дело обстоит очень плохо. В Германии получше, чем в Штатах. В Англии ещё лучше, чем в Германии, но не надолго.

Вопрос: А где лучше всего?

Будет лучше всего у нас. Будет!

Вопрос: Эту систему фокусов нужно рассматривать как закрытую или открытую?

Вот такой вопрос! Хотя открытая система есть бессмыслица — системы все закрытые. Но вы схватываете очень точную вещь. Это ведь, по сути дела, опорные точки, опорные площадки в нашем мышлении… Но ведь это же не форма, и работать с ней надо не формально. И я дальше буду выдвигать, описывать, излагать здесь перед вами другие формы организации научного мышления, находящиеся в оппозиции к учению о категориях и категориальной организации. Мышление должно быть гибким и всё время двигаться, то есть в вашем смысле — быть открытой системой…

Творческое мышление — это не мусорная свалка, в которой нет организованностей. Творческое мышление есть мышление со множеством противодействующих друг другу и конкурирующих организованностей. Там, следовательно, всё время есть как бы точки устойчивости, которые задают структуру мышления. А реальное творческое мышление движется на переходах между ними. Чтобы творчески мыслить, надо быть не безграмотным, как у нас считают люди искусства и всякого рода мистики… — как это? — обладателями левополушарного мышления или ещё чего-то в том же роде, а знать и представлять себе структуру мышления.

Я вам, фактически, отвечаю так: это есть закрытая в вашей терминологии система. Хотя я бы сказал иначе, я бы сказал: это жёсткая организованность. Организованность — это один из слоев системного представления, но именно жёсткий, морфологически, слой. Это закрытая система, но работа с ней идёт на нюансах, как бы на отходе от одного и прихода к другому.

У меня есть другой образ для ответа на ваш вопрос.

Вы знаете, что такое молевой сплав? Да, это когда не плоты вяжем жёсткие, а пускаем бревна просто так. Сплавщик идёт на одном бревне, затем, когда оно начинает тонуть, прыгает на другое, потом прыгает на третье и так далее. Так он движется вместе со всем потоком бревен. Так вот, для меня мышление есть структура типа молевого сплава. Это более жёсткая вещь, в моём представлении, нежели то, что вы назвали открытой системой. Мы всё время прыгаем с одного на другое, то есть с одной организованности на другую. Но чем хорош этот пример молевого сплава? Прыгать можно с одной организованности на другую. Прыгать в воду в условиях молевого сплава противопоказано — это равносильно смерти.

Вот так надо правильно мыслить. Эта правильность мышления предполагает опору на жёстко фиксированные организованности — или закрытые системы, как вы говорите — и право в любой момент отказаться от них.

Но этот отказ означает не прыганье в ничто, в помойку, а прыганье в другие формы организации.

Вопрос: А не надо ли в схеме нарисовать воспринимающего субъекта?

Это есть главный предрассудок советского народа. Человек вообще в мышлении не при чем … Не нужен здесь субъект — отвечаю я несколько жёстко и догматично…

Вопрос: Среди категорий существует какая-либо иерархия?

Вопрос понятен. Я вас сразу должен разочаровать — нет. И, видимо, не может быть. Вы, фактически, спрашиваете меня нечто подобное следующему: есть ли иерархия среди наших человеческих инструментов? Каждый инструмент есть инструмент сам по себе.

Но это есть предмет дискуссий в теории категорий.

И в этом смысле я могу только рассказывать свою историю. Где-то в 1960-е годы у меня была такая идея: вот было бы здорово сообразить, как категории иерархизированы, ранжированы… Так мои ученики из меня отбивную котлету сделали за это. В частности, О. И. Генисаретский говорил: «Некоторые думают, что можно категории иерархизировать и вообще привести в систему. Нельзя привести категории в систему. Они атомарны в принципе, как инструмент». И, вроде бы, это обеспечивает их, категорий, эффективность и вместе с тем подвижность и пластичность мышления. В этом смысле систематизация категорий делает их неработоспособными, то есть сводит все к формальному знанию и разрушает мышление.

Я не знаю. У меня есть сомнения. Мне очень бы хотелось систематизировать категории. И я эту мысль не оставляю в силу своей настырности и упрямства. Но ученики мои меня за это презирают и говорят: «Нет, и не может быть! Этот чудак не понимает, что это же основное требование к категориям. Их мощь и заключена в том, что каждая категория — сама по себе». Я им привожу примеры того, как категории организуются в некоторые семейства, системы. Они каждый раз находят ошибки в моих рассуждениях: где-то что-то не учёл, не досмотрел. Я не отказываюсь от этой мысли. Это было бы так здорово, если бы такая систематизация была возможна! Но с другой стороны, я понимаю их аргументы — что этого не может быть, поскольку этого не может быть никогда.

