Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Торстейн Веблен. Теория праздного класса. Глава XIV. Высшее образование как выражение денежной культуры

С той целью, чтобы в грядущем поколении мог сохраниться подходящий образ мысли по тем или иным вопросам, в общепризнанную систему общественной жизни, получая санкцию здравого смысла общества, включается академическое обучение. Формируемый таким образом под руководством преподавателей и академических традиция образ мысли имеет экономическое значение — как влияющий на полезность индивида — не менее реальное, чем экономическое значение образа мысли, формирующегося без такого руководства в школе повседневной жизни.

Все характерные черты общепризнанных академических дисциплин и самой системы образования, которые объясняются наклонностями праздного класса или направляющим действием денежных критериев достоинства, нужно записать на счёт института праздного класса, и любое экономическое значение этих черт образовательной системы будет являться частным выражением экономической роли этого института. Будет поэтому уместно рассмотреть специфические черты системы образования, которые объясняются праздносветским образом жизни и проявляются не только в целях и способах обучения, но также в диапазоне и характере прививаемых знаний. В образовании вообще и в высшем образовании в особенности как раз наиболее ярко и проявляются идеалы праздного класса; а так как наша цель не исчерпывающее сопоставление данных, показывающих воздействие денежной культуры на образование, а скорее иллюстрация того, каким способом я в каком направлении происходит влияние праздного класса на образование, то единственное, что мы попытаемся сделать, — это представить обзор ряда тех бросающихся в глаза особенностей системы высшего образования, которые могут служить в качестве такой иллюстрации.

По своему происхождению и начальному развитию образование в какой-то степени тесно связано с религиозной функцией общности, в частности с той системой обрядов, в которой выражается услужение, воздаваемое сверхъестественному праздному классу. Это услужение, посредством которого люди стремятся снискать расположение сверхъестественных сил в первобытных культах, является расходом времени и сил членов общности, бесполезным в производственном отношении. Его, следовательно, большей частью нужно относить к подставной праздности, исполняемой за сверхъестественные силы, с которыми ведутся таким образом переговоры и добрая воля которых обеспечивается, как это понимается, услужением и обетами подчинения. Сначала процесс образования сводился в основном к приобретению знаний и навыков свободного услужения сверхъестественной силе. Следовательно, по своему характеру образование весьма напоминало подготовку, необходимую для выполнения обязанностей слуги у мирского хозяина. Сведения, приобретаемые под руководством учителей-жрецов первобытной общности, были в основном сведениями о ритуалах и обрядах, то есть о том, как наиболее должным, эффективным и приемлемым способом обращаться к сверхъестественным силам и служить им. Учились тому, как сделаться необходимым для этих сил и таким образом получить для себя возможность просить или даже требовать их вмешательства в ход событий либо воздержания от вмешательства в то или иное конкретное предприятие. Целью было умилостивление, и путь к достижению этой цели лежал в основном через приобретение навыков в подчинении. Видимо, лишь постепенно в ассортимент жреческих и шаманских наставлений проникали другие элементы, отличные от служения господину.

Жрец — служитель загадочных сил, владеющих внешним миром, занял положение посредника между этими силами и простой, неучёной толпой, ибо он обладал знанием этикета сверхъестественного мира, благодаря которому, бывало, допускался в него. И как обыкновенно случается с посредниками между плебеями и их господами, будь господа настоящие или сверхъестественные, он находил целесообразным использовать имеющиеся у него материальные средства, чтобы внушать плебеям, что эти загадочные силы сделают все, о чём бы он ни попросил. Следовательно, вскоре составной частью жреческих профессиональных знаний стали сведения об определённых естественных процессах, которые можно было наряду с известной ловкостью рук с пользой применять для получения зрелищного эффекта. Знание такого рода выдаётся за знание «незнаемого», и использованию в жреческих целях оно обязано своей неясной природе. Таков, видимо, источник возникновения самого института образования; и его отделение от породивших его магических ритуалов и шаманского мошенничества было медленным и мучительным, и едва ли его можно считать законченным даже в наиболее передовых из высших учебных заведений.

В образовании все ещё присутствует элемент «сокрытого», он, как и во все века, оказывается весьма привлекательным и эффективным средством, чтобы производить впечатление на неучёных или даже осуществлять внушение; а учёность в воображении совсем неграмотных людей в значительной мере расценивается как близкое знакомство с оккультными силами. Так, например, не далее как в середине этого века норвежские крестьяне инстинктивно формулировали своё представление о высокой эрудиции таких отцов богословия, как Лютер, Меланктон, Педер Дасс, и даже ещё только обучавшегося богословию Грюндвига в терминах причастности к тайной магии. Эти отцы богословия наряду с весьма обширным списком мелких знаменитостей, и живых и мёртвых, были, по общему мнению, знатоками во всех магических искусствах, а их высокое положение в церковной иерархии вызывало у верных прихожан представление о их глубоком знакомстве с — магической практикой и оккультными науками. Есть аналогичный более близкий к нам факт, подтверждающий, что, по общему представлению, существует тесная связь между эрудицией и незнаемым; в то же время он послужит примером, показывающим в несколько грубых чертах, какое направление придаёт образ жизни праздного класса познавательному интересу. Хотя вера в оккультные науки всех видов и оттенков отнюдь не ограничивается средой праздного класса, этот класс поставляет в наши дни несоразмерно много верующих. Теми, чей образ мысли формируется не в контакте с современным производством, знание незнаемого все ещё ощущается как окончательное, если не единственное, истинное знание.

Образование, стало быть, зарождается как побочный результат деятельности праздного класса жрецов, а высшее образование, до недавнего времени по крайней мере, оставалось в известном смысле побочным продуктом или побочным занятием духовенства. Когда увеличилась сумма систематизированных знаний, тут же возникло разделение, которое прослеживается с самого начала истории образования, — между эзотерическим и экзотерическим знанием; первое — насколько между тем и другим имеется существенная разница — включает в себя знания, главным образом бесполезные в экономическом или производственном отношении, а последнее включает в себя преимущественно знания о привычных производственных процессах и тех природных явлениях, которые человек обычно использовал для создания материальных условий жизни. Эта разграничительная линия со временем стала, по крайней мере в общем понимании, обычной границей между высшей и низшей учёностью.

