Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Формирование понятия и теории в общественных науках. Альфред Шютц

Альфред Шютц (Alfred Schutz; 1899–1959) — австрийский и американский социолог и философ, основоположник феноменологического направления в социальных науках.

Название моей статьи намеренно отсылает к названию симпозиума, происходившего в декабре 1952 года на ежегодном заседании Американской философской ассоциации. Эрнест Нагель и Карл Г. Гемпель способствовали чрезвычайному оживлению обсуждения сложной проблемы, сформулированной в точной и ясной форме, столь характерной для этих учёных. Предметом обсуждения является спор, более чем на полвека разделивший не только логиков и методологов, но также и обществоведов на две научные школы.

Одна из них считает, что методы естественных наук, которые повсюду привели к таким великолепным результатам, являются единственно научными методами, и они поэтому должны быть полностью применимы в исследовании человеческих проблем. Неспособность осуществить это на деле помешала обществоведам разработать объяснительную теорию, сопоставимую по точности с той, что была разработана естественными науками, и поставила под сомнение эмпирическую работу теорий, разработанных в специальных областях знания, таких, как, например, экономика.

Другая научная школа полагает, что существует фундаментальное различие в структуре социального мира и мира природы. Этот взгляд привёл к другой крайности, а именно к выводу, что методы общественных наук tote coelo 1 отличны от методов естественных наук. В поддержку этой точки зрения был выдвинут ряд аргументов. Было отмечено, что общественные науки — идиографические, характеризуются индивидуализирующей концептуализацией; нацелены на единичные ассерторические утверждения, в то время как естественные науки — номотетические, характеризуются генерализирующей концептуацией и нацелены на общие аподиктические утверждения. Последние должны иметь дело с постоянными отношениями величин, которые могут быть изморены и подтверждены экспериментально, тогда как ни измерение, ни эксперимент не осуществимы в общественных науках. Вообще считается, что естественные науки должны иметь дело с материальными объектами и процессами, а общественные науки — с психологическими и интеллектуальными и, следовательно, метод первых заключается в объяснении, а метод последних — в понимании.

Большинство из этих чрезвычайно распространённых утверждений при более тщательном рассмотрении оказываются несостоятельными, и по нескольким причинам. Одни из сторонников приведённых выше аргументов имеют довольно ошибочное представление о методе естественных наук. Другие склонны отождествлять методологическую ситуацию общественных наук с методом общественных наук вообще. Исходя из того, что история должна иметь дело с уникальными и неповторяющимися событиями, они делали вывод, что все общественные науки ограничены единичными ассерторическими утверждениями. Так как эксперименты едва ли возможны в культурной антропологии, игнорировался тот факт, что в социальной психологии, хотя бы в некоторой степени, могут успешно использоваться лабораторные эксперименты. Наконец, и это самое главное, эти аргументы не принимают во внимание тот факт, что правила построения теорий в равной степени имеют силу для всех эмпирических наук, имеют ли они дело с объектами природы плис человеческими деяниями. И там и тут господствуют принципы обоснованного вывода и верификации, теоретические идеалы единства, простоты, универсальности и точности.

Такое неудовлетворительное состояние дел проистекает главным образом из того факта, что развитие современных общественных наук происходило в период, когда научная логика была связана в основном с логикой естественных наук. В ситуации, напоминающей монополистический империализм, методы последних часто объяснялись единственно научными, а специфические проблемы, с которыми сталкивались обществоведы в своей работе, игнорировались. Оставшись в своей борьбе против этого догматизма без помощи и опоры, исследователи человеческих проблем вынуждены были развивать своё собственное понимание того, какой, по их мнению, должна быть методология общественных наук. Они делали это, не имея достаточных философских знаний, и прекращали свои попытки, когда достигали уровня обобщения, который, казалось бы, оправдывал их глубоко прочувствованное убеждение в том, что цель их исследований не может быть достигнута путём заимствования методов естественных наук без их модификации. Нет сомнения в том, что их аргументы зачастую необоснованы, формулировки недостаточны, а многочисленные недоразумения затемняют полемику. Не то, что обществоведы говорили, а то, что они подразумевали, является поэтому главным предметом нашего дальнейшего рассмотрения.

Поздние работы Феликса Кауфмана 2 и ещё более поздние статьи Нагеля 3 и Гемпеля 4 подвергли критике многие ошибки в аргументах, выдвинутых обществоведами, и подготовили почву для нового подхода к проблеме. Здесь я сосредоточусь на критике профессором Нагелем выдвинутого Максом Вебером и его школой утверждения, что общественные науки стремятся «понять» социальный феномен в терминах «значащих» категорий человеческого опыта и что, следовательно, «причинно-функциональный» подход естественных наук непригоден в исследовании общества.