Сейчас, рассматривая предшествующие годы застоя, я вижу одну вещь и убеждаюсь в одной вещи, а именно, что те, кто не пошел навстречу толпе, или народу, не искал сочувствия и понимания, сегодня поднимаются на щит как сохранившие принципиальность, идейность и гражданственность. А те, кто искал отклика и понимания, сегодня клеймятся как конформисты. И мне очень свезло. Понимаете, я, честно говоря, не думал, что увижу перестройку, возвращение истины и обличение преступлений. Я был всегда уверен, что это произойдёт. Но я думал, что это произойдёт при сыне моем или внуке. А что это произойдёт при моей жизни — об этом я и мечтать не мог. А произошло! И вроде бы, я сейчас имею опыт, которого не имеют другие поколения, и я говорю: ну, свезло мне в жизни!

И я это утверждаю в виде всеобщих принципов. Я говорю: уважаемые коллеги, верить в смысл исторического процесса надо. И этот смысл невероятно глубок: происходит возвращение к истине. Но теперь я хватаю себя за горло и говорю: ничего себе, тоже мне! А сколько раз люди умирали до того, как история скажет своё слово, и истина оставалась ложью, и, наоборот, ложь утверждалась как истина?

Ну, тебе свезло, ты, можно сказать, жил в такое удивительное, уникальное, неповторимое время, когда это случилось на жизни одного поколения… Кстати, смотрите, отец ведь мой до этого не дожил. Сын мой этого не знает, поскольку он родился в преддверии этих событий. И тем более внук. И в этом смысле я говорю: мне свезло. Мне свезло, поскольку я жил на средостении разных эпох. И я сейчас могу обсуждать такие абстрактные вещи, даже говорить, что вот практика их подтверждает.

Это случается невероятно редко. Но принцип всё равно должен быть такой, что истина должна победить. Это определяет смысл человеческой жизни и поступки, особенно для тех, кто не верует. Потому что верующий человек смотрит на все из бесконечности, и для него, если не в этой жизни, то в следующей или в какой-то из многих последующих, если мы берем восточное воззрение, истина восторжествует. Это и есть один из принципов организации нравственного сознания. Так мне сейчас представляется … Мы очень здорово разговариваем, и весь наш разговор ещё и ещё раз доказывает, что всем присутствующим и даже мне вопрос о смысле жизни кажется куда более важным и принципиальным, чем все философские и методологические проблемы. Я это понимаю, но тем не менее у нас тема «Философия, методология и наука», и надо к ней возвращаться…

Я теперь должен выйти в рефлексию и ответить на вопрос: а что же я делал? И вот здесь я начинаю уже обсуждать тонкие вещи, которые понял на примере наших занятий. Понял впервые, хотя думаю об этом всё время и уже был готов к этому пониманию. Дело в том, что, выходя в рефлексию, я как бы остаюсь в предыдущей, практической деятельности. Остаюсь в её рамках и в её контексте и, следовательно — смотрите, какая интересная мыслишка! — рефлексия в сути своей может оставаться в действительности практики и, будучи рефлексией, оставаться практикой по отношению к предыдущему движению. Вроде бы по механизму-то я выхожу в рефлексию, а по функции я остаюсь в практической действительности и теперь практику осуществляю за счёт рефлексии…

Итак, я всё время обсуждал вопросы: что значит задать объект? что такое поставить тему? как теперь надо выходить к обсуждению этой темы? Я говорил: ага, у меня триада — философия, методология и наука, но я не знаю, что я должен делать. Я получил эту тему в наследство от предшественника и должен понять возможные направления её обсуждения, определиться, как я дальше буду работать. Но я обсуждал всё время сами принципы, потому что у меня были оппоненты… Они всё время уводили в другие стороны. Они мне говорили: а почему вы уверены, что есть объект и что он объективен? А если мы встанем на точку зрения солипсизма, то никакого объекта нет. Потом выдвигали научные аргументы — докажите, что объект есть…

И я был вынужден обсуждать этот вопрос, а потом, когда я на первом шаге доказал, что можно рассуждать и так, как я рассуждаю, меня спросили: а в чём состоит объективация и как это вы «кладете?» Да? И я должен был вводить средства объективации, средства онтологизации, выхода в онтологию и описывать как это всё происходит … Итак, я обсудил это все и задал оргмыслительное, или оргмыследеятельностное, представление своей предыдущей работы.

Схема 6.

Теперь я должен соскакивать в нижнюю плоскость и рисовать онтологию. Значит, теперь я должен ответить на вопрос: в каком схематически представленном виде, или в виде чего, в виде какого идеального объекта, мы теперь можем и должны обсуждать «философию», «методологию» и «науку» в их историческом развитии, в различии форм их организации, в их взаимных отношениях? И что мы вообще здесь, в европейской традиции мышления, можем делать? Но, вроде бы, если я становлюсь на эту точку зрения, заданную пока триадой «философия, методология и наука», я должен задавать онтологическую картину того объекта, который снимает и «философию», и «методологию» и «науку».