Знаменательно, что учёные слои во всех общностях, имеющих примитивный уровень развития, являются ярыми сторонниками этикета, статуса, соблюдения субординации, рангов и званий, ритуалов, ношения парадных одеяний по случаю учёных церемоний, а также атрибутов учёности вообще, что свидетельствует не только о тесном родстве с ремеслом жреца, но и служит указанием на тот факт, что их деятельность относится к той категории демонстративной праздности, которая известна как воспитанность и образованность. Естественно, это лишний раз подтверждает, что высшее образование в стадии его зарождения является занятием праздного класса, точнее, подставного праздного класса, находящегося на службе у «потусторонней аристократии». Однако это пристрастие к атрибутам учёности указывает также ещё на одну точку соприкосновения или на непрерывную связь, существующую между жреческой функцией и функцией учёного. По происхождению образование, так же как и деятельность духовенства, во многом является результатом развития тайной магии; и поэтому магический аппарат формальностей и ритуалов сохраняется в учёных кругах как нечто само собой разумеющееся. Ритуал с его атрибутами обладает магическим действием, создавая эффект присутствия оккультных сил, так что его наличие в качестве неотъемлемого фактора на ранних этапах развития магии и науки столь же отвечает этому особому назначению, как и является результатом почтительной привязанности просто к символике.

Это представление о действенности символического ритуала, а также «симпатический» эффект, производимый посредством ловкого обращения с традиционными принадлежностями при совершении какого-либо действия, конечно, более явно и в большей мере присутствует в магической практике, нежели в обучении наукам, даже оккультным. Однако, я боюсь, найдётся мало людей с культивированным представлением об академических достоинствах, для кого связанные с наукой ритуальные принадлежности были бы совсем бесполезны. Каждый, кто поразмыслит над историей образования, заметит, с какой цепкостью удерживаются эти ритуальные атрибуты в ходе развития цивилизации. Даже в наши дни встречаются такие вещи, как шапочка и мантия, матрикуляция 47, обряд посвящения и церемония вручения дипломов, а также присуждение учёных степеней, званий и отличий, производимое таким образом, что наводит на мысль о чём-то вроде передачи апостольской благодати. Несомненно, все эти характерные признаки учёности — ритуалы, одежды, сакраментальное посвящение, передача особых званий и достоинств посредством наложения рук, etc — непосредственно заимствованы из практики духовенства, однако их происхождение можно проследить и глубже, до источника, из которого они были почерпнуты уже обособленными, собственно жреческими слоями в процессе дальнейшей дифференциации, когда жрец начинает отличаться от колдуна, с одной стороны, и от слуги земного господина — с другой. По их происхождению, а также по психологической сущности эти обычаи и представления, на которых они основываются, относятся по меньшей мере к той стадии развития культуры, когда ещё изгоняли злых духов и вызывали дождь. В обрядах благочестия, как и в системе высшего образования, они продолжают сохраняться как пережитки весьма примитивных форм анимизма, характерных для ранних этапов развития человеческой природы.

Можно с уверенностью сказать, что эти ритуальные черты системы образования в настоящее время и в недавнем прошлом имеют место прежде всего в высших учебных заведениях, дающих гуманитарное, или классическое, образование, а не технические, или практические, знания. Эти ритуальные черты в той мере, в какой ими обладают технические, не столь престижные отрасли образовательной системы, были, как видно, заимствованы у первой категории учебных заведений; и было бы, мягко выражаясь, крайне маловероятно, чтобы они продолжали своё существование, не находя постоянной поддержки в примере, подаваемом высшими, классическими ступенями образовательной системы. Усвоение ритуалистической практики преподавателями практических школ — явление подражательное, имеющее место благодаря сильному желанию насколько только возможно следовать нормам академической почтенности, которые устанавливаются высшими социальными рангами и классами; а к тем в свою очередь эти нормы переходят по законному праву фамильного наследования.

Вполне можно сделать ещё один шаг в нашем анализе. С наибольшей силой и, казалось бы, самопроизвольно сохранение ритуалистических черт и возвращение к ним обнаруживается среди тех учебных учреждений, которые имеют отношение прежде всего к образованию духовенства и праздного класса. Соответственно должно быть ясно, и это действительно вполне очевидным образом следует из обзора недавних изменений в жизни колледжей и университетов, что всякий раз, когда учебные заведения, основанные для просвещения низших слоёв в непосредственно полезных отраслях знаний, перерастают в высшие учебные заведения более престижной категории; вместе с их переходом из области грубой практичности в более высокие, классические сферы происходит развитие ритуального церемониала и его атрибутов, а также усовершенствование академических «функций». Начальной целью этих учебных заведений и той функцией, которую им приходилось выполнять на первом из этих двух последовательных этапов развития, была подготовка молодёжи из трудолюбивых слоёв к работе. На более высоком, классическом уровне обучения, к которому обыкновенно стремятся все учебные заведения в их развитии, основной целью становится приготовление молодёжи из рядов духовенства и праздного класса или же зарождающегося праздного класса к материальному и нематериальному потреблению — принятым в обществе, благопристойным образом и в доставляющем почёт объёме. Столь счастливый переход в высшую категорию являлся обыкновенно участью учебных заведений, основанных «друзьями народа» для помощи усердным молодым людям; и в тех учебных заведениях, где этот переход производился по правилам хорошего тона, наблюдалась обычно, если не неизменно, соответствующая перемена к более ритуальному образу жизни.

В наши дни учёный ритуал процветает в тех учебных заведениях, главной целью которых является культивирование «гуманитарных наук». Это соответствие обнаруживается, может быть, особенно чётко в ходе развития американских колледжей и университетов, возникших недавно. Встречается много исключений из этого правила, особенно среди тех учебных заведений, которые были основаны церквями, являвшимися типичными представителями почтенности и обрядности, и поэтому сразу начинали с консервативного, классического уровня или достигали классического статуса с наименьшей потерей времени. Но общим правилом в отношении колледжей, основанных в американских штатах, совсем недавно, в девятнадцатом столетии, было такое: пока общность остаётся бедной и пока в кругах населения, из которых колледжи набирают своих учащихся, господствуют обычаи трудолюбия и бережливости, до той поры воспоминания о чародее, занимающемся магией, находят в образе жизни колледжей лишь скупое и случайное одобрение. Но как только начинается заметное накопление богатства и данное учебное заведение начинает опираться на поддержку праздного класса, происходит заметное введение ритуальных черт в учебный процесс, начинает требоваться ношение старинных форм одежды, а также проведение светских и учёных торжественных церемоний. Так, например, рост богатства среди избирателей, поддерживающих тот или иной конкретный колледж в штатах Среднего Запада, приблизительно совпадал со временем принятия — сначала сдержанного, а затем ставшего властной модой — вечерней формы одежды: фрака — для мужчин, длинного декольтированного платья — для женщин, — в качестве подобающих одежд по случаю учёных торжественных церемоний или светских увеселений в кругу колледжа. Проследить эту взаимосвязь было бы делом несложным, не считая физической трудоёмкости столь обширной задачи. Нечто подобное справедливо в отношении моды на мантию и шапочку.