Эта школа, какой её видит доктор Нагель, утверждает, что все социальное, значимое человеческое поведение является выражением мотивированных психических состояний, что вследствие этого обществовед не может быть удовлетворён наблюдением социальных процессов просто как последовательности «внешним образом связанных между собой» событий и что установление корреляций или даже универсальных связей в этой последовательности событий не может быть его конечной целью. Напротив, он должен конструировать «идеальные типы», или «модели мотиваций», — термины, в которых он стремится «понять» явное социальное поведение, относя побудительные причины поведения на счёт включённых в него действующих лиц. Если я правильно понял критику профессора Нагеля, он утверждает следующее.

  1. Эти побудительные причины недоступны чувственному восприятию. Это следует из того, что обществовед должен мысленно идентифицировать себя с участниками наблюдаемого действия и видеть ситуацию, с которой они столкнулись как действующие лица, так, как видят её они сами. Однако несомненно, что нам вовсе не нужно испытывать психические переживания других людей для того, чтобы знать, что они у них есть, или предсказывать их явное поведение.
  2. Ссылка на эмоции, установки и намерения в качестве объяснения явного поведения есть двойное допущение: предполагается, что участники некоторого социального процесса находятся в определённом психическом состоянии; предполагается определённая последовательность таких состояний, а также последовательность таких состояний и явного поведения. Тем не менее ни одно из психических состояний, которые мы представляем себе в качестве объектов нашего исследования, в действительности такими характеристиками обладать не может, и даже если бы эти наши ссылки на психические состояния были корректны. Ни одно из явных действий, которые якобы вытекают из этих состояний, не может показаться нам понятным или разумным.
  3. Наше «понимание» природы и действия человеческих мотивов и их перехода в новое поведение не является более адекватным, чем наше понимание «внешних» причинных связей. Если через «значащие связи» мы утверждаем только, что отдельное действие есть частный случай модели поведения людей, проявляющегося в различных обстоятельствах, и что поскольку некоторые из соответствующих обстоятельств реализуются в данной ситуации, можно ожидать, что определённая форма этой модели проявится, когда не будет непреодолимой пропасти, отделяющей такие объяснения от тех, которые предполагают «внешнее» знание причинных связей. Получать знания о действиях людей на основании данных об их явном поведении так же возможно, как возможно обнаруживать и познавать атомный состав воды на основе данных о физическом и химическом поведении этого вещества. Поэтому неприятие «объективной», или «бихевиористской», общественной науки сторонниками точки зрения, согласно которой задачей общественных наук является обнаружение «значащих связей», лишено оснований.

Но я вынужден не согласиться с выводами Нагеля и Гемпеля по ряду вопросов фундаментального порядка. Я позволю себе начать с краткого изложения не менее важных вопросов, по которым я полностью с ними согласен. Я согласен с профессором Нагелем в том, что всякое эмпирическое знание предполагает процесс контролируемого вывода, что его результаты должны быть изложены в форме утверждения, проверить которое может всякий, кто готов сделать это посредством наблюдения 5, хотя я, в противоположность профессору Нагелю, не считаю, что это наблюдение должно быть чувственным наблюдением в строгом смысле этого слова. Более того, я согласен с ним, что в эмпирических науках под «теорией» понимается формулировка определённых отношений между рядом переменных величин в терминах, в которых может быть объяснён довольно обширный класс эмпирически установленных зависимостей 6. Кроме того, я полностью согласен с его заявлением о том, что ни тот факт, что в общественных науках всеобщность этих зависимостей имеет довольно узко ограниченный характер, ни тот факт, что они позволяют делать предсказания лишь в довольно ограниченной степени, не составляют главного различия между общественными и естественными науками, так как многие отрасли последних проявляют те же самые свойства 7.

Как я попытаюсь показать в дальнейшем, мне кажется, что профессор Нагель не понимает постулата Макса Вебера о субъективной интерпретации. Как бы то ни было, он был прав, утверждая, что метод, требующий, чтобы учёный-наблюдатель отождествлял себя с исследуемым социальным агентом в целях понимания его мотивов, или метод, требующий отбора изучаемых фактов и их интерпретации в личной системе ценностей отдельного наблюдателя, приведут лишь к неконтролируемому частному и субъективному отражению человеческих действий в голове этого отдельного исследователя, но никогда не приведут к научной теории 8. Но я не знаю ни одного представителя общественных наук крупного масштаба, который когда-либо защищал бы концепцию субъективности, подобную той, которую подвергает критике профессор Нагель. Наверняка, это не было позицией Макса Вебера.

Я считаю также, что осознать эту жизненно важную для обществоведов мысль нашим авторам помешала лежащая в основании их рассуждений философия сенсуалистического эмпиризма, или логического позитивизма, отождествляющая опыт с чувственным наблюдением и предполагающая, что единственной альтернативой контролируемому и, следовательно, объективному чувственному наблюдению является наблюдение субъективное и, следовательно, неконтролируемая и неверифицируемая интроспекция.

