Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Владимир Юлов. Мышление в контексте сознания. Часть II. Тело, психика и мышление. Глава 8. Интеллектуальное структурирование и психические способности

Может ли интеллект включать в себя кроме знаний ещё что-то нерациональное?

По теме интеллекта существует огромный массив литературы, который непрерывно растёт. Множество концепций широким веером распределяется по степени типичности/оригинальности. Можно выделить такие признаки интеллекта, которые признаются большинством авторов:

  • все содержание интеллекта образуют знания
  • его процессуальность представлена рациональными актами;
  • работа интеллекта сопряжена с феноменами памяти и внимания;
  • наивысшая активность интеллекта выражена мышлением.

Мы согласны с этими чертами и особо подчёркиваем значимость первого признака, которая определяет стратегию исследовательского подхода.

Некоторые отечественные и зарубежные авторы трактуют содержание интеллекта весьма расширительно, кроме знаний они включают в его состав чувства и эмоции (С. Л. Рубинштейн, Ф. Т. Михайлов, Ю. М. Шилков и другие). Отсюда возникают кентаврообразные конструкты типа: «аффективный интеллект», «эмоциональное мышление» и тому подобное. Последнее образование примечательно, ибо самое большое число «кентавров» собралось на территории мышления. Нам представляется, что главной причиной здесь выступает недостаточный уровень анализа и абстрагирования.

Все согласны с тем, что сознание является сложнейшим целостным феноменом, в котором сплетены многие разнокачественные процессы. Но чтобы разобраться в таком клубке, нужно провести должные расчленяющие и изолирующие процедуры, и затем выделить в сознании как гобелене отдельные нити. И вот здесь мнения расходятся. Мы полагаем, что при всей специфике предмета главным требованием анализа остаётся доведение его расчленяющего действия до предельного упора. Если в результате остаются двойственные образования, то это означает, что требование оказалось невыполненным до конца. Конструкты типа «аффективного интеллекта» имеют право на существование, если предварительно даны отдельные и абстрактные характеристики аффективности и интеллекта. Только из одномерных понятий, отражающих качественную специфику разнородных уровней (областей) сознания, можно сконструировать двумерные и даже трёхмерные концепты. Такие теоретические продукты дают картины сложных и интегральных образований, где можно проследить взаимные связи.

При недостаточном абстрагировании исследователя подстерегает главная опасность — нарушение содержательных границ. У представителей «недизъюнктивного анализа» оно реализуется путём связей включения одного в другое. Так, если С. Л. Рубинштейн внёс эмоции в состав мышления, то у Ю. М. Шилкова эмоции, сохранив чувственные переживания, разрослись за счёт рационально-когнитивных актов. В «эмоциональном мышлении» интегральной основой выступает не ratio, а emotio 235. Обратную инверсию демонстрирует Ф. Т. Михайлов, внося аффекты в интеллект. Этой линии придерживается и У. Эко, полагая, что средства эмоционального воздействия не должны выноситься за рамки знаковых систем, ибо одной из функций знака является вызывание эмоций 236.

Являясь чувственными образованиями, эмоции входят в состав сознания, но пребывают вне интеллекта

Когда М. Хайдеггер заявлял, что характеризовать мышление только с точки зрения логики, значит, судить о рыбе, выброшенной на сушу 237, мы с его пафосом и иронией полностью согласны. Радикальный рационализм, игнорирующий роль «сердца», чувств, явно искажает место и роль интеллекта. Никто не спорит о том, что последний вписан в сложный контекст психического. Вопрос заключается в другом — какова связь рационального и нерационального? Переформулируем это в образах Хайдеггера: входит ли «вода» в «рыбу» или «рыба» плавает в «воде». Мы уверены, что немецкий мыслитель отдал бы предпочтение последнему варианту.

Человек обязан учиться на ошибках, особенно на тех, которые совершены великими мыслителями. В своём cogito Р. Декарт объединил все познавательные и некоторые жизненные способности субъекта. И, как полагает Ж. Делёз, такое богатство исходной категории помешало ему чётко отрефлектировать модусы мышления. Нечто подобное случилось и с В. Дильтеем, который взял за основу понятие «переживания». Поток жизни здесь перешёл границы когнитивных, эмоциональных и волевых функций. Казалось бы, душевная структура самости обрела полное выражение. Но, как утверждает Ф. Роди, дильтеевское основное понятие стало явно проблематичным в контексте современных представлений 238.

Нам представляется, что гегелевский принцип исходного абстрагирования и восхождения от абстрактного к конкретному не имеет альтернатив применительно к сознанию. Отделение интеллекта от аффективной и ментальной форм психики вполне оправдано их качественными различиями. Обратимся к аргументам авторитетного последователя идей К. Юнга — Нойманна. Он полагает, что уже древние мудрецы довольно точно угадали соотношение основных человеческих способностей. Если инстинкты связаны с телом, а страсти и аффекты — с сердцем, то разум сопряжен с головой 239. На языке современной психологии это означает, что аффекты и эмоции представляют самые нижние уровни психики, примыкающие к телу с его инстинктами. Вот почему эмоции, замыкающиеся на область бессознательного, часто мешают развитию мышления, что вынуждает индивида истощать свой запас эмоциональности 240.

Связь интеллекта с любым видом чувственности не может быть внутренней, предполагающей отношение включения, а может быть только внешней, реализуемой отношением дополнительности. Об этом уже шла речь, когда выявлялась специфика ментальной психики. Так, эмоции могут инспирировать и сопровождать когнитивные процессы, знаковые впечатления входят в композиционные соотношения с рациональными значениями. Однако здесь нет отношения имманентного включения, а существует связь соотнесения одного с другим, где одно и другое сохраняет себя как одно целое. Такая дополнительность позволяет без смысловых деформаций рассмотреть активность интеллекта.