Мантия и шапочка распространились в качестве учёных знаков отличия за последние несколько лет, и можно с уверенностью сказать, что это едва ли могло случиться намного раньше или до той поры, пока в общности в достаточном объёме не выросло настроение в поддержку сильного движения возврата к архаическому взгляду на то, что правомерно считать целью образования. Эта деталь учёного ритуала, как можно заметить, прельщает праздный класс с его представлением об уместности вещей, вероятно, не только из-за архаичной склонности к зрелищным эффектам и пристрастия к старинной символике: содержа заметный элемент демонстративного расточительства, он в то же время подходит для праздносветского образа жизни. То, что возврат к мантии и шапочке имел место именно в данный период, как и тот факт, что он затронул примерно в одно и то же время столь большое число учебных заведений, по-видимому, было в какой-то мере обусловлено приливом атавистических представлений о сообразности и почтенности, отмечавшимся в общности. Быть может, не будет совсем неуместным заметить, что по времени этот любопытный возврат, по-видимому, совпадает с кульминационным моментом определённой моды на атавистические настроения и традиции также и в других областях. Волна подобного возврата, по-видимому, получила начальный импульс в психологически разрушительных последствиях Гражданской войны 48. Опыт войны влечёт за собой массу хищнических привычек мышления, в результате чего чувство солидарности в некоторой мере замещается приверженностью своему клану, а вместо стремления к справедливой будничной полезности у людей возникает чувство завистнического отличия. Как результат совокупного действия этих факторов любое послевоенное поколение, вероятно, будет свидетелем восстановления в правах элемента статуса как вообще в жизни современного ему общества, так и в системе соблюдения этим поколением обрядов благочестия и других символических или обрядовых приличий.

На протяжении 1880-х, а также, не так явно, 1870-х годов отмечалась постепенно нараставшая волна благосклонности к квазихищническим деловым обычаям, к настойчивому утверждению статуса, антропоморфизма и вообще к консервативности. Наиболее прямые и неопосредованные из таких выражений варварского темперамента, как, например, возобновление практики объявления вне закопа и впечатляющие квазихищнические мошеннические карьеры некоторых «капитанов индустрии», кульминировали раньше и к концу 1870-х годов были заметно на спаде. Повторный расцвет антропоморфических настроений, видимо, также прошёл свой «пик» до начала 1880-х годов. Однако учёный ритуал и его атрибуты, о которых здесь говорится, являются ещё более отдалённым и неясным выражением анимистических представлений варвара; популярность приходила к ним, следовательно, медленнее, а своего наилучшего развития они достигли в ещё более позднее время. Есть основания полагать, что кульминационный момент теперь уже пройден. Если бы не толчок, который дал новый опыт войны, и если бы не поддержка растущим классом богатых всякого ритуала, и в особенности любого расточительного обряда, многозначительно наводящего на мысль об оттенках статуса, то вполне вероятно, что недавние достижения в ритуализации учебных заведений и в системе учёных знаков различия постепенно бы сошли на нет.

Однако, хотя, может быть, и правда, что мантия и шапочка и пришедшее с ними более строгое соблюдение академических приличий были привнесены на гребне приливной волны послевоенного варварства, несомненно справедливым является также то, что такой атавистический возврат к ритуалу не мог осуществиться в системе жизни колледжей до тех пор, пока накопленное богатство в руках собственнического класса не достигло достаточных размеров и не создало необходимых денежных предпосылок для движения, которое должно было привести колледжи страны к уровню праздносветских требований в высшем образовании. Ношение ритуальной мантии и шапочки является одной из разительных атавистических черт современной университетской жизни, знаменуя в то же время тот факт, что колледжи данного университета стали решительным образом праздносветскими учреждениями — либо по фактически достигнутому статусу, либо по их устремлениям.

В качестве ещё одного доказательства тесной связи, существующей между системой образования и культурными нормами общности, можно заметить, что недавно наметилась некоторая тенденция ставить во главе высшего учебного заведения «капитана индустрии» вместо священника. Это замещение отнюдь не является полным или однозначным. Наибольшим одобрением пользуются те руководители, которые сочетают в себе выполнение священнической функции с проявлением больших способностей на денежном поприще. Подобная, но менее ярко выраженная тенденция — вверять дело высшего образования людям какой-нибудь денежной профессии. Теперь, пожалуй, больше, чем когда-либо, идут в расчёт административные способности и искусство рекламирования учебного заведения как качества, дающие право заниматься обучением. Это относится в особенности к обучению тем наукам, которые больше всего связаны с повседневными жизненными явлениями, и это, в частности, справедливо в отношении учебных заведений в экономически единых общностях. Эта частичная замена священнической квалификации на денежную является в настоящее время сопутствующим фактором происходящего перехода от демонстративной праздности к демонстративному потреблению как к главному средству достижения почёта. Взаимосвязь этих двух явлений ясна, наверное, без дальнейших уточнений.

Позиция, занимаемая учебными заведениями и учёными слоями по отношению к образованию женщин, говорит о том, в чём и до какой степени образование отошло от прежнего места в обществе, исстари связанного с привилегией духовенства и праздного класса, и указывает также, насколько приблизились истинно учёные люди к современной, экономической, или производственной, реалистической точке зрения. До недавнего времени высшее образование, профессия учёного были для женщин недоступны. Высшие учебные заведения предназначались и в значительной мере продолжают предназначаться для образования духовенства и праздного класса.

Женщины, как было показано в другом месте, явились первоначальной подчинённой социальной группой, и до известной степени — в особенности в том, что касается их поминального или традиционного положения, — они оставались в этом подчинении вплоть до настоящего времени. В обществе господствовало мнение, что допустить женщин к привилегиям высшего образования (как к элевсинским таинствам) было бы унизительно для достоинства учёной братии. Поэтому лишь весьма недавно и почти исключительно в наиболее передовых в производственном отношении общностях женщинам были беспрепятственно открыты двери высших учебных заведений. И даже делая этот шаг под давлением доминирующих в современных производственных общностях обстоятельств, имеющие наивысший статус и пользующиеся наибольшим престижем университеты обнаруживают при этом крайнее нерасположение к женщинам. Представления о классовой достопочтенности, то есть о статусе, и о различии полов в достопочтенности, проводимом согласно мужскому чувству собственного превосходства в интеллектуальном отношении, сохраняются в этих корпорациях «учёной аристократии» в сильной форме. Бытует мнение, что женщина должна, согласно приличиям, приобретать только такие знания, которые можно подвести под одну из двух рубрик:

  1. Те знания, которые непосредственно ведут к лучшему исполнению работы по дому — к домашней сфере.
  2. Те знания и навыки, квазинаучные и квазихудожественные, которые очевидным образом попадают под рубрику исполнения подставной праздности.

Считается, что овладение знаниями является неподобающим делом для женщины, если оно способствует развитию личности и приобретается исходя из её собственного познавательного интереса — не побуждается канонами приличия и не соотносится опять же с господином, удобство или добрую славу которого следует усугубить применением знаний или их демонстрацией. Всякое знание, которое полезно как доказательство праздности, но полноправной, а не подставной, также не считается позволительным.

