Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Амбициозная корпорация. Александр Неклесса

Александр Неклесса Александр Иванович Неклесса — руководитель группы «Интеллектуальная Россия» и Московского интеллектуального клуба «Красная площадь», заместитель генерального директора Института экономических стратегий при Российской Академии наук (РАН), председатель Комиссии по социокультурным проблемам глобализации, член бюро Научного совета «История мировой культуры» при Президиуме Российской Академии наук, член российских отделений Международной лиги стратегического управления, оценки и учёта (ILSMAA), Всемирной федерации исследований будущего (WFSF), а также Русского исторического общества, заведующий Лабораторией геоэкономических исследований ИАФРАН. Профессор кафедры геоэкономики Академии геополитических проблем. Автор многочисленных публикаций по вопросам международных отношений, политологии, экономики, истории. Основные направления исследований: международные системы управления, тенденции глобального развития, стратегический анализ и планирование, геоэкономика, философия истории и философия развития.

Введение

В ХХ столетии экономический ландшафт планеты драматичным образом преобразился. В результате стремительной экспансии производительных сил — на волнах инноватики, научно-технической революции — заметно изменилось соотношение между производством и маркетингом, ибо основной головной болью экономики, в конце концов, оказалось не производство, а платёжеспособный спрос.

При этом процесс ценообразования постепенно уходил от жёсткой связи с себестоимостью продукта, ориентируясь, скорее, на возможности и желание потребителя. Что в свою очередь потребовало введения агрессивных форм подачи продукта, долгосрочной ценовой политики, слияния потребительских свойств с меняющейся модой (увеличивая оборот и одновременно легализуя дискриминационные цены) — формируя, таким образом, широкий спектр искусственных/престижных потребностей, взращивая и питая безбрежную телесность «общества потребления».

Особенностью прошлого века было также развитие диверсифицированных деструктивных технологий и, прежде всего, в этом ряду — феномена высокотехнологичных войн…

Кроме того, к концу столетия — при явном росте внимания к нововведениям, информационным и интеллектуальным технологиям — стало обнаруживаться парадоксальное на первый взгляд торможение научно-технического прогресса, особенно заметное в сфере радикальных изобретений и открытий. А также очевидное доминирование оптимизационной и социогуманитарной инноватики. Последствия этого неоднозначного процесса проявились со временем в дефицитности объёмных сфер приложения капитала.

Подобное комплексное и динамичное изменение социоэкономической среды предопределило усилия корпораций по преадаптации — поиску перспективных ниш деятельности, оригинальных предметных полей, что позволяло (на какое-то время) запускать квазимонопольный характер ценообразования. И, одновременно, — очерчивало в сознании потребителей определённый сегмент реальности, устойчиво связывая его с тем или иным брендом.

Глобальная трансформация

Приблизительно на рубеже 70-х годов ХХ века человечество ощутило резкое учащение пульса перемен и попыталось найти для проклюнувшейся реальности соответствующий ярлык: постиндустриальное или информационное общество, конец истории, новое варварство, столкновение цивилизаций, глобализация… В калейдоскопе Нового мира, наряду с привычными структурами повседневности, проступает феноменология, связанная с заметно иным жизненным целеполаганием, с гораздо более высоким уровнем информационно-коммуникационных возможностей, с системной модификацией социальной и экономической среды обитания.

Всё это, конечно же, влияло на организацию корпоративной деятельности, на её актуальные формы и механизмы управления. Стремительно развивались стратегии гибкого, полисемантичного контроля/управления рынком. И параллельно росло значение капитализации как своего рода экономистичного «момента истины» — интегрального показателя положения дел, значимого в данное время и в данном месте (Just in Time Price).

Капитализация — складывающийся метаязык универсального рынка, приспосабливаемый для дешифровки и чтения любых антропологических текстов. Она, конечно же, оставалась связанной с текущей прибыльностью, рентабельностью предприятий. И в определённой степени с их физическими активами, основными фондами, бухгалтерской стоимостью и текущей финансовой отчётностью (стоимостью по прибыли).

Однако в новых условиях все более заметную роль стали играть нематериальные и темпоральные активы, дисконтная геометрия чистых денежных потоков (Free Cash Flow to Equity), доступ к «длинным деньгам», комплексный расчёт рисков, информация/знание Per Se и Ad Hoc, совокупные качества персонала, корпоративная аура, позиционирование на рынке, желательно, на глобальном. И в обществе в целом.