Жизненная форма как бытийственное условие активного существования интеллекта

Сам по себе интеллект явно не самодостаточен, его необходимым основанием выступает телесно-чувственная жизнь. Эта витальная стихия в своих относительно-простых видах самодеятельна, но её сложные виды требуют информационного обеспечения. Потребность в когнитивной информации и удовлетворяет интеллект. Истоки его зарождения тянутся в эволюционные глубины жизни и у человека он достигает высокого уровня развития. Интеллект занимает место своеобразной надстройки над психобиотической системой индивида. Эта связь далека от механического соотношения, подобного связи элементов здания, ибо речь идёт о сложнейших актах возникновения и развития знаний, обусловленных иерархией соматических и психических процессов.

Здесь можно обратиться к введённому М. К. Мамардашвили различению жизненной формы бытия и акта ума. Если оперировать понятиями и мыслить идеальными предметами, то требуется особое бытийственное состояние, в котором все это можно делать. Голым усилием мысли невозможно воспринимать, учиться, понимать; для всего этого надо сначала быть. Речь идёт об особой личностной культуре, которая своими усилиями может противостоять естественным процессам энтропийного рассеяния. Индивид способен собрать свои жизненные силы и только этим концентрированным существованием он обеспечивает готовность познания и его актуализацию. Такое бытие есть обязательное условие знания 241. И хотя данная форма все решает фактом своего существования и действия, нельзя актом ума стать на её место. Связь сцепления такова, что жизненная форма обеспечивает лишь бытийственные условия для возможной активности интеллекта, но уже реализация этих потенций определяется самим умом 242.

На небытийственный характер умственных процессов обратил своё внимание К. Юнг. Если человек владеет своими мыслями, то это нормальное состояние. Между самостью и знаниями здесь существует явная дистанция, которая позволяет Я осуществлять внешний контроль работы интеллекта: начинать акт думания тогда, когда это надо и прекращать его, руководствуясь жизненной целесообразностью. Патологическое состояние начинается тогда, когда уже мысли владеют индивидом: его преследуют навязчивые идеи, он живёт в плену фантазии. Это означает, что дистанция между интеллектом и психологическим бытием исчезла, умственные акты вошли в самость и, обретя бытийственную силу, стали распоряжаться жизненными поступками. Здесь контроль над разумом уже потерян, невротик не может произвольно включить действие своих познавательных способностей 243.

Психические расстройства и практика их лечения ещё раз подтверждают ошибочность стратегии «включения» интеллекта в психику или психики в мышление. Нормой является чёткая демаркация между психикой как бытийственной самостью индивида и её интеллектуальными средствами. Дистанция между «душой» и разумом выступает залогом психического здоровья, которое предполагает свободный контроль над активностью интеллекта со стороны Я (самости, психики, «души»).

Если сенсорные впечатления непосредственно связаны с интеллектом, то оставшиеся формы ментальной психики образуют бытийственное ядро личности

И всё же интеллект не может обойтись без тесной и непосредственной связи с некоторыми элементами ментальной психики. Речь идёт о сенсорно-чувственных впечатлениях, которые обеспечивают знаковую функцию. Чтобы исполнять данную роль, эти единицы чувственности не должны быть отделены от содержания интеллекта границей бытийственной психики. Такому условию как раз и удовлетворяют сенсорные впечатления, ибо они возникают и существуют за пределами онтической самости. Их источником выступает внешняя реальность; воздействуя на рецепторы тела, она порождает стимульные раздражения, которые затем преобразуются в чувственные модальности цвета, звука и тому подобное. Впечатления существуют актуально, время их жизни определяется ситуацией внешнего стимулирования. Вот почему «чувственные данные» занимают самый периферийный уровень ментальной психики, отделённый дистанцией от остальной чувственности, представляющей внутреннюю жизнь самого индивида.

Такая раздвоенность ментальной психики позволяет ей одновременно выполнять две функции. С одной стороны, через веру/сомнение и эмоции она связывает интеллект с психическим ядром личности. Это позволяет контролировать работу ума, направляя её на обслуживание потребностей. С другой стороны, ментальность выступает тем чувственным экраном, на котором не только запечатлеваются следы внешней реальности, но и воспроизводятся все виды невербального и вербального языка. Единицы интеллекта получают здесь возможность обрести чувственно-осязаемую форму.

Творческие возможности сенсорного культурного пространства неисчерпаемы, ибо его элементы наделяются значениями со стороны интеллекта

М. А. Холодная отмечает мировую тенденцию введения разных видов «пространства отражения». Здесь фигурируют: «сенсорное пространство», «ментальное пространство», «семантическое пространство», «знаниевое пространство» и тому подобное. При этом кроме первого все остальные выражают способы организации знаний 244.

Хотелось бы обратить внимание на исходное и базисное положение «сенсорного пространства». Его единицами являются сенсорные впечатления, прошедшие путь становления и развития социального языка. Унаследовав от животного мира язык биотических сигналов, древние люди изобрели общественные знаки, ядром которых стало слово (речь). Как полагал Э. Кассирер, возник посредник между системами рецепторов и эффекторов, позволивший человеку задерживать свои ответы на вызовы внешней реальности. Если язык животных полностью интегрирован в работу органов чувств, ориентированных вовне, то социальный язык дал возможность конституироваться внутренней жизни, то есть сознанию. Сохранив выразительную и сигнальную роли, новые знаки породили дескриптивную функцию, когда возможную ситуацию можно описывать без привлечения актуальных стимульных впечатлений извне. Такая репрезентация выключает органы чувств из внешней деятельности и превращает их в экран, который рассматривается изнутри 245. Если у животных чувственность работает только как прозрачное стекло, через которое видна внешняя среда, то ментальная чувственность человека действует гибче, демонстрируя возможности двух режимов — «прозрачного» и «непрозрачного». В последнем случае вербальные и невербальные знаки, подобно амальгаме зеркала блокируют хаотический поток внешних стимулов, позволяя представлять искусственные «предметы»: рисунки, тексты, чертежи и тому подобное.

