Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Человек как предмет философии. Эвандро Агацци

Эвандро Агацци (Evandro Agazzi) — итальянский философ и логик, представитель научного реализма в философии науки.

1. Разделение сфер?

Название этой статьи может вызвать в памяти известные дискуссии, вошедшие в моду около столетия назад, когда позитивистская философия достигла вершины своей репутации и получила широкое распространение идея о том, что философия уже завершила свою традиционную миссию и потому должна уступить своё место науке. Те же, кто не соглашался с этим утверждением, а также те, кто не мог удовлетвориться подчинённой ролью, какую позитивисты отвели философии — быть чем-то вроде «второго прочтения» науки, имеющего смысл для выработки общего мировоззренческого отношения, направляющего ход научных открытий, — часто были готовы допустить, что претензии на полноту знаний о природе следует признать за наукой, но в то же время отстаивали точку зрения, согласно которой подлинным предметом философии является человек. Это было не просто тактической уловкой с целью спасти хотя бы клочок территории, где философия могла бы оставаться суверенной, но естественным продолжением реальной традиции, возникшей в ходе исторического развития западной философии.

В самом деле, когда Галилей положил начало современной науке, в его трудах она предстала как новый способ познания природных субстанций, и хотя ещё довольно долго осмысление результатов этого познания оставалось в компетенции старой «натурфилософии», методы и концептуальные средства, применяемые наукой, настолько отличались от тех, какие были свойственны традиционной философии (и эта традиция существует до сих пор), что постепенно наука стала рассматриваться как некий род особого мышления, отличного от философии. С другой стороны, в рамках самой философии произошла значительная специализация исследований, и, конечно, не случайно основные результаты этих исследований были получены главным образом в теории познания, этике, политической теории, в философии истории, образования, религии, то есть в тех сферах, которые непосредственно связаны с деятельностью человека, его жизненными реалиями. «Трактат о человеке», «Этика», «О гражданине», «Проблемы свободы», «Необходимость и случайность», «Очерк о человеческом понимании», «Трактат о природе человека», «Диалог о естественной религии», «Критика чистого разума», «Критика способности суждения», «Лекции по философии истории», «Феноменология духа» — вот сокращённый перечень наиболее важных вех современной философии, появившихся одновременно с впечатляющим ростом современной науки, который может служить явным свидетельством указанной тенденции.

Классическим выражением этой дихотомии, возможно, стало картезианское разграничение (а не только отличение) res cogitans и res extensa; первое — сфера компетенции философии, второе — область математического естествознания. Даже когда речь идёт о человеке, это разделение может быть выражено утверждением о том, что тело человека относится к природе (res extensa) и потому может рассматриваться как механизм, тогда как «истинный человек» остаётся в ведении философии (поскольку, по словам Декарта, «Я — это совсем не то же самое, что моё тело»). Поэтому, когда говорят, что современная философия «открыла субъекта», это можно понимать как следствие того, что философия предоставила науке изучение природы, но сохранила за собой изучение человека.

2. Возникновение наук о человеке

Такая удобная ситуация мирного сосуществования была нарушена с возникновением наук о человеке во второй половине прошлого века (психологии, истории, социологии и многих других, не говоря уже о том огромном влиянии, какое было оказано биологической теорией эволюции). Здесь уместно вспомнить яркое высказывание Г. Тэна, сделанное в 1870 году: «Наука, наконец, дошла до человека. Вооружившись точными и всепроникающими инструментами, доказавшими свою измерительную силу на протяжении трёх столетий, она направила свой опыт именно на душу человека. Человеческое мышление в процессе развития своей структуры и содержания, его корни, бесконечно углублённые в историю, и его цветущие вершины, возвышающиеся над полнотой бытия, — вот что стало её предметом».

Конечно, нельзя не отметить, что стиль мышления «точного естествознания» и прежде был предметом увлечения философов: геометрические методы вдохновляли философию Декарта и Спинозы, влияние эмпирических методов скрупулёзного наблюдения явно просматривается в локковском исследовании разума, которое Кант метко назвал «физиологией понимания», да и сам Кант нашёл в ньютоновской механике модель, послужившую источником идей, лежащих в основе его доктрины человеческого знания; у Юма мы находим явно выраженное мнение о применимости ньютоновских методов в области «моральных наук» (а сколько других мыслителей претендовали на то, чтобы считаться ньютонами в своих дисциплинах!). Но всё это были попытки найти применения когнитивных процедур, заимствованных из точных наук, внутри самой философии, тогда как смысл приведённого высказывания Тэна заключался в призыве вытеснить философию из сферы человеческого бытия, до которой наконец «дошла наука». Трудно отрицать, что такое мнение имело под собой определённую почву и что после впечатляющего развития наук о человеке это мнение оказало исключительное влияние на духовность нашего времени.