Для понимания роли высших учебных заведений в экономической жизни общности отмеченные явления важны скорее как указания на общую позицию, а не как факты, сами по себе имеющие первостепенное экономическое значение. Эти явления показывают, каковы инстинктивно занимаемая позиция и сознательный враждебный настрой учёных кругов по отношению к жизненному процессу производственной общности. Они служат в качестве экспоненты уровня развития, достигнутого высшим образованием и учёными слоями, давая указание на то, что справедливо ожидать от учёных кругов в вопросах, где их учёность и образ жизни имеют более непосредственное значение для более эффективной экономической жизни общности, а также для приспособления системы общественной жизни к требованиям времени. Сохранившиеся ритуальные явления указывают на господство консервативных, если не реакционных, настроений в тех высших учебпых заведениях, где культивируется традиционная учёность.

В дополнение к названным указаниям на консервативную позицию нужно сказать ещё об одной характерной черте того же плана, но являющейся более важным симптомом, нежели склонность к тривиальностям формы и обряда, которая может показаться несерьёзной. Намного большее число американских колледжей и университетов культивирует какое-либо религиозное вероисповедание и в какой-то мере — соблюдение обрядов благочестия. Предполагаемая хорошая осведомлённость профессоров и преподавателей этих учебных заведений в научных методах и знакомство с научной точкой зрения, казалось бы, должны избавлять их от анимистического образа мысли, однако существует всё же значительная их часть, которая открыто признает принадлежность к антропоморфической вере и обнаруживает элементы образа мысли, характерные для раннего развития культуры. Заявления о благочестивом рвении, безусловно, в изрядной мере являются формальными и служат средством для достижения определённых целей как со стороны учебных заведений в целом, так и отдельных преподавателей; но можно не сомневаться, что в высших учебных заведениях всё же отмечается весьма существенная антропоморфическая позиция. Поскольку это так, постольку элемент антропоморфизма нужно считать выражением архаического, анимистического склада ума. Склад ума преподавателя непременно до какой-то степени перенимается обучающимся, а придание определённого направления образу мысли студента соответственно приводит к консервативности и атавистическому возврату; это препятствует усвоению студентом фактических знаний, которые наилучшим образом служили бы целям производства.

В университетских занятиях спортом, пользующихся столь большой популярностью в престижных учебных заведениях в наши дни, наблюдается аналогичная тенденция; действительно, и спорт, и благочестивая позиция имеют в колледжах много общего как в отношении их психологического основания, так и в отношении их воздействия на обучающегося. Однако данное выражение варварского темперамента нужно приписывать не характеру учебного заведения как такового, а прежде всего массе студентов, если только колледжи или администрация колледжей, как иногда случается, не оказывают активную поддержку и поощрение развитию спорта. Подобное справедливо как в отношении занятий спортом в колледжах, так и в отношении студенческих «братств» 49, но при некотором различии.

Занятия спортом в колледжах служат преимущественно просто выражением хищнического побуждения; студенческие «братства» становятся своеобразным проявлением унаследованной приверженности своему клану — качества, занимавшего столь значительное место среди характерных особенностей темперамента варвара-хищника. Можно также заметить, что между «братствами» и занятием спортом существует тесная связь. Поскольку в одной из предыдущих глав уже говорилось о спортивной, азартной привычке, едва ли нужно продолжать обсуждение экономического значения спортивной подготовки или воспитания приверженности к своему клану как подготовки к фракционной деятельности.

Все эти черты образа жизни учёных слоёв и учреждений, приверженных сохранению традиционной системы высшего образования, являются в значительной мере случайными. Их едва ли нужно считать органическими элементами той официальной исследовательской и учебной работы, для очевидного занятия которой существуют эти учебные заведения. Вместе с тем эти симптоматические показатели подкрепляют наши предположения о характере выполняемой работы — рассматриваемой с экономической точки зрения, — а также доказывают наличие тех склонностей, которые проводимая при этих симптомах серьёзная работа фактически прививает посещающей учебные заведения молодёжи. В силу уже изложенных обстоятельств возникает предположение, что высшие учебные заведения в их работе, так же как и в их порядках, занимают консервативную позицию, однако это предположение нужно проверить сравнением экономического характера действительно выполняемой ими работы, а также обзором тех знаний, сохранение которых вверяется высшим учебным заведениям. В этом отношении, как известно, признанные учебные заведения до недавнего времени удерживали консервативные позиции. Они становились на позицию неодобрения в отношении всех нововведений. Как общее правило, новая точка зрения или новая формулировка знаний получала поддержку и бралась на вооружение в учебных заведениях только после того, как это новое прокладывало себе дорогу за их пределами. В качестве исключений из этого правила нужно упомянуть малозаметные нововведения и отступления от традиций, которые никак ощутимым образом не влияют ни на установившиеся взгляды, ни на существующую систему общественной жизни; такие, как, например, элементы фактических знаний в физико-математических науках, а также новые прочтения и истолкования классиков, в особенности такие, которые имеют отношение лишь к филологии или литературе. Кроме как в сфере «гуманитарных наук», в узком смысле, да и то лишь в той мере, в какой традиционная точка зрения гуманитарных наук оставлялась новаторами в целости, неизменно отмечался тот факт, что учёные круги высших учебных заведений на все нововведения смотрели косо.

Новые взгляды и направления в научной теории, в особенности те, которые в каком-либо вопросе затрагивают теорию общественных отношений, находили своё место в системе университетского образования с запозданием, встречая не сердечный приём, а вынужденную терпимость; а люди, пытавшиеся расширить таким образом сферу человеческих познаний, их современниками учёными обычно принимались плохо. Пока нововведения не начинали устаревать, почти потеряв свою полезность, до той поры высшие учебные заведения обычно не оказывали поддержки никакому серьёзному продвижению вперёд в методах познания или в самом предмете знания. Потом они становились уже банальными фактами из интеллектуального багажа нового поколения, которое вырастало в условиях внеакадемического корпуса знаний в условиях формирования образа мысли этими новыми знаниями и новой точкой зрения. Всё сказанное справедливо в отношении недавнего прошлого. Насколько оно может быть справедливым в отношении непосредственно настоящего времени, говорить было бы неосмотрительно, потому что невозможно увидеть сегодняшние явления в такой перспективе, которая давала бы правильное представление об относительных размерах этих явлений.