Первое, что я должен сказать, это то, что я имею три таких вот фиксированных образования, причём они все феноменально-эмпирические… Мы думаем, что они наглядны и существуют, как столы или стулья, то есть знаем, что такое философия, в том же смысле, как знаем, например, вот этот стул. Знаем, что такое методология, и это другой стул. Знаем, что такое наука. И ни у кого нет сомнения в их существовании. Тогда мы можем начать работать методом редукции — примерно так же, как начинает Маркс обсуждение своей темы, а именно: рабочая сила — что такое рабочая сила? У него есть набор категорий, который он получил в наследство от Адама Смита, Давида Рикардо и других экономистов. Товар, деньги, капитал, рабочая сила. И теперь я должен одно сводить к другому и редуцировать. Я должен среди этих феноменальных явлений найти нечто такое, что вбирало бы все остальные. Это путь, по которому шёл Рикардо, путь, на котором он не справился с теоретическим освещением проблем.

А Маркс находит другое — нет, даже не другое решение — он находит другой ход, который выступает как альтернатива для простой редукции в феноменально-эмпирической плоскости. И это ход очень интересный. Он связан с введением идеи нисхождения и восхождения: нисхождения от эмпирически-наглядного к глубинно-абстрактному и обратного восхождения от абстрактного к наглядному, или к абстракции, фиксирующей наглядность. При этом про восхождение мы говорим, про нисхождение — очень редко. Я даже полагаю, что введение понятия нисхождения есть моё изобретение, больше никем не принятое. Хотя сейчас я считаю и на этом настаиваю, что самое главное — это процедура нисхождения, а восхождение — это уже феноменально-эмпирическое проявление этого процесса.

И основное открытие Маркса, с моей точки зрения, состояло в том, что он должен был сообразить, что редукцию поверхностного осуществлять бессмысленно, а надо от него уйти к чему-то такому, что феноменально-эмпирически вообще невозможно.

И я в следующий раз буду обсуждать на каком-то конкретном примере то, что было сделано в развитие этого Московским методологическим кружком, и буду рассказывать о ситуации дискуссий тех лет, конца 1940-х — начала 1950-х. Поскольку тема была та же самая. Я так думаю, что И. С. Алексеев тоже взял её из дискуссий своей ранней молодости. Там тоже всё время обсуждался вопрос о философии, методологии и науке. Или о философии, науке и методологии. Вроде бы, мы возвращаемся к этому снова. И мне это особенно приятно, поскольку я теперь, по прошествии более чем тридцати лет, фактически даже сорока, должен обсудить, что же там было, что было сделано, что было сделано правильно и что неправильно.

Итак, говорю я, мы должны выйти к онтологической картине чего-то такого, что охватывает и «философию», и «науку», и «методологию». Вы уже поняли из моих рассуждений, должны были понять, что этого «чего-то такого», охватывающего их, в феноменально-эмпирическом плане нет.

Метод редукции не срабатывает. И следовательно, нужно не редукцию одного феноменально-эмпирического к другому осуществлять, а уйти с поверхностного уровня к глубинному … Ответить на вопрос: что есть это глубинное? И здесь появляется ответ, что это есть мышление, потом ответ, что это есть деятельность, и третий ответ, что это есть мыследеятельность.

И, смотрите, странная вещь. Это, с одной стороны, задание средств анализа и категорий, поскольку и мышление, и деятельность в этом употреблении суть категории. А с другой стороны, мы потом эти категории и средства «кладем» в онтологическую картину «горизонтально» и задаём их в виде объектов, рассмотрение которых нам в результате должно объяснить и «философию», и «науку», и «методологию» в их взаимных отношениях. Но сначала их надо зафиксировать как понятия, а потом уже «класть» в онтологию. При этом ещё придётся вводить и непрерывно обсуждать целый ряд категорий. По необходимости мы должны выйти в онтологию, объемлющую все три названных образа, а по технике мы должны всё время задавать категории и средства, но такие, чтоб их можно было объективировать, или онтологизировать, положив в онтологию.

Но уже один шаг мы сделали, это большое подспорье, поскольку на уровне принципа Маркс это уже объявил. И, обратите внимание, сейчас, в 1988 году, я могу сказать: Маркс это сделал более ста лет тому назад. А ведь рядом с нами была куча людей, которые все это знали назубок, но при этом не понимали, что он сделал это. Значит, чтобы это понять, надо работать в конкретной ситуации и искать решения как будто бы совершенно заново.

Общие принципы, в частности Марксовы, допускают массу разных интерпретаций. И, вроде бы, мы все были одинаковые марксисты, но по-разному интерпретировали его принципы, и самое важное происходило вокруг интерпретаций, там искалось решение, которое могло бы дать перспективное развитие.

Вот это я и должен буду обсуждать в следующий раз. Но вы это должны понять на уровне принципов. Предельно абстрактно. Это и есть истина. А вот то, что будет более конкретным и эмпиричным, увы, — чистая ложь.

Реклама:
Содержание
Новые произведения
Популярные произведения