К 1980-м годам наметившееся расхождение между рыночной капитализацией и стоимостью физических активов предприятий становится очевидным, причём, как в постиндустриальной сфере, так и в традиционных областях хозяйства. Правда, отклоняясь при этом в разные стороны. Что выразилось, в частности, в таком показателе, как «коэффициент Тобина» (отношение рыночной стоимости к цене замещения реальных активов).

В 1990-е годы разрыв стремительно увеличивается. В некоторых случаях он становится даже не кратным, а порядковым. Многие представления о структуре и характере экономического космоса изменились за это десятилетие, что, в конце концов, и было зафиксировано в определении «новая экономика». Пристальный интерес вызывает, фактически, любой — в том числе и самый экзотичный — источник существенного роста совокупной рыночной стоимости, который удаётся опознать (формализовать). Заметно выросло значение нематериальных, «невидимых» факторов, активов:

  • человеческого капитала — и, прежде всего, суммы контрактов ведущих сотрудников корпорации;
  • интеллектуальной собственности — и, прежде всего, центрального бренда корпорации;
  • качества цифровых массивов — и, прежде всего, уникальной/эксклюзивной информации;
  • суммы компетенций — и, прежде всего, умения управлять невидимыми ресурсами;
  • корпоративной культуры в целом.

Возросла также роль стратегических перспектив, — то есть всё чаще учитывалось не столько текущее, сколько ожидаемое состояние дел, степень влиятельности и включённость в значимые коалиции (не обязательно чисто экономические), признание и авторитет, лидерство на рынке, творческий подход, способность кардинально пересмотреть ситуацию, устойчивость по отношению к текущим и будущим рискам.

Подобное, быть может, не вполне явное в своём принципиальном различии изменение иерархии ценностей, можно образно сравнить с соотношением мутационного фактора и механизма естественного отбора в процессе эволюции. Первый создаёт качественные прорывы, второй — обеспечивает планомерное освоение открывающихся ниш.

Так в преображённой хозяйственной среде начал распространятся особый тип гибкой, полисемантичной культуры, тесно связанный с постиндустриальным укладом и сетевой культурой в целом. Новые, амбициозные корпорации в центр своей активности ставят некую нематериальную цель (модель), серьёзно понятую миссию, идею специфического типа развития. Если угодно — собственное, оригинальное прочтение топологии реальности и горизонтов бытия. По заданной шкале меряются затем прочие виды корпоративной деятельности, концентрируясь вокруг смыслового центра, выстраивая сопрягающиеся с ним конфигурации, цепочки, ассоциации, группы…

Решение же ряда частных рабочих схем — а порой и производства в целом — передаётся сопредельному организационному рою на условиях аутсорсинга. В идеале действия подобного макрокорпоративного агломерата нацелены на оптимальное сочетание интенсивной поисковой активности с системностью экстенсивных, пакетных действий в избранном направлении. Амбициозная корпорация склонна применять особые, «матричные» технологии, организующие, топологизирующие среду, создающие желательные для стратегических целей коллизии и ситуации.

Ориентация корпорации на максимально гибкие организационные схемы хорошо защищает её даже в случае весьма серьёзных потрясений. Она вполне способна пожертвовать частью ради сохранения целого (идеального замысла), тем более что пути достижения цели в крупных корпорациях формируются по сценарному принципу, заранее предполагая — и планируя — определённые потери, что, отчасти, напоминает ситуацию целенаправленной жертвы в шахматной игре.

Подобный тип организационной культуры позволяет оперативно осуществлять системные действия в широком диапазоне и в реальном времени, синхронно решая комплексные задачи, выстраивая полифоничные системно-модульные схемы.

Все это или, по крайней мере, многое делалось, конечно, и раньше, однако масштаб, оперативность действий были совершенно иными.

Глобальный, кумулятивный эффект достигается за счёт освоения современных управленческих, программных, технических и технологических инструментов. Иначе говоря, полномасштабная реализация подобного феномена (и характерных для него организационных схем) оказались возможны лишь на основе постиндустриального уклада.

Однако, пожалуй, главный отличительный признак амбициозной корпорации — целенаправленное расширение пределов собственной компетенции, синтетический подход к человеческой деятельности, совмещение экономических, политических, культурных и идеологических задач «в одном флаконе», что позволяет решать каждую из них в отдельности гораздо эффективнее за счёт достигаемого синергетического эффекта.

В сущности, речь идёт уже не о хозяйственной активности, а о становлении новой системы управления. Порой о решениях, касающихся стратегий развития человечества, а также о властных импульсах, формирующих сам контекст принятия подобных решений.