Пока ничего не было сказано о меценатстве как функции зажиточных слоев, функции, на которой, по обыкновению, довольно подробно останавливаются авторы и ораторы, рассматривающие развитие культуры и системы общества. Эта праздносветская функция имеет немаловажное значение для высшего образования и распространения знаний и культуры. То, как и в какой степени праздный класс способствует образованию посредством частной финансовой поддержки подобного рода, достаточно известно Это нередко изображалось в страстных и эффектных выражениях ораторами, близкое знакомство которых с темой позволяло им довести до сознания слушателей огромное значение данного фактора развития культуры. Однако ораторы представляли вопрос с точки зрения интересов культуры или почтенности, а не с точки зрения экономических интересов. Функция, осуществляемая состоятельными людьми, заслуживает некоторого внимания с экономической точки зрения, и оценка её полезности в производственном отношении будет служить примером такого рассмотрения.

В плане характеристики меценатства нужно отметить, что, если, рассматривать его со стороны, просто как экономическое или производственное отношение, оно выступает как отношение статуса. Лицо, получающее частную финансовую поддержку, следует учёному образу жизни, a известная слава достаётся его попечителю подобно тому, как добрая репутация приписывается господину, за которого в той или иной форме представляется подставная праздность. Нужно также заметить, что исторически содействие учению или поддержанию учёной деятельности посредством меценатства способствовало обычно приобретению знаний в области гуманитарных наук. Эти знания имеют тенденцию скорее понижать, чем повышать производственную эффективность общества.

Далее, нужно сказать о прямом участии членов праздного класса в содействии знанию. Канонами почтенного существования формируются такие духовные интересы, которые в праздном классе ищут выражение в области классической, формальной эрудиции, а не в области естественных наук, имеющих какое-нибудь отношение к производственной жизни общности. Наиболее частые экскурсы в области, отличные от классической, совершаются членами праздного класса в предмет юриспруденции, а также политических наук, особенно же управленческих. Эти, с позволения сказать, науки являются по существу сводами целесообразных принципов, служащих для руководства праздному классу при отправлении им функции управления. Интерес, с которым подходят к данной дисциплине, следовательно, не бывает обычно просто духовным или познавательным интересом. Он является в широком плане практическим интересом, диктуемым потребностями того отношения господства, в котором находятся члены праздного класса. По происхождению функция управления — хищническая, всецело присущая архаичному образу жизни праздного класса. Она заключается в осуществлении принуждения, власти над населением, у которого праздный класс черпает средства к существованию. Этот учебный предмет, как и практические моменты, наполняющие его содержанием, имеют, следовательно, известную привлекательность для праздного класса, независимо от всех вопросов, связанных с познанием. Справедливость этого утверждения сохраняется везде, где и пока функция управления продолжает быть собственнической функцией; справедливость этого тезиса распространяется и далее в той мере, в какой традиция архаической фазы государственной эволюции сохраняется в последующей жизни тех современных общностей, где праздный класс начинает отходить от собственнического управления государством.

Что касается той области образования, где преобладает познавательный или духовный интерес — в настоящих науках, которые по праву называются науками, — дело обстоит несколько иначе, не только в отношении занимаемой праздным классом позиции, но и в отношении тенденции развития денежной культуры в целом. К знанию ради него самого, к проявлению способности понимания без стоящих за этим целей должны, казалось бы, стремиться люди, которых от предмета их устремлений не отвлекают никакие безотлагательные материальные интересы. Привилегированное положение праздного класса по отношению к производству должно было бы дать полный простор проявлению познавательного интереса у представителей этого класса, а вследствие этого у нас было бы очень много образованных людей, исследователей, крупных учёных — выходцев из этого класса, — которые, как самоуверенно полагают многие авторы, у нас уже есть, и эти люди могли бы извлекать стимулы для их научных изысканий и теорий из школы праздной жизни. Некоторые результаты такого рода нужно ожидать, однако мы достаточно подробно рассмотрели черты образа жизни праздного, класса, отвлекающие его духовные интересы на предметы, не связанные с познанием причинно-следственных связей, которое и составляет сущность науки. Образ мысли, характеризующий жизнь праздного класса, постоянно вращается вокруг личного господства и завистнического представления о чести, достоинстве, заслугах, статусе и обо всём, что с ним связано.

Причинно-следственные связи, составляющие предмет исследования всякой науки, ускользают из поля зрения при таком подходе. К тому же познание явлений, являющихся грубо полезными, не приносит доброй славы. Отсюда вполне понятно, что интересы праздного класса должны были устремляться на завистническое сравнение по денежным или иным заслугам в ущерб знаниям. Там, где познавательный интерес заявлял о себе, его следовало, по обыкновению, направить на почетные и бесполезные области размышлений или исследований, а не на поиски научного знания. Такой на самом деле была история духовного и праздносветского образования, пока в академические предметы не вмешались систематизированные знания в большом объёме, имевшие внеакадемический источник. Но поскольку отношение господства и подчинения перестаёт быть доминирующим и формирующим фактором в процессе жизни общности, учёных заставляют обращать на себя внимание другие черты жизненного процесса и другие точки зрения.

Праздный господин, получивший хорошее воспитание, должен видеть мир и видит его с точки зрения личных отношений; и познавательный интерес, насколько он заявляет в нём о себе, должен стремиться систематизировать явления на этом основании. Так действительно и обстоит дело с господином старой школы, в ком праздносветские идеалы не претерпели никакого разрушения; и такова позиция его современного потомка в той мере, в какой он стал наследником полного набора светских достоинств. Но пути наследования извилисты, и сын не всякого господина рожден, чтобы жить в замке. Передача образа мысли, характерного для хозяина-хищника, является при этом несколько ненадёжной, особенно в случае родословной, в которой через школу праздного класса прошло лишь одно-два последних поколения. Большие врождённые задатки или приобретённая склонность к развитию познавательных способностей будут, по-видимому, с большей вероятностью обнаруживаться у тех представителей праздного класса, которые имеют предшественников из низших или средних слоев, то есть тех, кто унаследовал набор способностей, свойственных трудолюбивым слоям, и обязан своим местом в праздном классе обладанию этими качествами, которые больше идут в расчёт сегодня, чем во времена, когда складывалась система жизни праздного класса. Но даже помимо такого сравнительно недавнего пополнения, в праздном классе есть значительное число индивидов, у которых завистнический интерес не является достаточно преобладающим и перестаёт оказывать решительное влияние на их теоретические воззрения, а склонность к теоретической деятельности достаточно сильна и приводит к научным поискам.

Высшее образование обязано вторжением науки в его сферу отчасти этим нетипичным отпрыскам праздного класса, которые попали под доминирующее влияние современного обычая безличного отношения и унаследовали набор человеческих способностей, отличающийся по ряду ярких признаков от темперамента, которым характеризуется режим, основанный на статусе. Однако отчасти, и в большей степени, наука обязана расширением объёма научных знаний также и представителям трудолюбивых слоев, которым хватило достатка, чтобы обратить своё внимание на интересы, отличные от ежедневных поисков средств к существованию, и унаследованные способности которых отходят от режима статуса в том смысле, что над их интеллектуальными процессами не господствует завистническая и антропоморфическая точка зрения. В основном две названные категории лиц и составляют действенную силу научного прогресса, но наибольший вклад в него внесла именно последняя. И видимо, справедливо в отношении их обеих, что они представляют собой не столько источник, сколько средство выражения и распространения научной мысли или в лучшем случае некий преобразователь знаний, в котором образ мысли, выработанный в общности — через контакты, обусловленные потребностями современной жизни в сообществе и нуждами технических отраслей промышленного производства, — с пользой обобщается в теоретическом знании.