Необходимость функционирования ментальной психики в режиме непрозрачного экрана была обусловлена культурной стратегией человека. Становление культуры строится на познании возможностей, скрытых в закономерных глубинах природы, и на соответствующих реализациях. Для такого творчества стимульные воздействия непосредственной среды чаще всего выступают помехой. Вот почему у сенсорной чувственности стала доминировать двойная роль: а) перекрывать поток извне и б) представлять внутреннее пространство для создания разнообразных знаков. Последняя функция в силу своей позитивности сложна и реализуется в совместной связи ментальной психики и интеллекта.

Семиотика доказала, что любой знак возможен лишь на основе некоторого материального предмета. Если последний попадает в зону действия нашей чувственности, то лишь тогда реализуется знаковая функция. В качестве материального носителя знаков выступает многообразие произведений культуры, начиная с бытовых предметов и заканчивая шедеврами искусства. Здесь открывает перспективу понимания мысль М. К. Мамардашвили о взаимосвязи внешнего и внутреннего пространства. Любой предмет культуры представляет собой единицу внешнего пространства, ибо в нём сосуществуют характеристики физического и социального пространства. Если взять лист бумаги, то он имеет все размерности протяжённости и, являясь продуктом особого производства, обладает потребительскими качествами товара. Я касаюсь его руками и для меня он становится чувственным знаком, несущим для интеллекта то простое значение, что имеется бумажный лист, таящий в себе ряд деловых возможностей (написать, нарисовать, скомкать, сделать «птичку» и тому подобное). Но вот я начертил на нём треугольник, увиденный рисунок стал чувственный знаком и с ним сопряжено уже относительно сложное значение, которое фиксирует мой интеллект, прошедший курс школьной геометрии.

Уже этот нехитрый пример показывает сцепление внешнего и внутреннего пространства. Если мы вступаем в чувственный контакт с материальным телом, то в ментальной психике оно оборачивается впечатлениями, с которыми уже может действовать интеллект. Сенсорные модальности становятся репрезентациями, переводящими внешний объект во внутренний план сознания. С этим внутренним предметом имеет дело разум, он превращает его в знаковую конструкцию, наделяя её рациональным значением. Пространство чувственного экрана таит в себе бесконечный спектр возможных предметов, на это уже намекает творчество на листке бумаги. А если мы имеем дело с более сложной техникой типа кино, телевидения, компьютера и тому подобным? Современные виды социального языка открывают захватывающие перспективы и в основе всего лежит эффект чувственного представления (репрезентации).

Сенсорное пространство выступает посредником между внешней реальностью и интеллектом. При этом действительность здесь фигурирует не только единичными фактами-событиями, а, главным образом, теми возможными связями, которые разрешены объективными законами. Вся человеческая культура ориентирована на открытие таких потенций. Вот почему конституирование языковых форм является совместным творчеством ментальной психики и интеллекта. Сенсорное пространство всегда предполагает сопряжение с определёнными знаниями, ибо полноценная информация образуется сочетаниями чувственных знаков и интеллектуальных значений. Такой союз стал очевиден задолго до современной семиотики. О нём писали Платон и Аристотель, указывали средневековые мыслители, находя аргументы в философской теории познания. Психологический ракурс попытался определить Ф. Брентано. Он признал, что всякий психический акт сопровождается соответствующим ему актом сознания. Обязательным признаком первого является то, что он чувственно представляет внешний предмет и вызывает эмоции удовольствия/неудовольствия. Акт же сознания реализует познание и несёт в себе знание предмета. Между актом психической репрезентации и познавательным актом устанавливается связь сопровождения 246.

Соотношению между чувственными данными и актами сознания уделил особое внимание Э. Гуссерль. К ясным выводам, по его мнению, можно прийти только в ходе феноменологических процедур. После того, как мы «вынесем внешний мир за скобки» внимания и перенесём его фокус на чистую деятельность сознания, мы поймём, что поток переживаний, инициированный извне, сам по себе представляет сырой и предварительный материал. На него направляется особая активность сознания, мы поймём, что поток переживаний, инициированный извне, сам по себе представляет сырой и предварительный материал. На него направляется особая активность сознания («ноэза»), в ходе которой переживания «наделяются смыслом» и конституируются во внутренний предмет («ноэму»). Многообразие ноэм даёт спектр различных ментальных представлений или внутренних объектов в форме ощущений и восприятий 247. С этими предметами в дальнейшем имеет дело уже мышление. Сравнение позиций Ф. Брентано и Гуссерля сразу указывает на их существенное различие. Если у первого в связи чувственности и интеллекта фигурирует пассивное «сопровождение», то у второго акцент сделан на активности разума, который наделяет переживания смыслом. Эта кантианская в сути стратегия господствует в современных теориях сознания.