Амбициозная корпорация в своих различных модификациях это скорее социогуманитарное, нежели экономическое образование, причудливо объединяющее вектора разных направлений человеческой деятельности. А также представителей элиты, всё чаще действующих вне привычных структур власти и во вполне транснациональном контексте. Здесь, кстати, само понятие «корпорация» приобретает прежний, основательно подзабытый смысловой оттенок.

We Built the Future

Корпорации, преследующие в основном экономические цели, также претерпевают заметные изменения. Особое качество происходящих в их недрах перемен — интенсивная интеллектуализация рутинной деятельности, расширение рабочего пространства высоких технологий, включая гуманитарные.

В ХХ веке данная тенденция достаточно выпукло проявилась в ходе системной трансформации политических, экономических, социокультурных институтов цивилизации. Но последствия одной из самых впечатляющих трансформаций прошлого века — революции в сфере производительных сил, революции стремительной, масштабной, базирующейся, с одной стороны, на каскаде фундаментальных изобретений, а с другой, на технологическом алгоритме конвейерного производства, — оказались сокрушительными для прежних форм экономической и социальной практики.

Статус изделия, «вещи» резко понизился, а человек-производитель, рабочий, всё чаще оказывался избыточной величиной. Производство утратило прежнее, центральное, положение в экономике, зато всё большее значение стали приобретать другие факторы: различные реконфигурации нематериальной сферы, нетривиальные формы финансовых операций, разнообразие организационных возможностей, способность к быстрому обновлению, скорость экспансии/роста, репутация, умелое управление рисками.

А также такие специфические категории, как неотчуждаемые активы, неосязаемые (Intangible) блага, неотделимое (Tacit) знание и вся корпоративная инфраструктура в целом, сам стиль отношений с внешним миром, реклама, маркетинг…

«Продается продукт, покупается бренд» — этот лозунг становится фокусом стратегического планирования крупных корпораций, стремящихся к занятию определённой, долговременной и устойчивой ниши в круге жизнедеятельности современного человека.

Обустраивая ту или иную площадку, корпорация ориентирована на идеологию и инструменты «штабной экономики» — умение эффективно управлять невидимыми активами, использование высоких финансово-правовых технологий, владение политическими и культурными языками релевантного контекста.

Экономические организмы всё чаще стремятся к учету разнообразных социогуманитарных факторов, постепенно трансформируясь в некие комплексные организованности, в деятельности которых всё большую роль играют интеллект, творчество, интуиция.

Уместно в данном контексте вспомнить примечательный диалог Дэвида Пакарда и Джона Гейджа, создателей компаний Hewlett Packard и Sun Microsystems. Дэвид спрашивает Джона: «Джон, сколько человек тебе нужно для организации производства?» Джон отвечает: «Шесть, может быть, восемь…». Рустем Рой, ведущий дискуссии (а проходила она в 1995 году в знаменитом отеле «Фермонт» на съезде 500 представителей мировой элиты, и регламент выступлений был 5 минут), обостряет ситуацию, задавая вопрос: «А сколько человек реально работает в корпорации?» Следует мгновенный ответ: «Шестнадцать тысяч, но они, в основном, являются резервом для рационализации».

В конечном счёте, жизненным импульсом амбициозной корпорации, её энергийным и смысловым сгустком становятся усилия ключевых креаторов, претворяемые в системные действия по трансценденции сложившихся обстоятельств, по разрыхлению и осеменению утрамбованной повседневности.

Усилия — соединённые в хорошо темперированном порыве — преобразуются затем в стратегический прорыв, на гребне волны настигая ускользающую реальность и в динамичном равновесии с экзистенцией заключая долгосрочный контракт с будущим.

Корпорация получает твёрдые гарантии существования и перспективу развития, отыскав некий природный мускул, центр тяжести, трек, пусть и в неопознанных до времени землях. Золотоносный участок, лишённый ценности для одних и невидимый до поры — в своём уникальном качестве — для других.

Прорыв в будущее, утверждение непрерывно возобновляемых прав на него может стать следствием нетривиального взгляда на ландшафты Трансграничья, прозорливого суждения о грядущих потребностях его обитателей, оригинальной проблематизации положения дел и её гениального разрешения. Иными словами, в корпоративной среде с какого-то момента начал высоко котироваться поиск провиденциального ответа на неощутимый для конкурентов вызов времени.