Может ли быть оспорено это мнение? Безусловно, может, и по крайней мере двумя способами.

Во-первых, критика могла бы опереться на результаты различных исследований, проведённых в последние десятилетия в рамках философии науки. Они достаточно убедительно показали, что научные теории (рассмотренные не только как некие общие гипотезы, но и как определённые реализации требований, предъявляемых методологическими критериями) приобретают свою форму в некоторых общих концептуальных рамках, которые принято считать «метафизическими»; хотя смысл этого термина, вероятно, не вполне корректен, всё же есть достаточные основания сближать его с тем, что мы называем философией. Это позволяет нам учитывать герменевтический компонент науки, которым, к сожалению, часто пренебрегали, но в настоящее время за ним признается всё большее значение. Герменевтический компонент не только задаёт предварительное ориентирование в процессе конструирования теорий, но постоянно наличествует в их эволюции, взаимодействует с ними по принципу обратной связи, участвует в определении релевантности фактического и экспериментального материала, играет наиболее важную роль в процессе выбора теории. Если это верно по отношению к физике, химии, биологии и космологии, то ещё вернее по отношению к наукам о человеке; определённая философская концепция человека лежит в основаниях любой психологической, социологической, экономической, исторической, лингвистической или кибернетической теории (и наоборот, по принципу обратной связи, развитие этих научных областей способствует определённой ревизии общефилософских концепций человека).

Второй путь критики, направленной в адрес концепции вытеснения философии, заключается в том, чтобы указать такие аспекты или измерения человеческого бытия, такие специфически человеческие проблемы, которые вряд ли могут быть поняты и решены посредством одних лишь наук о человеке. Став на этот путь, однако, не следует истолковывать эту критику как признание некой недоступной для наук «остаточной» сферы. Именно такая ошибка совершается, по крайней мере неявно, теми, кто полагает, что философия вынуждена «отступать» перед натиском прогрессирующих наук, оставляя за собой лишь самые неприступные для такого наступления районы. Это вполне согласуется с позитивистскими нападками на философию, когда последняя отождествляется с примитивным, туманным, неясным подходом к исследованию вещей, который неизбежно должен уступить место научным объяснениям явлений.

В противовес подобным утверждениям мы считаем, что философии есть что сказать даже в тех областях, в каких наука достигла своих наиболее впечатляющих успехов, ибо сами эти успехи не только не приводят к утрате значения, элиминации философских проблем, но, наоборот, ещё более подчёркивают это значение, а часто и способствуют постановке новых проблем философского ранга. Возьмём хотя бы современную физику: ни теория относительности, ни квантовая теория не дали окончательных решений, не «устранили» такие классические проблемы философии природы, как проблемы времени, пространства, причинности и детерминизма; напротив, развитие этих теорий сообщило этим проблемам ещё более острый характер. Точно так же современные достижения биомедицины поставили перед человечеством ряд новых этических проблем, которые выходят за рамки компетенции этой науки и являются серьёзным вызовом этике и философии человека.

3. Человек и сфера «должного»

Философы всегда пытались определить специфику человека и чаще всего видели её в разуме: «рациональное существо» или «разумное животное» — наиболее классические определения человека. Иногда подчёркивались иные аспекты, например, «быть политическим животным» или «быть творцом истории», «обладать языком», «быть способным к религиозному отношению к миру». Но это не мешало науке распространять своё влияние на эти сферы: психология, социология, политическая наука, лингвистика, религиоведение — примеров предостаточно. Все эти аспекты, конечно, ещё ждут и своего философского исследования, без которого они вряд ли могут быть вполне понятны: здесь, однако, мы предпочтём, как кажется, более ясный и потому более «оперативный» способ выяснения специфики человека, состоящий в том, что эта специфика не сводится к указанию признаков, выделяющих человека из всех прочих живых существ, но требует для своего понимания методологического подхода, отличного от методов науки.