Здесь не место возобновлять старый спор, связанный с неявными метафизическими допущениями этой лежащей в основании их рассуждений философии. С другой стороны, для того чтобы разъяснить свою собственную позицию, мне следовало бы подробно изложить некоторые принципы феноменологии. Вместо этого я намерен отстаивать несколько довольно простых положений.

  1. Основная задача общественных наук — получать упорядоченное знание социальной реальности. Под термином «социальная реальность» я понимаю всю совокупность объектов и событий внутри социокультурного мира как опыта обыденного сознания людей, живующих своей повседневной жизнью среди себе подобных и связанных с ними разнообразными отношениями интеракции. Это мир культурных объектов, социальных институтов, в котором все мы родились, внутри которого мы должны найти себе точку опоры и с которым мы должны наладить взаимоотношения. С самого начала мы, действующие лица на социальной сцене, воспринимаем мир, в котором мы живём, — и мир природы, и мир культуры — не как субъективный, а как интерсубъективный мир, то есть как мир, общий для всех нас, актуально данный или потенциально доступный каждому, а это влечёт за собой интеркоммуникацию и язык.
  2. Все формы натурализма и логического эмпиризма просто принимают на веру эту социальную реальность, которая, собственно, и является предметом изучения в общественных науках. Интерсубъективность, интеракция, интеркоммуникация и язык просто предполагаются как неявное основание этих теорий. Считается, что обществовед уже решил все свои фундаментальные проблемы до того, как начинается научное исследование. Как подчеркнул Дьюи с ясностью, достойной этого выдающегося философа, всякое исследование начинается и заканчивается внутри социально-культурной среды; разумеется, профессор Нагель полностью отдает себе отчёт в том факте, что наука и её саморегулирующийся процесс есть социальное предприятие 9.

    Но требование описания и объяснения человеческого поведения в терминах контролируемого чувственного наблюдения резко останавливается перед описанием и объяснением процесса, посредством которого учёный В контролирует и верифицирует полученные путём наблюдения данные учёного А и сделанные им выводы. Для этого В должен знать, что наблюдал А, какова цель его исследования, почему он решил, что наблюдаемый факт заслуживает наблюдения, имеет отношение к научной проблеме, например, и так далее. Такое знание обычно называется пониманием. Объяснение того, как возможно такое взаимопонимание людей, остаётся задачей обществоведа. Но каким бы ни было его объяснение, ясно одно: такое интерсубъективное понимание между учёным В и учёным А проистекает не из наблюдения учёным В за явным поведением учёного А и не из интроспекции, проделанной учёным В, и не в результате отождествления В с А. Как показал Феликс Кауфман 10, на языке логического позитивизма это означает, что так называемые протокольные предложения о физическом мире имеют совершенно иное качество, чем протокольные предложения о психофическом мире.

  3. Отождествление опыта, и опыта явных действий в частности, с чувственным наблюдением вообще (именно это и предлагает Нагель) исключает из возможного исследования целый ряд областей социальной реальности.
    • а) Даже идеально чистый бихевиоризм, как было отмечено, например, Джорджем Г. Мидом 11, может объяснить лишь поведение наблюдаемого, но не ведущего наблюдение бихевиориста.
    • Одно и то же явное поведение (например, какая-нибудь пышная процессия, запечатлённая кинокамерой) может иметь совершенно различное значение для исполнителей. Едва ли учёного-обществоведа будут интересовать сами по себе военные действия, меновая торговля, приём дружественного посла или ещё чтонибудь в этом роде.
    • Более того, понятие человеческого действия, как с точки зрения здравого смысла, так и с точки зрения общественных наук, включает в себя также и то, что может быть названо «негативным действием», то есть намеренное воздержание от действия 12, которое, конечно же, не поддаётся чувственному наблюдению. Так, например, непродажа определённого товара по определённой цене с экономической точки зрения, несомненно, является действием, так же как и продажа этого товара.
    • Далее, как показал У. И. Томас 13, социальная реальность содержит в себе элементы веры и убеждения, которые реальны, поскольку так их определяют участники, и которые ускользают от чувственного наблюдения. Для жителей Салема в XVII столетии колдовство было не обманом, а элементом их социальной реальности, и вследствие этого оно является предметом изучения для общественной науки.
    • Наконец, и это самое важное, требование чувственного наблюдения явного человеческого поведения берёт в качестве модели отдельный и сравнительно небольшой сектор социального мира, то есть те ситуации, в которых индивидуальное действие предстает перед наблюдателем, что называется, «лицом к лицу». Но существует множество других областей социального мира, в которых ситуации подобного рода не превалируют. Если мы опускаем письмо в почтовый ящик, мы предполагаем, что анонимные люди, именуемые почтальонами, совершат ряд действий, известных нам и не наблюдаемых нами, так что адресат, быть может, тоже нам неизвестный, получит послание и прореагирует таким образом, что это тоже ускользнет от нашего чувственного наблюдения; результат же всего этого будет тот, что мы получим книгу, которую заказывали. Или если я читаю статью, в которой говорится, что Франция опасается перевооружения Германии, то я отлично понимаю, о чём речь, и для этого мне не нужно знать ни француза, ни немца, не говоря уже о наблюдении за их явным поведением.