Подчас эти квазиброуновские телодвижения диссипативных структур могут выглядеть причудливым танцем, «гарниром к реальной деятельности», претензией на позицию в координатах, которые на сей день не существуют. То есть как химеричный бизнес-план проектирования, конструирования и колонизации Утопии. Или как безумная ставка современных конквистадоров на продукты, которые не востребованы рынком и даже не помыслены потребителем.

Однако же преадаптация к смутно различимым ландшафтам виртуального Эльдорадо, скрупулёзное вычерчивание их призрачной картографии становится востребованной предпосылкой успеха, чем-то напоминая историческую гонку за возможность утвердить фирменный флагшток и самое имя (логотип) на полюсе обитаемой реальности. Обеспечивая тем самым право на пребывание в дольнем мире и на продолжительное существование в нем.

Роль традиционного производства при этом фактически снижается. В тех или иных формах оно всё чаще передаётся контрагентам, уходя в среду аутсорсинга, в периферийные географические и геоэкономические пространства. В центре же процесса — на полюсе геоэкономического универсума — оказывается своеобразное «высокотехнологичное Версаче»: производство бренда и правил игры, генеральной политики и ключевых решений — деятельных моделей и лекал вселенской мастерской.

На этой кухне всё реже пекут серийные пироги, оставляя незатейливое занятие для местных пекарен. Словно споры своего естества, корпорация распространяет некий особый продукт — собственную эманацию — в качестве агента универсальной экспансии. Продумывает его умножение, стратегические конфигурации, маршрутизацию продаж, ведя эффективную — экстенсивную и интенсивную — борьбу за платёжеспособный спрос. Форсированными методами (проубинг, маркетинг, реклама) осваивая транснациональные, глобальные просторы.

Расширяя диапазон восхищенных потребителей, амбициозный организм пересекает невидимый рубеж (High Frontier), приватизируя будущее и воплощая авторскую версию возможного.

И хотя на поверхности мы видим очертания привычных экономических организованностей, слышим вполне расхожие имена, но их начинка — генетически модифицированный продукт, в котором изменены целеполагание, траектория движения, организационный дизайн. Распределение ролей между владельцами и стратегами, соотношение функций между управленческим корпусом и внешними финансовыми операторами.

У рычагов этой пластичной механики — разъявшей прежние оболочки материалистичного конструктивизма и подвинувшей его тектонические плиты — оказалась особая антропологическая генерация, новая властная порода, новый класс, в той или иной форме враждебный прежнему порядку вещей.

Из гибких и не всегда легальных (формальных) организованностей постиндустриального уклада на арену деятельной интриги выпрыгнули сухощавые финансовые дьяволы, с какого-то момента придавшие промышленному производству привкус второсортности. А ткачеством социальной паутины занялись «люди воздуха» — ноогенная эфирократия, столь отличная по своим мысленным горизонтам от привычного «третьего сословия» буржуазии.

Прежняя, протестантская культура отцов-основателей мира Модернити оказалась отодвинутой в сторону и, в конце концов, низвергнута с исторического пьедестала. Химеричные элиты Нового мира утверждают эру новых богов, активно перекраивая политические и экономические покровы повседневности, объединяя мелодии и обертоны национальных хозяйств в полифоничную додекафонию информационно-финансового универсума.

По прописям и лекалам этой сумрачной поэтики вычерчиваются эскизы футуристических миражей: мировой эмиссионно-налоговой системы и глобального долга, национальных и региональных систем страхования, лабиринтов планетарной безопасности и алгоритмов деятельного управления рисками. Облекая земными покровами смутные до поры социополитические проекты и апокалиптические амбиции.

При этом речь может идти о триллионах долларов, рутинно передвигаемых по глобальной шахматной доске в ту или другую сторону. Но в первую голову постсовременные игроки в бисер оперируют всё же семантическими и смысловыми комбинациями, трансмутируя их в переливающуюся амальгаму правил большой игры.

Созданные таким образом прописи «золотого консенсуса» транслируются/диктуются затем спутникам и клиентам генеральной амбициозной корпорации — бродящего по планете транснационального призрака, в своей экономической ипостаси (глобальной «штабной экономики») ведающего перераспределением мировых ресурсов и дохода, созданием новых объектов собственности и предметных полей деятельности — всей необъятной топографией зазеркальной реальности.