Такая специфическая характеристика может быть кратко выражена в утверждении, что каждое человеческое действие связано с наличием некоторого «как должно быть». Во избежание недоразумении сразу следует отметить, что отнюдь не всё, что делает человек, является собственно «человеческим действием». Например, когда мы едим, дышим или непроизвольно отдергиваем руку от пламени, наши действия ничем не отличаются от тех, какие совершают животные. Но в собственно «человеческих действиях», как бы просты они ни были (не говоря уже о таких высоких уровнях, как моральные действия), обязательно наличествует это самое «как должно быть», пронизывающее таким образом всю сложную иерархию человеческой деятельности сверху донизу. Ремесленник, делающий, скажем, табуретку, уже заранее знает, какой она «должна быть», и когда его работа окончена, он оценивает её результат как более или менее хороший (обычно он признает, что этот результат «несовершенен» по сравнению с тем, что «должно быть», с тем, что он имел в своём уме и что мы могли бы назвать «идеальной моделью»). То же можно сказать о хозяйке, стряпающей пирог, и вообще о любой человеческой деятельности, целью которой является изготовление какой-то конкретной вещи. Назовём такие действия операциями.

Другие человеческие действия не имеют целью изготовление какого-либо предмета как такового, и в таких случаях «как должно быть», «совершенство», «идеальная форма» — все это скорее относится к способу, каким осуществляются эти действия: речь, письмо, танец, рисование, рассуждение — примеры таких действий, которые мы назовём исполнениями (к таким действиям обычно применимы характеристики «хорошо» или «плохо»).

Наконец, многие человеческие действия считаются «хорошими» или «плохими» не потому, что они дают в результате «хороший» или «плохой» предмет, и не потому, что они «плохо» или «хорошо» исполняются, а потому, что они совпадают с некоторыми идеальными образцами, которые, как принято полагать, непосредственно соотносятся с такими действиями. Это типично для моральных действий, которые здесь мы назовём действиями в строгом смысле.

Конечно, такие различения делаются исключительно в целях анализа, и нам никогда не следует забывать, что большинство человеческих действий соединяют в себе названные характеристики, которые, правда, играют в таких действиях неодинаковую роль.

Теперь, кажется, мы имеем основания назвать ценностью некоторое совершенство, идеальную модель, некое «как должно быть», то, что направляет любое человеческое действие; такое именование оправданно по крайней мере двумя обстоятельствами: 1) оценивая человеческие действия, мы обычно прибегаем к терминам «хорошо» и «плохо», которые сами по себе суть наиболее общие и типичные ценностные предикаты; 2) мы так же привычно говорим, что результат действия имеет огромную или малую ценность, либо вовсе не имеет никакой ценности, в зависимости от того, как далеко отстоит этот результат от конкретного «совершенства», о котором идёт речь в данном случае. Короче, человеческие действия подлежат оценочным суждениям потому, что они ценностно-ориентированы. Ясно, что здесь мы используем понятие ценности в самом общем смысле, но отнюдь не в его «аристократическом» значении, когда говорят о так называемых «великих ценностях», опираясь при этом на тот простой факт, что понятия «хорошо» и «плохо» употребляются гораздо более широко, чем их специфически моральные репрезентанты.

4. Целенаправленное и ценностно-ориентированное поведение

Может быть, здесь уместны некоторые пояснения, почему ценности играют роль также и в человеческих действиях простейших уровней — в операциях и исполнениях. Действительно, легко заметить, что многие животные изготавливают потрясающие по своему совершенству предметы, такие, как пчелиные ульи или гнезда некоторых птиц, или способны к изумительному исполнению — вспомним соловьиные трели или стратегию охоты некоторых хищников. Однако поведение животных можно назвать целенаправленным, лишь если стать на некую антропоморфную точку зрения; животное не обнаруживает никакой тенденции к достижению «совершенства». Оно просто следует природному механизму, который, возможно, снабжен устройством «обратной связи», регулирующим его взаимосвязи со средой подобно тому, как это имеет место в наших компьютерах с гомеостатическими устройствами. Иначе говоря, то, что у животных выглядит как стремление к некоторому «совершенству», на деле является просто способом их существования, — у животных нет никакого «как должно быть», к которому они осознанно стремились бы или которое пытались рационализировать.

Напротив, человек предполагает свою цель, представляет её наперёд, и его действия оцениваются по тому, насколько они ведут к этой цели, по степени совершенства, определяемой с помощью этих оценок. Вот почему человек получает возможность пользоваться интенциональными, идеальными объектами так, что некоторые из них могут стать для него целями и ориентирами действий, тогда как животные (насколько нам это известно) способны только к тому, чтобы познавать конкретные наличные материальные объекты. Вот почему все реальные человеческие действия являются интенциональными, в смысле достижения некоторого, более высокого уровня интенциональности, что даёт человеку возможность определять ещё не существующее положение вещей и принимать решения, воплощающие при своей реализации возможность в действительность, руководствуясь при этом определёнными критериями совершенства в достижении данной цели. Таким образом, мы можем установить различие между простой целенаправленностью и реальным ценностно-ориентированным поведением.