В своей повседневной жизни люди имеют обыденное знание этих различных сфер социального мира, в котором они живут. Это знание не является лишь фрагментарным, хотя и ограничено преимущественно определёнными участками этого мира, а также часто непоследовательно и представляет все степени ясности и отчётливости, начиная с глубокого понимания, или, в терминах Джемса, «знания о», до «ознакомительного знания», или, простой осведомлённости, и кончая слепой верой в вещи, которые принимаются как само собой разумеющееся. Здесь имеются значительные различия между различными людьми и различными социальными группами. Но несмотря на все эти недостатки, обыденного знания повседневной жизни достаточно, чтобы наладить взаимоотношения с людьми, культурными объектами, социальными институтами, то есть с социальной реальностью. Это так, потому что мир (и природный, и социальный) с самого начала является интерсубъективным и, как будет показано ниже, наше знание о нем так или иначе социализировано.

Колее того, социальный мир с самого начала является миром значений. Другой человек воспринимается не как организм, а как такой же человек, а его явное поведение воспринимается не как событие в пространстве и времени внешнего мира, а как действия такого же человека, как и мы. Мы, как правило, «знаем», что делает Другой, ради чего он это делает, почему он делает это именно в данное время и в данных конкретных обстоятельствах. Это означает, что мы воспринимаем действия другого человека с точки зрения мотивов и целей. И точно так же мы воспринимаем культурные объекты с точки зрения человеческого действия, результатом которого они являются. Инструмент, например, не воспринимается как вещь во внешнем мире, каковой, конечно же, он тоже является, а с точки зрения цели, ради которой он был изготовлен более или менее анонимными людьми и его возможного использования другими людьми.

Тот факт, что в обыденном мышлении мы принимаем на веру наши актуальные или потенциальные знания о значении человеческих действий и их результатов, является, я думаю, именно тем, что учёные-обществоведы хотят выразить, когда говорят о понимании, или Verstehen, как технике, имеющей дело с человеческими действиями. Verstehen — это не метод, используемый в общественных науках, а особая форма опыта, в которой обыденное сознание получает знание о социально-культурном мире. Оно не имеет ничего общего с интроспекцией; это результат процессов познания или окультуривания тем же путём, что и повседневный опыт так называемого природного мира. Более того, Verstehen — это, вне всяких сомнений, личное дело наблюдателя, который не может быть проконтролирован посредством опыта других наблюдателей. По крайней мере он поддаётся контролю лишь в той степени, в какой личные чувственные восприятия индивида поддаются контролю любого другого индивида в определённых условиях.

Например, при слушании дела в суде присяжных, где обвиняемый показал «злой умысел» или «намерение» убить человека, то есть мог знать о последствиях своего поступка, и так далее. Здесь мы имеем даже определённый «Устав судопроизводства», заканчивающийся «процедурными правилами» в юридическом смысле и своего рода верификацией полученных данных, которые являются результатами Verstehen Апелляционного суда и так далее. Более того, прогнозы, основанные на Verstehen, пользуются большим успехом в обыденном сознании. То, что должным образом проштампованное и адресованое письмо, опущенное в почтовом ящике в Нью-Йорке, будет получено адресатом в Чикаго, — нечто большее, чем просто счастливая случайность.

Тем не менее как защитники, так и критики Verstehen утверждают, и не без оснований, что Verstehen «субъективно». К сожалению, однако, этот термин употребляется каждой из спорящих сторон в различном смысле. Критики понимания называют его субъективным потому, что, как они полагают, понимание мотивов действий другого человека зависит от личной, неконтролируемой и неверифицируемой интуиции наблюдателя или относится к его личной системе ценностей. А такие социологи, как Макс Вебер, называют Verstehen субъективным потому, что его целью является выяснение того, какое «значение» придаёт субъект своему действию, в противоположность тому значению, которое имеет его действие для его партнёра или для нейтрального наблюдателя. Из этого вытекает знаменитый постулат Макса Вебера о субъективной интерпретации, о котором подробнее будет сказано ниже. Вся дискуссия страдает от неспособности провести чёткое различие между Verstehen, как: 1) формой опыта обыденного познания человеческого поведения; 2) эпистемологической проблемой; 3) специфическим методом общественных наук.