Роли ментальной психики и интеллекта неравноценны. Если участие последнего активно, то первая исполняет функцию пассивной и претерпевающей инстанции. Сенсорные впечатления изначально выступают сырьевым материалом, который организуется под воздействием когнитивных образований. И в дальнейшем, когда уже образовались продукты, сочетающие чувственность и знания, они становятся предметом для новых изменений со стороны ещё более мощных средств разума. То, что ментальная психика в основном остаётся областью разнообразных внутренних предметов, тем чувственным экраном, на котором меняются объекты приложения интеллектуальных орудий, делает её ключевым пространством сознания. Хотя двойственность книжного текста или чертежа как интеллектуального пространства очевидна, собственно пространством остаётся чувственное поле ментальной психики. Именно в местах его модальностей тянутся цепочки букв (или иероглифов), выстраиваются графические фигуры, проецируются разнообразные образы. В творении всего этого многообразия изначально участвует интеллект, но лишь через чувственные знаки он может явить свою телесность и обозначить ходы мысли.

В последнее время в моде термин «виртуальная реальность». Нам представляется, что речь идёт о традиционном в сути языковом феномене, связанным с ментальным пространством. Уже в истоках становления культуры чувственно-когнитивные образования стали выстраивать между объективной реальностью и человеком искусственный мир артефактов. Образы собственных душ, души предков, духи природных стихий — вот первые компоненты виртуальной реальности (ВР). Если Архимед начертил на песке геометро-физический чертеж и думает над ним, значит, появилась ВР научного знания. Компьютерная графика и синхронизированные компенсаторные стимуляторы стали лишь новыми техническими средствами развития традиционной для человека ВР. Она задана чувственной природой языка — к любому чувственному знаку обязательно приклеивается какая-то единица интеллекта (эффект агглютинации ментального и когнитивного). Другое дело, что на экран ментальной психики всё больше и больше попадает артефактов и сокращается объём впечатлений, даваемых естественной природой. Найти оптимальный баланс виртуального и естественного в сенсорном опыте — задача современной и будущей цивилизации.

Если аффекты и эмоции дают состояния психики, то интеллект в союзе с сенсорной ментальностью производит акты

Выяснилось, что по отношению к предмету сенсорного пространства интеллект проявляет активность. Каков же способ активности? В самом общем плане авторы здесь указывают на типичные характеристики деятельности: динамичность, процессуальность, функциональность и тому подобное. К этому списку нам хотелось бы добавить такую черту как наличие отдельных актов. Данная особенность поможет начать различение активности ума и активности психики.

Некоторое вхождение в оппозицию состояния и акта можно найти у Дж. Сёрля. Вера, надежда, страх, желание — все это не акты, а состояния. Акты — это то, что делается 248. Такое различие нам кажется весьма перспективным при соответствующем истолковании. Примеры, указанные Сёрлем, дают основание отнести их, за исключением веры, к области аффективной психики. Её состояния бытийственны, они охватывают все личностное ядро сознания и слабо поддаются контролю. Другое дело — акты интеллекта, когнитивный разум находится на периферии самости и подчиняется её внешнему контролю. Если психические состояния отличаются диффузной целостностью, где невозможны какие-то обособленные структуры, то умственные акты строятся на различных видах дискретности. Они длятся определённые интервалы времени, имея фиксированные границы, и локализуются в определённых регионах сенсорного пространства. Если в чувственном (аффективном) состоянии индивид преимущественно пребывает бессознательно, то многие моменты акта разума осознаются. Он начинается с целевого намерения и заканчивается фиксацией результата. Все это возможно, потому что содержанием интеллекта выступают знания или многообразие вполне определённых единиц познавательной информации. Если любая когниция несёт конечную порцию сведений и воплощена в фиксированные знаки, то это значит, что она ранее стала продуктом когнитивного акта и может стать компонентом новой акции интеллекта.

Итак, аффективная психика демонстрирует состояния, а интеллект — акты. А что же с ментальной психикой? Её ролевое участие раздваивается. Эмоции и вера/сомнение выступают верхними пластами бытийной чувственности, они возникают и существуют в качестве особых состояний личности. Действительно, невозможно локализовать пребывание в вере, но можно указать на определённое верование. Последнее является уже продуктом интеллектуального акта. Что же касается сенсорных впечатлений, то они уже участвуют в делах разума. Эта ментальная чувственность образует сенсорное пространство и в качестве разнообразных знаковых конструкций выполняет языковые функции.

Почему древние мудрецы рекомендовали мыслителям учиться управлять собой и, прежде всего, обуздывать свои страсти?

Великие философы древности полагали, что для познавательного мышления, ищущего истину, требуется спокойствие души. Так, по мнению Лао-цзы, чтобы Дао, хотя бы частично, вошло в познающее сердце, в нём должно установиться состояние «луна-в-воде». Представители греческой школы стоиков учили формированию «невозмутимой души», где нет сильных эмоций, и господствует равновесие чувств. Некоторые современные психологи полностью отрицают такую установку из-за её надуманности. Так, Ф. Перлз, П. Гудмен и Р. Хефферлин считают роль эмоционального опыта однозначно положительной. Эмоции являются необходимыми регуляторами энергии в жизненном поле «организм/среда» и носителями ценностной заинтересованности. Поэтому установка «владеть собой» антижизненна 249.

У древних и современных авторов речь идёт о принципиально разных ситуациях, последние обсуждают современные ситуации практически живущего человека, который формирует умственные гештальты для того, чтобы реализовать их в своём поведении. И здесь Перлз с коллегами прав в том плане, что в таком положении нужно не усмирять эмоции, а возбуждать их для того, чтобы мобилизовать всю энергию организма на претворение гештальта в эффективные поступки. Совершенно другое положение человека имели в виду древние философы. У них предполагается мыслитель, который отрешается от практической жизни, чтобы исполнить сложный интеллектуальный акт и получить самоценное знание («гештальт»). Здесь сильные эмоции могут стать помехой познанию.