Наука в смысле чёткого распознания причинно-следственной связи в явлениях, физических и социальных, служит характерной чертой западной культуры только с той поры, когда производственный процесс в этих странах стал, в сущности, связан с техническими приспособлениями, в котором функцией человека является различение и оценка материальных сил. Наука расцветала в той же степени, в какой производственная жизнь следовала этой модели и в какой в обществе преобладали производственные интересы. И наука, и научная теория, в частности, достигали успехов в отдельных областях человеческой жизни и знания по мере того, как каждая из этих отдельных областей постепенно вступала в более тесную связь с процессом производства и экономическими интересами, или, что будет вернее, по мере того, как каждая из них постепенно освобождалась от господства представлений о личном отношении статуса и от производных от него канонов антропоморфической уместности и достопочтенности.

Лишь когда потребности современной производственной жизни принудили к распознанию причинно-следственной связи при практическом столкновении человека с природным окружением, только тогда люди стали упорядочивать явления окружающей среды и факты их собственного взаимодействия с ней с точки зрения причинно-следственной связи. В то время как высшая учёность в начале своего расцвета, являясь венцом схоластики и классицизма, была побочным продуктом деятельности духовенства и праздного образа жизни, современная наука является, можно сказать, побочным продуктом производственного процесса. Большинство исследователей, крупных учёных, естествоиспытателей, мыслителей проделывали наиболее значимую часть своей работы за стенами учебных заведений; через них образ мысли, который диктовался современной производственной жизнью, находил своё связное выражение и развитие в качестве основного содержания теоретической науки — познания причинно-следственной связи явлений. И время от времени изменения в методах и целях познания переносились из этой внеакадемической области научных размышлений в академические дисциплины.

В этой связи нужно заметить, что существует весьма ощутимое различие между содержанием и целями обучения в начальных и средних школах, с одной стороны, и в высших учебных заведениях — с другой. Может быть, и имеют какое-то значение различия в непосредственной утилитарности сообщаемых сведений и в приобретаемом опыте, и, может быть, эти различия заслуживают того внимания, которое им время от времени уделяется, однако более существенно разнятся те умственные и духовные склонности, развитию которых содействует одна школа и другая. Это расхождение тенденций в высшем и низшем образовании особенно заметно в начальной школе в его самом недавнем прошлом в передовых производственных общностях. Здесь обучение направлено главным образом на приобретение опыта или навыков, интеллектуальных и физических, на понимание и использование явлений в их причинно-обусловленной связи. Правда, в прежние времена, когда среднее образование было также преимущественно праздносветским занятием, в качестве стимула к прилежанию в большинстве школ все ещё обращались к соревнованию, но в общностях, где начальное и среднее образование не находится под властью церковных или военных традиций, к такой форме соперничества как к средству достижения цели на начальных уровнях обучения прибегать стали реже. Все это остаётся в высшей степени справедливым, в частности, в духовном аспекте, в отношении тех звеньев системы образования, которые были непосредственно затронуты методами и идеалами дошкольного обучения.

Специфическое независтническое направление дошкольного обучения и такой же характер влияния этого обучения на начальное образование уже за пределами собственно дошкольного учреждения следует рассматривать в связи с той своеобразной духовной позицией, которую в условиях современной экономической ситуации, как уже говорилось, занимают женщины праздного класса. В наилучшем состоянии, то есть в наименьшей связи со старинными, патриархальными педагогическими идеалами, дошкольное обучение находится в передовых производственных общностях, где есть значительная масса умных и неработающих женщин и где система статуса под разрушающим влиянием со стороны производственной жизни и при отсутствии последовательной системы военных и церковных традиций несколько умерила свою строгость. Именно от этих женщин, находящихся в благоприятных условиях, дошкольное обучение получает свою моральную поддержку. Цели и методы дошкольного обучения соответствуют интересам той социальной группы женщин, которые испытывают неловкость, живя согласно кодексу денежной репутации. Детские сады и все, на что влияет дух дошкольного воспитания в современном образовании, нужно, следовательно, вместе с движением за эмансипацию женщин относить на счёт того отвращения к бесполезности и завистническому сравнению, которое вызывает образ жизни праздного класса у женщин, вынужденных строго придерживаться его правилам в современных условиях. Таким образом, становится ясно, что здесь косвенно институт праздного класса опять же благоприятствует распространению независтнической позиции, что может в далёкой перспективе оказаться угрожающим для устойчивости самого института и даже для института частной собственности, на котором он основывается.

В недавнем прошлом в обучении в колледжах и университетах произошли некоторые существенные изменения. Эти изменения в основном заключались в частичном вытеснении гуманитарных наук — тех отраслей знания, которые способствуют поддержанию традиционной «культуры», статуса, традиционных вкусов и идеалов, — теми более близкими к реальной действительности отраслями, которые делают человека полезным для производства н общества. Другими словами, те отрасли знания, которые ведут к эффективности, а в конечном счёте — к росту производительности, постепенно отвоевывали почву у тех отраслей, которые ведут к повышенному потреблению и снижению производственной эффективности, а также к типу характера, соответствующему системе, основанной на статусе. В таком преобразовании системы обучения высшие учебные заведения придерживались явно консервативной позиции; каждый шаг вперёд, который они делали, носил до некоторой степени характер уступки. В академические дисциплины наука проникала извне, чтобы не сказать снизу. Можно обратить внимание на тот факт, что гуманитарные науки, которые с такой неохотой уступали место естественным наукам, вполне приспособлены для формирования характера студента в соответствии с традиционной эгоцентричной системой потребления, системой созерцания и наслаждения истиной, красотой и добром, согласно общепринятому образцу приличия и совершенства, яркой чертой которой является праздность — otium сит dignitate (досуг с достоинством, достойный досуг). Те, кто выступал в защиту классического образования, в выражениях, завуалированных в результате усвоения ими самими этой архаичной, благоприятной точки зрения, настаивали на идеале, выражающемся в принципе fruges consumere nati (рождены, чтобы кормиться плодами земными. Гораций. «Послание». — Прим. перев.). Когда дело касается учебных заведений, которые формируются праздносветской культурой и на ней основываются, такая позиция не должна вызывать удивления.