До сих пор мы концентрировали своё внимание на Verstehen как на способе, с помощью которого обыденное сознание находит своё место в социальном мире и налаживает свои взаимоотношения с ним. В то время как эпистемологический вопрос стоит так: «Как возможно такое понимание, или Verstehen?» Используя изречение Канта, сделанное, правда, в другом контексте, скажу, что это «скандал в философии», что до сих пор удовлетворительного решения проблемы нашего познания другого сознания и в связи с этим интерсубъективности нашего опытного исследования как природного, так и социально-культурного мира не было найдено и что на протяжении весьма длительного времени эта проблема вообще ускользала от внимания философов. Но решение этой очень трудной проблемы философской интерпретации связано как раз с тем, что в первую очередь принимается на веру в нашем обыденном сознании и практически решается без каких- либо затруднений в каждом из наших повседневных действий. А так как человек рожден матерью, а не выведен в пробирке, то опыт существования других людей и значение их действий, конечно же, являются первым и наиболее изначальным эмпирическим наблюдением.

С другой стороны, такие разные философы, как Джемс, Бергсон, Дьюи, Гуссерль и Уайтхед, согласны в том, что обыденное знание повседневной жизни является несомненной, но всегда сомнительной предпосылкой, в пределах которой начинается исследование и в пределах которой оно только и может быть доведено до конца. Именно этот Lebenswelt 14, как назвал его Гуссерль, является источником тех научных и даже логических понятий, это социальная среда, в рамках которой, согласно Дьюи, возникают непонятные ситуации, которые в процессе исследования должны быть трансформированы в обоснованные утверждения, а Уайтхед отметил, что цель науки-выработать теорию, которая согласовывалась бы с опытом путём объяснения идеальных объектов, конструируемых здравым смыслом, посредством мыслительных конструкций, или идеальных объектов науки.

Все эти мыслители единодушны в том, что любое знание о мире, как в обыденном сознании, так и в науке, включает в себя мыслительные конструкции, синтез, обобщение, формализацию, идеализацию, специфичные для соответствующего уровня организации мысли. Например, понятие природы, с которым имеют дело естествоиспытатели, является, как показал Гуссерль, идеализированной абстракцией из Lebenswelt, абстракцией, которая, конечно же, с необходимостью включает в себя людей с их личной жизнью и все объекты культуры, которые возникают как таковые в практической человеческой деятельности. Однако именно этот слой Lebenswelt, от которого должны абстрагироваться естествоиспытатели, и есть социальная реальность, которую должны изучать общественные науки.

Такое понимание проливает свет на некоторые методологические проблемы, специфичные для общественных наук. Прежде всего из этого явствует: предположение о том, что строгое проведение принципов формирования понятия и теории, превалирующих в естественных науках, приведёт к надёжному знанию социальной реальности, внутренне противоречиво. Если теория и могла бы быть развита на таких принципах (то есть в форме идеально чистого бихевиоризма, а это, конечно, возможно себе представить), то она ничего не сказала бы о социальной реальности как опыте повседневной жизни людей. Как говорит сам профессор Нагель, она была бы слишком абстрактной, и её понятия, несомненно, имели бы весьма отдалённое отношение к очевидным и характерным особенностям любого общества. С другой стороны, теория, направленная на объяснение социальной реальности, должна развивать особые, незнакомые естественным наукам схемы для того, чтобы согласовываться с повседневной практикой социального мира. Это то, чем в действительности занимаются все науки о человеке — экономика, социология, юридические науки, лингвистика, культурная антропология и другие.

Такое положение дел базируется на том факте, что в структуре идеальных объектов, или мыслительных конструкций, сформированных общественными науками, и идеальных объектов, сформированных естественными науками, имеется существенное различие. Именно естествоиспытатель и никто другой призван в соответствии с процедурными правилами своей науки определить сферу наблюдения, а также факты, данные и события, имеющие отношение к его проблеме или непосредственной исследовательской задаче. Причём эти факты и события не выбраны заранее, а сфера наблюдения не является заранее интерпретированной.

Мир природы в том виде, как он исследуется естествоиспытателем, ничего не «значит» для молекул, атомов и электронов. Но сфера наблюдения обществоведа — социальная реальность — имеет специфическое значение и конкретную структуру для людей, живущих, действующих и думающих в её пределах. Серией конструкций обыденного сознания они заранее выбирают и интерпретируют этот мир, который они воспринимают как реальность их повседневной жизни. Это и есть те идеальные объекты, которые определяют их поведение, мотивируя его. Идеальные объекты, сконструированные обществоведом для познания этой социальной реальности, должны извлекаться из идеальных объектов, сконструированных обыденным сознанием людей, живущих своей повседневной жизнью в своём социальном мире. Таким образом, теоретические конструкции естественных наук, если можно так выразиться, являются конструкциями второй степени, то есть конструкциями конструкций, созданных действующими лицами на социальной сцене, чьё поведение обществовед должен наблюдать и объяснять в соответствии с принципами своей науки.