Если брать типичную мыслительную ситуацию, то между психическим состоянием и актом ума возможны три общих соотношения:

  1. Состояние препятствует акту.
  2. Состояние нейтрально к акту.
  3. Состояние способствует акту.

Если две первые ситуации отрицательны для интеллектуальной деятельности, то последняя является оптимальной. Каковы же основные условия оптимума? Сложные умственные занятия требуют мобилизации всех сил личности, на достижение некоторой цели должны объединиться все уровни жизни: тело, аффективные потоки, ментальные состояния и интеллект. Если хотя бы один слой этой пирамиды выпадает, акт разума теряет всю необходимую опору. Допустим, у инженера — конструктора, работающего над сложным проектом, случился острый приступ радикулита, он не может сидеть за столом, но может волевым усилием организовать акты думания над проектом в кровати. Но, если соматические сбои мыслитель может компенсировать волевым фактором, он, как правило, бессилен перед натиском стрессовых страстей.

Аффективная психика непосредственно связана с телом и способна на высокоэнергетические импульсы. Эта чувственная стихия может погружать индивида в такие глубокие и вместе с тем интегральные состояния, которые исключают возникновение и развёртывание сложных интеллектуальных актов. К примеру, у учёного умерла любимая жена, он потрясён горем невосполнимой утраты. Несомненно, что первые дни, недели и, может быть, месяцы после этого он не сможет как обычно вести своё исследование, драма жизни выбила его из «научного седла». Стало быть, для творчества наибольшие угрозы несёт аффективная психика и именно она является главным предметом волевых усилий. Организация «собранной личности» (М. К. Мамардашвили) как раз предполагает выработку такого состояния души, чтобы выстроилась вся иерархия сил для производства разумного акта.

Понятие «когнитивность» лучше всего характеризует содержание интеллекта

Семейным смысловым сходством обладают слова-термины: интеллект — ум — рассудок — разум. Хотя понятие ментальности здесь широко практикуется, мы его оставим только для характеристики психики, тесно взаимодействующей с интеллектом («ментальная психика»). Для оценки же содержания интеллекта закрепим термин «когнитивность», такое разведение понятий снимет ненужный дубляж и придаст им специфическую определённость.

Область интеллекта весьма широка и исследовательское внимание лучше сфокусировать на узловых вопросах:

  1. Существует ли общий интеллект в некоторой связи со своими частичными формами.
  2. Как внешние сигналы становятся внутренней для сознания информацией.
  3. Каким способом наличные знания участвуют в рождении новых сведений.
  4. Какова взаимосвязь ценностного и неценностного, вербального и невербального, осознанного и неосознанного в интеллектуальных актах?

Вопрос о генеральном интеллекте возник на заре становления когнитивной психологии. Оказалось, что к интеллекту имеет прямое отношение большое множество разнообразных явлений сознания: память, внимание, целеполагание, интуиция, мышление и тому подобные. В свою очередь и эти феномены расплываются в частных проявлениях. Можно ли весь этот калейдоскоп объединить универсальным понятием? Мнения психологов здесь разошлись по оппозиции положительного и отрицательного ответов. Мы полагаем, что тут может помочь опыт решения философской проблемы общего и единичного. Многие авторитетные мыслители прошлого весьма убедительно обосновали вывод, что всеобщее не может существовать самостоятельно, оно пребывает только в виде признаков единичных образований. Стало быть, автономного генерального интеллекта как такового нет, ибо он существует в уме каждого человека, проявляясь через многообразие специфических черт.

Интеллект способен раздваиваться на предмет и метод, и тем самым конструировать когнитивные структуры

Всеобщим свойством интеллекта можно считать производство особых структур. Этимология слова «структурировать» наводит мысль на область производства, где из некоторого сырья посредством технических инструментов изготавливают продукты с нужными свойствами. Различие лишь в том, что вместо материальных предметов разум имеет дело с сенсорной чувственностью и идеальными образованиями знания. Этот информационный материал обладает структурными возможностями: а) свойство делиться на элементы, каждый из которых ограничен определённым знаком и специфическим значением (кодирование); б) информационный элемент способен, с одной стороны, сохранять свою знаково-смысловую форму (эффект «кристаллизации») и, с другой стороны, он таит в себе пластичность. При воздействиях извне эта единица готова изменить старую форму на новую в ходе той трансформации, которая преобразует композицию знак-значение (перекодирование). Стало быть, знание-информация обладает своеобразной двойственностью. Если в одной ситуации задаются одни требования, то когнитивное содержание выступает относительно завершённым продуктом, структура которого признается удовлетворительной. В другой ситуации ранг требований повышается, и эта же информация становится субстратным сырьём, несущим избыточную неопределённость и фрагменты беспорядочности, что ожидает структурной доработки. Различение знания на нормативный результат и предметный материал относительно, оно определяется целевыми характеристиками деятельности.

Если взять отдельную единицу информации, то она сама по себе измениться не может. Как и в любом производстве, здесь нужно иметь два компонента: сырье и орудие. Применительно к интеллекту первое назовём когнитивным предметом, второе — методом. Основное различие между ними сводится к выполнению разных функций. Предмет играет роль «что» и концентрирует в себе информацию в качестве материала, предназначенного быть той претерпевающей стороной, которой нужно придать новую конструктивную форму. Знание «что» является внутренним предметом интеллектуальной активности, его содержание ситуативно обновляется. Самыми простыми предметами выступают чувственные впечатления, задаваемые внешней средой, которым интеллект должен придать некоторые значения. Более сложными предметными образованиями становятся элементы эмпирического (обыденного, специализированного научного опыта) и теоретического знания. «Что» представлено здесь модельными конструкциями и преимущественно облачено в проблемную форму.