Глобальный град

Цивилизация — определённая форма (градус) существования культур, ассоциируемая чаще всего с достижением урбанистической стадии развития (Civilis vs. Rusticus). Культура представляет личность исторического индивида, цивилизация же соответствует его фазам развития, «возрастам», но не всем, а преимущественно тем, которые ассоциируются с достижением и удержанием зрелости. Культуры, как и личности, уникальны, представляя собой оригинальные бытийные коды, специфика которых сохраняется сквозь столетия, усложняясь или, случается, уплощаясь. Стадии же их роста (степень цивилизованности) — «детство», «юность», «зрелость» — универсальны, хотя не все исторические организмы проходят по этим ступеням, порой сходя с дистанции до срока. Кроме того, на эмпирическом уровне, со времён гибели великих империй древности, нам известны и некоторые непростые состояния культур — их постцивилизационные состояния.

В новой среде радикально меняется сложившийся ранее тип цивилизации. Городская культура расплывается, превращаясь в эклектичный коллаж расползающегося по полям и весям интернационального мегаполиса.

Множится феноменология деурбанизации: элитные загородные поселения, внутригородские замки и огороженные кварталы, уродливые фавелы и бидонвилли — все они по-своему напоминают о потускневших идеалах Global Village. И уже сам выбор термина на семантическом уровне фиксировал предощущение конца цивилизации, по крайней мере, в её прежнем понимании.

Вилиджизация существует вне символической городской черты, это совершенно иное прочтение исторического текста. Возможно, заря постцивилизации, но, быть может, склонённая глава земного града перед скрытым наследником, анонимным до поры персонажем истории.

Город-фабрика, город-предприятие, умирая, переживает родовые схватки. Словно гусеница, становящаяся бабочкой, он преображается в летучий остров Новой Лапутании — динамичную неокорпорацию, эффективно объединяющую рассеянных по миру сотрудников, соединённую с прежней земной географией системой своеобразных терминалов — сетью былых метрополисов, этих hub’ов нового мира.

Космополитичные модули связывают миллионы активно действующих людей уже не общей территорией проживания, но контрактом, рабочим пространством, средствами телекоммуникации, самой гипергеометрией корпоративного бытия.

Стремительно расширяющаяся вселенная — находясь на пороге исторического Big Bang’а — создаёт собственный глобальный проект: дизайн сверхоткрытого, но по-своему элитарного и даже иерархичного общества, в сетевых глубинах которого растворяется централизованная среда обитания, смешивается реальное и иллюзорное, рождая многомерное пространство полностью разделённых рисков.

На распахнувшихся просторах выстраивается эфирная конструкция Глобального Града как трансграничная матрица взаимодействия сотрудников и членов международных космопарков, элитных клубов, ТНК и ТНБ, криминальных консорциумов, разнообразных, в том числе экзотичных субкультур. Обитатели этого интернационального трансформера связаны между собой подчас более крепкими узами, нежели с населением собственных стран.

Бывший же Новый Свет, последний рубеж уходящей эпохи Модернити, превращается в своеобразный супертерминал — Portus истинного града транснационального сообщества, не имеющего единого отечества и других земных горизонтов.

Социальное пространство постепенно размывается, становясь безбрежным, многовариантным, неопознанным. Иллюзии и вымыслы, синкретичные мифы и тайное знание вновь органично сплетаются с обыденностью, всё чаще проявляется мистификация новостей, анонимность их генезиса, случается, что и сам факт события оказывается небесспорным.

Совершенная коммуникация разносит аранжировки мелодии гамеленского крысолова, а городской ландшафт сворачивается в динамичный и многоликий интерьер, выводя разноголосую жизнь в бескрайние тоннели электронных СМИ и Интернета.

В пространствах Нового мира неокорпорация, этот так до конца и не опознанный «воздушный» объект постсовременности, соединяет пульсирующей пуповиной материки прежней реальности с глубинами виртуального океана, разверзающегося перед изумленным человечеством. «Открылась бездна, звезд полна…»

Мир устойчив в своей неопределённости. Желающим его превозмочь, наверное, не стоит ориентироваться по реестрам пожелтевших карт, либо пользоваться протоптанными тропами.

Им остаётся следовать внутреннему зову, на ощупь определяя конфигурации времени, проявлять находчивость в его кривых переулках, исходя из буйства собственной фантазии и трезвости здравого смысла. По движению ветра и колебаниям тверди опознавать присутствие новизны. Уповая при этом на Провидение…

Источник: Амбициозная корпорация. Александр Неклесса. // Электронная публикация: Центр гуманитарных технологий. — 01.09.2006. URL: https://gtmarket.ru/laboratory/expertize/2006/223
Публикации по теме
Новые статьи
Популярные статьи