Таким образом, исследование основных принципов, в соответствии с которыми человек в повседневной жизни анализирует свой опыт и, в частности, опыт социального мира, является первостепенной задачей методологии общественных наук. Здесь не место останавливаться на процедурах феноменологического анализа так называемой естественной установки, посредством которой это может быть сделано. Мы вкратце упомянем лишь некоторые проблемы, имеющие отношение к этому вопросу.

Мир, как было показано Гуссерлем, с самого начала воспринимается как форма повседневности, в донаучном мышлении повседневной жизни он воспринимается в форме типичности. Уникальные объекты и события, данные нам в уникальном аспекте, являются уникальными в пределах горизонта типичной осведомлённости, или предварительного знакомства. Существуют горы, деревья, животные, собаки, в частности ирландские сеттеры, и среди них мой ирландский сеттер Ровер. Я могу рассматривать Ровера как уникального индивида, моего незаменимого друга и товарища, или же как типичный случай «ирландского сеттера», «собаки», «млекопитающего», «животного», «организма» или «объекта внешнего мира». Исходя из этого можно показать, что свойства и качества данного объекта или явления — будь то индивидуально-уникальное или типичное явление — зависят от моего актуального интереса и системы сложно переплетённых уместностей, от моей практической или теоретической «насущной проблемы». Эта «насущная проблема» в свою очередь возникает из обстоятельств, с которыми я сталкиваюсь ежеминутно, в каждый момент моей повседневной жизни и которые я решил назвать моей биографически определённой ситуацией. Таким образом, типизация зависит от моей «насущной проблемы», для определения и решения которой этот тип был образован.

Далее можно показать, что по крайней мере один аспект биографически и ситуационно определённых систем интересов и уместностей субъективно переживается в обыденном сознании повседневной жизни как система мотивов действия, выбора, который надо сделать, намерений, которые надо осуществить, целей, которые должны быть достигнуты. Именно это понимание действующим лицом зависимости мотивов и целей его действий от его биографически определённой ситуации имеет в виду обществовед, когда говорит о субъективном значении, которое действующее лицо приписывает своему действию или с которым оно его связывает. Это означает, что, строго говоря, действующий человек, и только он один, знает, что он делает, почему он это делает, а также где и когда его действие начинается и заканчивается.

Но мир повседневной жизни с самого начала является также и социально-культурным миром, где я связан многочисленными связями с другими людьми, которые либо близко знакомы мне, либо вовсе со мной незнакомы. В определённой степени, достаточной для многих практических целей, я понимаю их поведение, если понимаю их мотивы, цели, предпочтения и планы, возникающие в их биографически определённых ситуациях. Однако только в особых ситуациях, и к тому же лишь частично, могу я воспринять мотивы других людей, их цели и так далее, короче, те субъективные значения, которые они придают своим действиям в их уникальности. Я могу, однако, воспринять их в их типичности. Для этого я конструирую модели типичных мотивов и целей действующих лиц, даже их личных позиций, частным случаем которых как раз и является их актуальный поступок. Эти типические модели поведения других людей становятся в свою очередь мотивами моих собственных действий, и это ведёт к феномену самотипизации, хорошо известному обществоведам под всевозможными наименованиями.

Здесь я показываю происхождение в обыденном сознании повседневной жизни так называемых конструктивных, или идеальных типов, понятие, которое в качестве инструмента общественных наук было проанализировано профессором Гемпелем в такой отчётливой форме. Но по крайней мере на уровне здравого смысла конструирование этих типов не включает в себя ни интуицию, ни теорию, если мы понимаем эти термины в значении гемпелевской формулировки. Как мы увидим, существуют также и другие виды идеальных, или конструктивных, типов, образованные обществоведами, которые имеют совершенно другую структуру и действительно включают в себя теорию. Но Гемпель не провёл различия между этими двумя разновидностями идеальных типов.

Далее, мы вынуждены утверждать, что обыденное знание повседневной жизни с самого начала социализировано во многих отношениях.

Во-первых, оно структурно социализировано, так как основано на фундаментальной идеализации, что если я поменяюсь местами с другим человеком, то буду воспринимать ту же самую часть мира, по существу, в той же перспективе, что и он; наши специфические биографические обстоятельства становятся для всех практических целей иррелевантными.

Во-вторых, оно генетически социализировано, потому что большая часть нашего знания (как его содержание, так и особые формы типизации, в которые оно организовано) имеет социальное происхождение и дана в социально санкционированных терминах.

В-третьих, оно социализировано в смысле социальной классификации знания. Каждый индивид, познающий только часть мира, и общее знание той же самой части мира различаются по степени ясности, отчётливости, осведомлённости или просто веры.

Эти принципы социализации обыденного знания, и в частности социальной классификации знания, объясняют по крайней мере частично, что обществовед имеет в виду, говоря о структурно-функциональном подходе к изучению человеческого поведения. Концепция функционализма — по крайней мере в современных общественных науках — происходит не из биологической теории функционирования организма, как считает Нагель. Она относится к социально классифицированным конструкциям моделей типичных мотивов, целей, личностных позиций, которые инвариантны и, следовательно, интерпретируются как функции структуры самой социальной системы. Большинство этих взаимосвязанных моделей поведения стандартизированы и институционализированы, то есть их типичность социально оправдана законом, фольклором, правами и обычаями, и большинство из них используется в обыденном и научном мышлении в качестве схем интерпретации человеческого поведения.