Официальные мотивы, на основании которых праздный класс стремится поддерживать в целостности традиционную систему культуры, являются также характерными особенностями архаического темперамента и праздносветского представления о жизни. «Более высокими», «более благородными», «более достойными» считаются, например, наслаждение и склонности, которые извлекаются из привычного созерцания жизни, идеалов, мыслей, а также способов потребления времени и материальных благ, бывших в моде среди праздного класса классической Античности, нежели результаты подобного знакомства с повседневной жизнью, знаниями и устремлениями простого люда в современном обществе. Образование, содержанием которого является явное знание современных людей и современной действительности, является при данном сравнении «низшим», «неблагородным», «позорным», даже «ниже человеческого уровня» — такое определение можно слышать в применении к фактическому знанию о человеческом роде и повседневной жизни.

Утверждения представителей праздного класса, выступающих в защиту классического образования, представляются по существу разумными. В том, что касается сущности явлений, удовлетворение и культура, духовная позиция или склад ума, к которым приводит привычное созерцание антропоморфизма, приверженности своему клану и праздного самодовольства благородного господина, жившего в какое-нибудь далёкое время, или же близкое знакомство с анимистическими предрассудками и буйной свирепостью героев Гомера, например, является в эстетическом отношении более закономерным, чем соответствующие результаты, извлекаемые из фактического знания вещей при рассмотрении жизни современного человека, его эффективности как гражданина или работника. Не вызывает почти никаких сомнений тот факт, что первые из названных свойств имеют то преимущество, что они ценнее в эстетическом отношении или в плане почётности, а следовательно, в отношении «ценности», которая делается основанием для вынесения решения при сравнении. Сущность канонов вкуса, а точнее, канонов почёта по природе вещей проистекает из образа жизни и условий жизни человеческой расы в прошлом, передаваясь последующему поколению наследованием или традицией; и тот факт, что определённый склад ума и точка зрения сформировались в человеческой расе в прошлом длительным господством праздносветского образа жизни, является достаточным основанием для эстетически узаконенного господства такого образа жизни во многом, что касается вопросов вкуса в настоящее время. Для цели данного изложения каноны вкуса — это родовые обычаи, приобретённые в процессе более или менее долгого усвоения привычки одобрять или не одобрять те или иные вещи, по поводу которых конкретные суждения выносятся каноном вкуса. При прочих равных условиях, чем продолжительнее и непрерывнее усвоение привычки, тем более узаконенным является канон вкуса. Все это представляется более справедливым в отношении суждений, касающихся достоинства и чести, чем в отношении вообще диктуемых вкусом суждений.

Как бы ни было узаконено в эстетическом отношении пренебрежительное суждение по поводу более современного образования в защиту классического образования и как бы ни было ценно мнение, что классическое знание более подобает человеку и приводит к росту культуры общества и формированию характера, наиболее подобающего человеку, оно не имеет отношения к рассматриваемому вопросу. Вопрос заключается в том, насколько эти взгляды и их выражение в тех или иных отраслях знаний в системе образования помогают или мешают коллективной жизни при современных производственных условиях, насколько они способствуют более лёгкому приспособлению к нынешней экономической ситуации. Вопрос этот является экономическим, а не эстетическим; и праздносветские нормы образования, находящие выражение в примирительной позиции, занимаемой высшими учебными заведениями по отношению к фактическому знанию, нужно в свете целей настоящего изложения расценивать исключительно с этой точки зрения. Поэтому такие эпитеты, как «благородный», «неблагородный», «высший», «низший» и так далее, имеют значение только для определения отношения и точки зрения дискутирующих лиц, указывают, достоинства каких знаний отстаиваются — новых или старых. Все эти эпитеты являются словами, выражающими почтение или унижение; иначе говоря, они употребляются при завистническом «равнении и в конечном счёте подпадают под категорию почётного или позорного, то есть они относятся к кругу понятий, характерных для системы жизни общества, где царит статус, они являются по существу выражением азартного состязательства — хищническо-анимистического склада ума; они указывают на архаическую точку зрения и представление о жизни, которые, может быть, подходят для хищнической стадии развития общества и для хищнической стадии экономического устройства, где они брали своё начало, но которые с точки зрения экономической эффективности в более широком смысле предстают бесполезными анахронизмами.

Классическая филология, а также её привилегированное положение в системе образования, за которое с таким безрассудным пристрастием держатся высшие учебные заведения, содействуют формированию известной духовной позиции и снижению экономической эффективности современного поколения образованных людей. Она делает это, не только выдвигая архаичный идеал человека, но также прививая дискриминацию в отношении почётного или позорного в знаниях. Этот результат достигается двояко:

  • внушением привычного отвращения к тому, что является просто полезным, в противоположность тому, что почётно, и формированием вкусов новичка таким образом, что он начинает искренне находить удовлетворение исключительно в таких упражнениях ума, которые обычно не приносят никакой производственной или социальной выгоды; и
  • использованием времени и сил обучающегося для приобретения знаний, которые не имеют никакой пользы, разве что в той мере, в какой эти знания, начав по традиции включаться в сумму обязательных для учащегося, повлияли таким образом на манеру выражения и терминологию, которыми пользуются в практически полезных отраслях знания.

Если бы не это терминологическое затруднение — которое само является следствием моды на классическую филологию в прошлом, — знание древних языков, например, не имело бы никакого практического значения ни для какого исследователя или учёного, не занимающегося делом, носящим главным образом лингвистический характер. Разумеется, во всём этом нет ничего, что бы говорило о культурном значении классической филологии, и нет никакого намерения с пренебрежением отнестись к ней или к тому направлению, которое даёт студенту её изучение. Это направление представляется экономически бесполезным — факт, достаточно хорошо известный, надо признать, и он не должен беспокоить того, у кого есть приличное состояние, чтобы обретать утешение и силу в знаниях в области классической филологии. Тот факт, что классическое образование снижает способности учащегося как работника, не встречает особого понимания со стороны тех, кто невысокого мнения о практическом мастерстве по сравнению с культивированием благопристойных идеалов:

Уже вера, и мир, и почет
(и старинное понятие чести, и пренебреженная доблесть вернутся)
дерзают.

Благодаря тому обстоятельству, что в нашей системе образования эти знания стали частью элементарных требований, способность изъясняться на известных мёртвых языках южной Европы и понимать речи древних не только является лестным для лица, находящего случай продемонстрировать свою образованность в этом плане, наличие таких знаний служит в то же время рекомендацией всякого учёного мужа для его аудитории как неподготовленной, так и учёной. По общему мнению предполагается, что на приобретение этих по существу бесполезных сведений нужно будет потратить сколько-то лет, и отсутствие этих сведений создаёт заведомое предположение как о спешном и поверхностном учении, так и о грубой практичности, которая столь же противна общепринятым нормам серьёзной учёности и интеллектуального престижа.