В отличие от предмета метод выполняет функцию «как». Он предназначен быть средством активного воздействия на знания «что» и придания им завершённой структурной формы. Хотя предмет конституируется первым и задаёт «коридор» возможного поиска элементов для средства, их содержание должно являть разные качественные уровни. Роль метода заключается в том, чтобы внести в субстрат предмета необходимое структурное улучшение. Это возможно лишь в том случае, если качество знаний «как» будет выше качества знаний «что». Характеристиками первых выступают — фундаментальность, более высокая общность, структурная завершённость, предметная же информация должна проигрывать по данным параметрам. Другое измерение неоднозначности определяется функциональными местами. Если знания «что» играют роль пассивного предмета, лишь принимающего на себя воздействия извне, то знания «как» концентрируют в себе активные усилия интеллекта, выступая орудием структурных трансформаций.

В методе сопряжены два уровня: содержательный и операциональный

Первый представлен знаниями, которые информируют своего носителя о сущностных свойствах внешней реальности. Эти сведения могут быть эмпирическими и теоретическими, но степень общности для них обязательна. Умственные операции отличаются своей «несодержательностью», ибо они не указывают на какие-то свойства объекта. Их позитивное назначение сводится к тому, чтобы внести в предмет нужную динамику изменений. Целевую адресность операциям придают содержательные знания, которые направляют интеллектуальные действия на те места предметной информации, где есть возможности разумных структурных преобразований. Вот почему содержательные когниции следует считать базисным уровнем инструментальных ресурсов интеллекта. Именно с них начинается мобилизация компонентов метода и лишь после их нахождения начинает формироваться операциональный уровень.

Сочетание двух дополняющих друг друга видов знания позволяет методу осуществлять продуктивную структуризацию предмета. Формы последней весьма многообразны: выделение из множественного поля впечатлений существенных единиц и наделённые их значениями; посредством анализа, абстрагирования, идеализации и символизации конструирование из ощущений и восприятий концептов разного уровня; генерализация частных концептов в более общие понятия; сведение многообразия концептов и понятий к независимым, зависимым и промежуточным переменным; создание различных моделирующих схем и установление между ними горизонтальных и иерархических отношений.

Конституирование предмета и метода невозможно без памяти

В качестве предмета лишь сенсорные впечатления не требуют усилий со стороны интеллекта, всё же остальные разновидности «что» устанавливаются с его помощью. Это особенно рельефно видно в сложной практике, науке и мировоззренческой теории, где много внимания уделяется конструированию модели, которую надо «доводить до ума», то есть превращать в нормативную структуру. Активность интеллекта здесь во многом сводится к работе памяти. Ещё больше мнемонические нагрузки выпадают на стадии формирования метода, когда отыскиваются нужные когниции в качестве содержательных представлений.

Все возникающие в индивиде знания представляют собой ту или иную информационную ценность и их закреплением ведает память, она и воспроизводит когнитивные элементы

Роль памяти стремились понять многие мыслители, начиная с Платона, учёные же начинали её исследовать с конца XIX века. Особый исследовательский интерес она обрела в когнитивных науках (вторая половина XX века). Кроме связи памяти с организацией мозга в центре внимания оказались её разновидности. Возникло множество различных сочетаний видов памяти: а) кратковременная — долговременная (Г. Эббингауз); б) процедурная (ситуативная) — эпизодическая (знание о себе) — семантическая (знание внешней реальности) (Э. Тульвинг). Особый приоритет получил вопрос: как организована долговременная семантическая память? Были предложены различные модели структурирования (кластерная, атрибутивная, признаковая, сетевая). Как самая перспективная сетевая модель получила два варианта: древо иерархических уровней и древо пропозиций (суждений).

Способна ли память сама по себе на творческие функции?

Философская и научная традиция закрепили за памятью две функции — сохранять знания и воспроизводить их. В 1932 году Ф. Бартлетт решил расширить этот круг, добавив памяти способность к реконструкции когнитивного опыта. Получается, что она отвечает не только за воспроизводство старых единиц информации, но и за умственное творчество. Такую тенденцию расширения роли мнемонических процессов считают перспективной некоторые современные российские философы. Так, Ю. М. Шилков признает за памятью способность активного изменения прошлого опыта, что даёт возможность уходить от стереотипов и подбирать к целям новые средства. Такое расширение области действия превращает память в мнемическое мышление, охватывающее всю шкалу времени:

  • припоминание прошлого;
  • сличение наличных образов с актуальной информацией;
  • прогноз будущего. 250

Данная новация нам представляется некорректной и неперспективной, ибо она деформирует нормальное традиционное понятие памяти. Позиция Шилкова попадает под «бритву Оккама».

Уже в 1905 году французские психологи А. Бине и Т. Саймон наметили контуры правильного разграничения. Они заявили, что память и интеллект суть разные психические функции: первое лишь стимулирует второе. Если память есть источник старых представлений, то интеллект производит новые знания. Для современного читателя оппозиция памяти и интеллекта архаична, ныне интеллект включает память как одну из своих способностей. Перспективность мысли французских психологов в другом. Существуют особые интеллектуальные процессы, которые обеспечивают творчество и тем самым дополняют работу памяти. С этим мнением солидарен Г. Райл. Он полагает, что память несёт ответственность лишь за старые знания, верования и свидетельства, то есть она отвечает только за наличные достижения. И было бы ошибочным считать её той когнитивной способностью, которая может быть источником новых представлений. Дело памяти — не открывать ворота будущему, а хранить уроки прошлого 251.