Вот очень приблизительный очерк некоторых главных особенностей конструкций, включённых в повседневный опыт обыденного сознания интерсубъективного мира, который называется Verstehen. Как было сказано выше, они представляют собой конструкции первого уровня, на которых должны надстраиваться конструкции второго уровня, конструкции общественных наук. Но здесь-то и возникает главная проблема. С одной стороны, как было показано, конструкции первого уровня, конструкции здравого смысла, относятся к субъективным элементам, то есть Verstehen действий действующего лица с его точки зрения. Следовательно, если общественные науки действительно направлены на объяснение социальной реальности, то научные конструкции второго уровня также должны включать в себя ссылку на субъективное значащее действие, то есть на значение, которое действие имеет для действующего.

Я думаю, это и есть то, что Макс Вебер подразумевал под своим знаменитым постулатом о субъективной интерпретации, которая до сих пор действительно наблюдалась в теоретической конструкции всех общественных наук. Постулат о субъективной интерпретации должен быть понят в том смысле, что все научные объяснения социального мира могут и в определённом смысле должны ссылаться на субъективное значение действий людей, из которых берёт начало социальная реальность.

С другой стороны, я соглашался с утверждением профессора Нагеля, что общественные науки, как и все эмпирические науки, должны быть объективными в том смысле, что их утверждения подлежат контролируемой верификации, и не должны ссылаться на личный неконтролируемый опыт.

Как возможно примирить эти противоречивые на первый взгляд принципы? Действительно, самый серьёзный вопрос, на который методология общественных наук должна дать ответ, состоит в следующем: как возможно сформировать объективные понятия и объективно верифицируемую теорию субъективно значащих структур? Основной тезис, что понятия, формируемые общественной наукой, являются конструкциями конструкций, образованных в обыденном сознании действующих на социальной сцене людей, имеет своё объяснение. Научные конструкции второго уровня, построенные в соответствии с процедурными правилами, действительными для всех эмпирических наук, являются объективными, идеально-типическими конструкциями и как таковые — конструкциями другого рода по сравнению с конструкциями первого уровня — конструкциями обыденного сознания, над которыми они должны надстраиваться. Эти теоретические системы содержат в себе общие гипотезы, которые могут быть подвержены испытанию в смысле определения профессора Гемпеля. Эта схема использовалась обществоведами, имеющими дело с теорией, задолго до того, как это понятие было сформулировано Максом Вебером и развито его школой.

Прежде чем описать некоторые характерные черты этих научных конструкций, рассмотрим вкратце особое отношение обществоведа-теоретика к социальному миру в противоположность действующему лицу на социальной сцене. Учёный-теоретик — как учёный, а не как человек (которым он, конечно же, тоже является) — не включён в наблюдаемую ситуацию, которая представляет для него не столько практический, сколько познавательный интерес. Система уместностей, определяющих обыденную интерпретацию в повседневной жизни, возникает в биографической ситуации наблюдателя.

Решив стать учёным, обществовед заменил свою личную биографическую ситуацию тем, что вслед за Феликсом Кауфманом я назову научной ситуацией. Проблемы, которые перед ним стоят, не должны иметь никакого значения для человека в мире и наоборот. Любая научная проблема определена фактически существующим положением дел в соответствующей науке, и её решение должно быть достигнуто в соответствии с процедурными правилами этой науки, которые, помимо всего прочего, гарантируют контроль и верификацию выдвинутого решения. Научная проблема, будучи поставленной однажды, одна определяет, что для учёного будет уместно и какую понятийную структуру ему следует использовать. Это и ничто иное, как мне кажется, имел в виду Макс Вебер, когда постулировал объективность социальных наук, их независимость от ценностных моделей, которые определяют или должны определять поведение действующих лиц на социальной сцене.

Как поступает обществовед? Он наблюдает определённые факты и события социальной реальности, относящиеся к человеческому поведению, и конструирует типические модели поведения или образа действий, которые он наблюдал. Вслед за этим он упорядочивает эти типические модели поведения некого идеального действующего лица (или действующих лиц), которые, как он себе представляет, наделены сознанием. Однако это сознание ограничено таким образом, что не содержит в себе ничего, кроме элементов, относящихся к представлению моделей наблюдаемого образа действий. Таким образом, он приписывает этому воображаемому сознанию ряд типичных идей, намерений, целей, которые принимаются инвариантными в предполагаемом сознании воображаемой модели поведения. Этот гомункулус, или марионетка, взаимосвязан в предполагаемых моделях интеракции с другими гомункулусами, или марионетками, сконструированными подобным же образом.