Это явление похоже на то, что происходит при покупке любого предмета потребления покупателем, не являющимся искушённым ценителем материалов или мастерства обработки. Он производит оценку стоимости предмета главным образом на основании дороговизны, видной в отделке тех декоративных частей и деталей, которые не имеют прямого отношения к внутренней полезности предмета; при этом предполагается, что существует какая-то не поддающаяся определению прямая зависимость между внутренней ценностью предмета и стоимостью украшений, добавленных для того, чтобы этот предмет продать. Предположение, что обычно не может быть серьёзной учёности там, где отсутствует знание классической филологии и гуманитарных наук, приводит к демонстративному расточению студентами времени и сил, затрачиваемых на приобретение таких знаний. Традиционное настаивание на толике демонстративного расточительства как требование, предъявляемое всякому престижному образованию, оказало влияние на наши каноны вкуса и полезности в вопросах эрудиции, подобно тому как тот же самый принцип повлиял на наше суждение о полезности производимых товаров.

Правда, демонстративное потребление в качестве средства достижения почёта всё больше и больше вытесняло демонстративную праздность, и освоение мёртвых языков уже больше не является таким властным требованием, каким оно было когда-то, а вместе с этим ослабла его талисманная сила как ручательства учёности. Это так, но справедливо также и другое: классические языки не потеряли своей ценности в качестве ручательства в академической почтенности, поскольку для достижения этой цели необходимо лишь, чтобы учёный был в состоянии представить в доказательство какие-то знания, которые традиционно признаются свидетельством расточения времени, а классические языки очень подходят для этого. В самом деле, почти не возникает сомнения, что именно их полезность в качестве доказательства растраченных сил и времени, а следовательно, денежной силы, необходимой для того, чтобы позволить себе эту расточительность, обеспечила классической филологии её привилегированное положение в системе высшего образования и привела к тому, что она является самым почитаемым из всех видов учёности. Лучше любой другой суммы знаний она служит декоративным целям праздносветского образования и является, следовательно, действенным средством приобретения почета.

В этом отношении до недавнего времени у классической филологии не было соперников. На Европейском континенте опасного соперника у неё нет и сейчас, но в образовании праздного класса в американских и английских учебных заведениях соперником классической филологии в борьбе за первенство стала университетская атлетика — если атлетику можно безоговорочно относить к сфере образования, — завоевав себе признанное положение как полномочная область достижений в учении. В свете тех празд-носветских целей, которые стоят перед образованием, атлетика обладает очевидным преимуществом перед классической филологией, так как успех студента как спортсмена предполагает не только расточение времени, но п расточение денег, а также обладание определёнными в высшей степени непроизводственными архаическими чертами характера и темперамента. В немецких университетах атлетику и «греческие братства» в качестве академических занятий праздного класса в какой-то мере заменили искусное и различающееся по степеням пьянство и формальное дуэлянтство.

Введение классической филологии в систему высшего образования едва ли могло быть связано с праздным классом и его примерами добродетели — архаизмом и расточительством, но цепкое удерживание высшими учебными заведениями классического образования и та высшая степень почётности, которая все ещё ему приписывается, несомненно, объясняются тем, что оно полностью сообразуется с требованиями архаизма и расточительности.

Слово «классический» всегда содержит такой элемент смысла, как «расточительный» и «архаичный», употребляется ли оно для обозначения мёртвых языков, устаревших или устаревающих форм мышления и способов выражения в живом языке или же для обозначения различных статей учёной деятельности или её атрибутов, в применении к которым оно менее уместно. Так, например, как о классическом английском языке говорят об архаичном диалекте английского языка. Его употребление обязательно во всякой устной или письменной речи при обсуждении серьёзных тем, а свободное пользование им придаёт достоинства даже самым банальным, тривиальным и нудным разговорам. Наиболее современные формы выражения мысли, конечно, не употребляются в письменной речи; представление о праздносветских приличиях, требующих архаичности языка, присутствует даже у наименее образованных или гоняющихся за сенсацией авторов — достаточно сильное, чтобы не допустить в этом прегрешения. С другой стороны, высокий и наиболее традиционалистский стиль архаичного способа выражения — что очень характерно — используется должным образом только при общении между антропоморфическим божеством и его подданными. Посередине между этими крайностями лежит повседневный язык праздносветской разговорной речи и литературы.

Изысканная манера выражения на письме и в устной речи является эффективным способом приобретения почтенности. Важно с известной точностью знать, какая степень архаичности требуется традицией при обсуждений любой заданной темы. Языковое употребление разнится, начиная с церковной кафедры и заканчивая рынком; последний, как можно ожидать, допускает употребление сравнительно новых и метких слов и оборотов речи даже лицами с утончённым вкусом. Отчётливое избегание неологизмов является почётным, оно говорит в пользу того факта, что на приобретение устаревшей манеры речи было-потрачено время, и, более того, показывает, что говорящий с раннего детства привычным образом был связан с лицами, хорошо знакомыми с устаревшим языком. Оно, таким образом, обнаруживает его праздносветское происхождение. Подчёркнутая «чистота» языка считается доказательством того, что несколько последовательных жизней прошли вдали от грубо полезных занятий, хотя такое доказательство не вполне убедительно.

Удачным примером бесполезного следования классическим образцам, который вполне можно найти не на Дальнем Востоке, является традиционная орфография в английском языке. Нарушение правил написания вызывает крайнее раздражение, и любой автор будет дискредитирован в глазах всех лиц, обладающих развитым чувством истинного и прекрасного. Английская орфография удовлетворяет всем требованиям канонов почтенности, действующих в условиях закона демонстративного расточительства. Она архаична, неудобна и неэффективна; овладение ей требует много времени и сил; несостоятельность в овладении ей легко обнаруживается. Поэтому она является первейшим и простейшим критерием должной образованности, а подчинение её ритуальным правилам является необходимым для безупречной учёной жизни.

В вопросах, касающихся чистоты языка, как и в других моментах, традиционная практика покоится на канонах архаичности и расточительства, и люди, выступающие в защиту традиций в языковом употреблении, инстинктивно принимают позу защитников. По существу, все согласны с тем, что педантичное употребление старинных и общепризнанных выражений будет служить для передачи мысли правильнее и точнее, чем простое употребление разговорного английского языка в его современном виде, тогда как хорошо известно, что новые понятия эффективно выражаются на современном жаргоне. «Классический» английский язык обладает почётным свойством придавать достоинство. Оп пользуется вниманием и внушает уважение, являясь общепризнанным способом общения в условиях праздносветской системы общественной жизни, потому что он совершенно очевидно наводит на мысль об освобождённости говорящего от производства. Преимущество общепризнанных выражений заключается в их престижности; престижны они потому, что являются громоздкими и несовременными, а поэтому доказывают излишнюю трату времени, освобождение от употребления и от необходимости употребления ясного и убедительного языка.

Приме­чания: Список примечаний представлен на отдельной странице, в конце издания.
Содержание
Новые произведения
Популярные произведения