Сущность памяти эмоциональна или интеллектуальна?

Дж. Дьюи полагал, что человек отличается от низших животных памятью, которая сохраняет прошлый опыт в виде знаков. Память скорее эмоциональна, чем интеллектуальна; сохраняется лишь то, что связано с острыми и яркими переживаниями. Воспоминания содержат приятную энергию возбуждения, отгоняющую скуку игрой былых действий и значений 252.

Казалось бы, точка зрения Дьюи подтверждается различием мнемонических способностей мужчин и женщин. Давно установлено, что женщины запоминают эмоционально окрашенные события гораздо лучше мужчин. Американские учёные из Стэндфордского университета выдвинули гипотезу о том, что сила эмоций позволяет женщинам задействовать больше участников мозга. Для её проверки провели эксперимент, в котором участвовало двенадцать мужчин и двенадцать женщин. За их мозговой активностью можно было наблюдать по соответствующей аппаратуре. Испытуемых попросили оценить степень эмоционального воздействия ряда картинок — от нейтральных до крайне негативных. Женщины чаще мужчин называли картины «волнующими» и их мозговая активность отличалась широтой диапазона участков и высокой интенсивностью. Спустя три недели испытуемых попросили вспомнить предъявленные ранее картинки. Женщины вспомнили больше «волнующих» картинок и приборы показали у них более широкую географию активированных зон мозга. Нейтральные же изображения мужчины и женщины вспомнили одинаково 253.

И всё же нельзя согласиться с Дж. Дьюи в том, что память более эмоциональна, чем интеллектуальна. Основным материалом закрепления и воспроизводства являются знания как содержание интеллекта. Другое дело, что на действия памяти влияют многие неинтеллектуальные факторы и, прежде всего, аффективная психика. Лишь в контексте «влияния» следует интерпретировать результаты экспериментов американских учёных. То, что эмоциональные переживания женщин устанавливают работу мнемонических отделов мозга, несомненно. Однако главное содержание мнемонической активности состояло в запоминании предъявленных картинок, которые нужно было предварительно воспринять и установить их значение. Акты такого восприятия, безусловно, интеллектуальны и они составляли основу эксперимента. Что же касается эмоций, то они обеспечили женщинам лишь усиление умственной активности.

Трудно согласиться с Дьюи и в том, что память отличает человека от низших животных. Думается, что все обстоит наоборот. Информационно-познавательное обслуживание любого организма, тем более животного, невозможно без мнемонических механизмов. Современные исследования памяти цыплят выявили общие и важные особенности:

  • на молекулярном и клеточном уровнях памяти нет, они являются необходимыми её условиями;
  • память целостна, её следы динамично распределены по всем зонам мозга и взаимодействуют между собой;
  • память развивается в ходе обучения. Последнее заслуживает более подробного описания.

Группа английского учёного С. Роуза разработала методику чёткой фиксации последствий обучения в изменениях мозговых образований. Брались бусинки и покрывались пленкой вещества, неприятного для цыплят. Сначала цыплята клевали такие бусинки, а затем прекращали это делать. Срезы мозговой ткани цыплят из контрольной группы давали одну картину, а срезы из экспериментальной группы — другую. После обучения число шипиков на дендритах нейронов увеличивалось на 60 процентов 254. С. Роуз считает неправильным понимание памяти в виде пассивного закрепления локальных энграмм. Речь должна идти об активной работе воспоминания, акте воссоздания наличной информации 255. Познание в форме обучения является ведущим видом интеллектуальной деятельности, отсюда память берёт своё основное содержание. Эмоции же могут лишь усилить или ослабить работу мнемонических органов.

Память закрепляет инструментальные способности интеллекта, ориентированные на творчество

Если память сама по себе не способна к творчеству, то за него отвечают другие способности личности. Их определение является творчеством дискуссионных обсуждений, где обозначились в основном две позиции:

  1. Креативность не зависит от интеллекта (Д. Гилфорд, К. Тейлор, Я. А. Пономарев).
  2. Интеллект прямо определяет творческие способности (Д. Векслер, Г. Айзенк, Р. Стернберг). 256

Мы отдаем предпочтение второй точке зрения и считаем, что скептики весьма узко понимают интеллект и его возможности.

Пришла пора дать отчёт в понятиях «способность» и «интеллектуальная способность». С точки зрения современных представлений исходную базу для понимания здесь заложил Аристотель. По его мнению, иметь способность, значит, быть в состоянии возможного действия. Такое состояние вырабатывается в ходе многих, но обязательно типичных в сути действий. По своему строению они всегда имеют некий целевой предмет и средство воздействия; если первое является «претерпевающей» стороной, то второе — «действующей» 257. В каждом акте действия предмет варьируется, хотя и сохраняет легкую общность. На этом ситуативном фоне изменений средство действия демонстрирует значительную стабильность и, поскольку оно более существенно, чем предмет, способность фиксирует в себе приёмы применения средства. В условиях отсутствия предмета способность пребывает в виде диспозиционного свойства или предрасположенности индивида к определённому виду действия, или потенциальной готовности личности к специфической активности. Как только предметная сторона конституируется, способность проявляется в её отношении, реализуя актуальную и эффективную деятельность.