Среди этих гомункулусов, которыми обществовед заселяет свою модель социального мира повседневной жизни, мотивы, цели, роли — вообще, системы зависимостей — распределены так же, как научные проблемы, требующие проверки. Однако, и это самое важное, эти конструкции, вне всяких сомнений, не являются произвольными. Они требуют логической последовательности и адекватности. Последнее означает, что каждое понятие в подобной научной модели человеческого действия должно быть сконструировано таким образом, что человеческое действие, осуществлённое в реальном мире индивидуальным действующим лицом и обозначенное типической конструкцией, было бы понятно как самому действующему лицу, так и другому человеку в терминах обыденного сознания повседневной жизни. Выполнение требования логической последовательности гарантирует объективную действительность идеальных объектов, сконструированных обществоведом, выполнение требования адекватности гарантирует их совместимость с конструкциями повседневной жизни.

Далее, обстоятельства, при которых работает такая модель, могут меняться, то есть как изменившаяся может восприниматься ситуация, с которой марионетки должны встретиться, но не набор мотивов и целей, составляющих единственное содержание их сознания. Я могу, например, сконструировать модель производителя, действующего в условиях свободной конкуренции, и модель производителя, действующего при картельных ограничениях, а потом сравнить выпуск одного и того же товара одной и той же фирмой в двух моделях 15. Таким образом, возможно предсказать, как такая марионетка или система марионеток поведёт себя в определённых обстоятельствах, и обнаружить определённые «детерминированные отношения между рядом переменных, в терминах которых … эмпирически установленные регулярности могут быть объяснены». Однако это и есть определение теории, которое даёт профессор Нагель. Легко заметить, что каждый шаг в конструировании и использовании научных моделей может быть верифицирован путём эмпирического наблюдения при условии, что мы не ограничиваем это понятие чувственным восприятием объектов и явлений внешнего мира, а включаем в него опытную форму, посредством которой обыденное сознание в повседневной жизни понимает человеческие действия и их результаты с точки зрения основных мотивов и целей.

В заключение можно сделать два кратких замечания.

Во-первых, ключевым понятием базисной философской позиции натурализма является так называемый принцип непрерывности, хотя остаётся под вопросом, означает ли этот принцип непрерывность существования, или анализа, или умственного критерия проверки, при котором работают модели. Мне кажется, что этот принцип непрерывности в любой из этих различных интерпретаций соответствует охарактеризованной схеме общественных наук, которая устанавливает непрерывность даже между практикой повседневной жизни и концептуализацией общественных наук.

Во-вторых, несколько слов о проблеме методологического единства эмпирических наук. Мне кажется, что обществовед может согласиться с утверждением, что принцип различия между общественными и естественными науками не следует искать в различной логической закономерности, управляющей каждой из этих отраслей знания. Но это не означает признания того, что общественные науки должны отказаться от специфических схем, которые они используют для изучения социальной реальности, ради идеального единства методов, на котором основано совершенно недопустимое, утверждение, что только методы, используемые естественными науками, и в частности физикой, являются единственно научными. Насколько мне известно, представителями движения за «единство науки» до сих пор не было сделано ни одной серьёзной попытки решить или хотя бы поставить вопрос о том, не являются ли методологические проблемы естественных наук в их сегодняшнем состоянии лишь частным случаем более общей, до сих пор не изученной проблемы, как вообще возможно научное знание и каковы его логические и методологические предпосылки.

Лично я убеждён, что феноменологическая философия подготовила почву для такого исследования. Его результат покажет, что специфические методологические схемы, созданные обществоведами для более глубокого познания социальной реальности, являются более подходящими для открытия общих принципов, присущих всему человеческому знанию, чем аналогичные схемы, разработанные в рамках естественных наук.

Приме­чания:
  1. Абсолютно. — Прим. перев.
  2. Особенно его Methodology of the Social Sciences.
  3. Ibid. P. 189–209. P. 210–230.
  4. Ibid. P. 210–230.
  5. Ibid. Р. 202.
  6. Ibid. Р. 192.
  7. Ibid. Р. 206.
  8. Ibid. Р. 201–203.
  9. Ibid. Р. 199.
  10. Ор. cit. Р. 126.
  11. Mind, Self and Society.
  12. Weber М. The Theory of Social and Economic Organization. P. 88.
  13. Thomas W. I. Social Behaviour and Personality. P. 81.
  14. Жизненный мир. — Прим. перев.
  15. Machlur F. The Economics of Seller’s Competition. P. 9 f.
Источник: Шютц, Альфред. Формирование понятия и теории в общественных науках // Американская социологическая мысль: тексты. — М., 1994. // Электронная публикация: Центр гуманитарных технологий. — 09.02.2008. URL: https://gtmarket.ru/laboratory/expertize/5394
Публикации по теме
Новые статьи
Популярные статьи