Возьмём пример, типичный для Аристотеля, деятельность гончара. Хотя выбор глины таит в себе ряд рецептов, главным остаётся не сырье, а то, что гончар может представлять в уме геометрическую форму некоторого сосуда и придавать её субстрату глины с помощью гончарного круга. Сопряжение внешнего орудия (гончарного круга) и внутреннего средства (представление формы и приемы её переноса глину) образует главное содержание практического действия. Содержанием же самой способности выступает только внутреннее средство, пребывающее в интеллекте в форме потенциального метода. Как только гончар помещает глину на круг и приступает к работе, из возможного инструмента круг превращается в реальное орудие. Подобная же функциональная метаморфоза происходит и с интеллектуальной способностью. Знаковые репрезентации глины и круга становятся внутренним предметом, а его обработку ведёт метод, в составе которого фигурируют содержательные знания геометрических форм и свойств глины, а также операции управления гончарным кругом.

Всякая способность есть потенциальный метод, закреплённый памятью в виде схемы из когниций и возможных операций

Аристотель хорошо усвоил урок Платона о том, что «знание — это самая мощная из всех способностей». Благодаря своему содержанию «ум способен действовать, опираясь сам на себя». Раздвоение знаний на «претерпевающий» предмет и на «действующий» метод позволяет разуму не только управлять практикой, но и вести относительно самостоятельное познание в виде мышления. Но всё это возможно только при наличии должных умственных способностей, которые «кристаллизуются» в виде потенциальных методов, многократно показавших свою результативность и готовых к новым испытаниям. Когнитивным ядром способности или сложного умения выступают содержательные обобщённые представления или теории, а иногда их некоторое сочетание. Их закреплением ведает память, она же удерживает и периферийную оболочку в виде операций, связанных типичными последовательностями, сложившимися в прошлой деятельности.

Такая композиция из содержательных когниций и ряда потенциальных операций даёт интеллектуальную схему. Она и выражает готовность индивида действовать в определённых условиях. Если значимые условия задаёт внешняя среда, они оцениваются интеллектом в качестве предмета, к которому следует применить определённую схему. Выбор нужной схемы из большого множества возможных методов определяется степенью частотности ситуативных условий. В типичных обстоятельствах память функционирует автоматически быстро, и схема срабатывает в режиме включения привычной установки 258. Если превалирует новизна, выбор должной схемы усложняется, вплоть до гипотетических проб. Примерно это же происходит тогда, когда предмет конституируется изнутри в рамках мыслительной активности.

Аристотель не употреблял таких современных выражений, как: «ментальная диспозиция» и «когнитивная схема», но своими понятиями он определил суть интеллектуальных способностей. Данная актуальность хорошо прослеживается в рассуждениях британского философа Г. Райла. Он исходит из общего синонимичного ряда: способность, склонность, тенденция, умение, навык, компетенция. Интеллектуальные способности для него это особые диспозиции, которые готовы вступать в действие, когда реализуются определённые условия. Содержанием диспозиций выступают «знания как», или пропозициональные компетенции. Сложные способности в ситуациях пробного выбора демонстрируют применение гипотетических предложений о законах («если то-то, то будет то-то») к фактуальным описаниям 259.

Если у Райла фигурирует диспозиция, то у Аристотеля предполагается потенциальное средство, но смысл здесь един. Способность у Стагирита выражает знание в состоянии обладания, в котором оно ожидает своего использования. Одно дело — обладать знанием, другое — применять его 260. Но поскольку способность желательна ради другого, то её применение в качестве действенного средства к появившемуся другому как «претерпевающей» стороне реализует энергийную деятельность. В терминах Райла этот аристотелевский переход потенции в акт представлен применением законосообразной гипотезы к фактуальному предмету.

Когнитивный опыт деятельности или компетентность существует в форме схем

Связь памяти со структурно-схематической организацией знаний была установлена уже в 1970-х годах. Американские исследователи В. Чейз и Х. Саймон предложили группе мастеров и группе новичков за пять секунд запоминать шахматные позиции и воспроизводить их. Оказалось, что уровни памяти различаются несущественно и главное различие заключается в организации базы знаний. Если новички стремились запомнить положения всех фигур, то мастера запоминали лишь положения ключевых фигур. У новичков существенное не выделялось, а у мастеров главные фигуры обособлялись на фоне несущественного. Авторы сделали вывод о том, что большой опыт игры в шахматы структурирует знания мастера в деятельностные общие схемы, которые определяют работу памяти в любой конкретной ситуации 261.

Хотя термин «компетентность» употребляется сравнительно давно, американский психолог У. Мишел придал ему в 1973 году особый статус. По его мнению, каждый индивид в ходе своей жизни конструирует свои личностные, хотя и обобщённые карты реального мира и самого себя. Их многообразие и своеобразие составляют компетентность данного человека. Когнитивные карты-схемы используются в качестве стратегий жизнедеятельности или методов производства новой информации из внешних стимулов. Их динамичное взаимодействие с эмоциональными состояниями позволяет оптимизировать руководящую структуру личности 262.

В 1980-е годы американский психолог Р. Глезер продолжил сравнительное исследование специалистов и дилетантов (начатое В. Чейзом и Х. Саймоном) в контексте компетентности. В качестве экспертов он брал преподавателей-профессоров, а новичками были студенты. Ещё раз подтверждался вывод о различии в структурировании базы знаний. Если первые обладали хорошо организованными и обобщёнными схемами, то вторые демонстрировали разрозненный опыт из частных положений. У первых «знания как» доминировали над «знаниями что», у вторых все наоборот. Первые оказались способны применять схемы к условиям задачи («что»), вторые испытывали здесь серьёзные затруднения 263. С этими выводами согласен и Р. Стернберг, также проводивший такие исследования. Он лишь подчёркивает разнообразие концепций, объясняющих данные заключения, что определяется различием авторских подходов.

Приме­чания: Список примечаний представлен на отдельной странице, в конце издания.
Содержание
Новые произведения
Популярные произведения