5. Законы, правила и нормы

Из сделанных выше различений вытекает следствие, которое можно отнести к числу наиболее важных средств для понимания и объяснения человеческих действий (а следовательно, и для понимания человека). Чтобы понять поведение чисто физических объектов, мы прежде всего представляем их как то, что характеризуется некоторыми свойствами, такими, как масса, заряд, энергия и т. и., и пытаемся вывести это поведение из определённых физических законов, в формулировку которых входят предикаты, выражающие эти свойства (в конкретных случаях эти предикаты могут быть представлены как параметры, измеримые величины). Чтобы понять и объяснить некоторые феномены жизни, мы точно так же пытаемся представить то, что характеризуется определёнными предикатами (метаболизм, репродукция и тому подобное), и затем вывести поведение живых объектов из биологических законов, в формулировку которых входят эти самые предикаты. Чтобы понять и объяснить более сложное поведение живых существ, в том числе их целенаправленное поведение, мы также прибегаем к специфическим понятиям и соответствующим естественным законам (здесь мы намеренно употребляем это понятие в наиболее общем его значении, чтобы некоторым нередукционистским образом охватить все типы таких законов).

В соответствии с таким образцом объяснения цель не преследуется как таковая, а просто достигается, будучи неким детерминированным естественными законами результатом. В отличие от такого образца ценностно-ориентированное действие совершается не в силу какого-то закона, а в силу некоторой заранее намеченной цели; конечно, такое действие несвободно от подчинения определённым правилам, но сами эти правила, как легко можно видеть, весьма отличаются от естественных законов.

Зададим вопрос: как может быть воплощено в действительность некое «совершенство», приближение к идеальной модели, к тому, что «должно быть», то есть к тому, что существует только в чьем-либо уме, в ходе специфически человеческой деятельности? Иногда возможно получить некоторые «конкретные модели», которые признаются прекрасными приближениями к искомому совершенству и которым пытаются подражать. Но чаще формулируются определённые правила, благодаря соблюдению которых может быть достигнут хороший результат (это не исключает и одновременного создания упомянутых моделей-образцов). Однако, в отличие от объяснений на основе естественных законов, такие правила вводятся как раз таким образом, чтобы их применение вело к достижению уже известной цели; при этом рассуждают примерно так: «Если вы стремитесь к данной цели, то вы должны действовать так-то и так-то (то есть вы должны следовать определённым правилам)». Такого рода «практический вывод» противоположен по смыслу выводу, основанному на применении естественных законов, когда рассуждают так: «Поскольку исходные условия такие-то и такие-то, конечный результат действия — цель — должен быть такой-то».

Но это ещё далеко не все: естественные законы действуют сами по себе, тогда как правила, по которым действуют люди, применяются интенционально и могут также нарушаться или вовсе игнорироваться. Поэтому можно сказать, что в то время как естественные явления, к числу которых мы отнесем и чисто целенаправленное поведение, происходят в соответствии с законами, ценностно-ориентированное поведение происходит в соответствии с правилами, принятыми субъектами действия (и это опять-таки подчёркивает важность интенциональности).

Мы говорили о правилах, имея в виду то, что мы назвали выше «операциями» и «исполнениями». В этих специфических контекстах такие правила могут быть названы конститутивными. Такое название оправдано тем, что выполнение данных правил обязательно для того, кто хотел бы осуществить некую определённую вещь (например, чтобы сделать часы, нельзя как попало соединять разные колесики и пружинки, это нужно делать по определённым правилам, соответствующим устройству этого механизма). То же самое можно сказать об играх (например, чтобы играть в шахматы, надо по меньшей мере знать правила этой игры). Применение правил в «исполнениях» менее жёстко связано с предполагаемым результатом, да и сами эти правила более гибки (например, чтобы «правильно» пользоваться языком, нужно соблюдать его грамматические и синтаксические правила, но, конечно же, само по себе такое применение далеко не обеспечивает хорошее владение языком; то же самое верно по отношению к технике фортепьянной игры, — к тому же правила этой игры трактуются гораздо свободнее, чем правила грамматики, и так далее).

Важно отметить, что конститутивные правила говорят о том, «как должно быть» при выполнении какого-то действия, но сами эти правила зависят от того, как устроен (конституирован) предмет, являющийся целью этого действия. Поэтому в таких правилах не заключено реальное долженствование, они внутренне гипотетичны: «Если вы хотите достичь данной цели, то вы должны действовать так-то и так-то», но в них нет императива. «Вы должны сделать то-то и то-то, вы должны достичь такой-то цели».

Рассуждение наше было бы неполно, если бы мы оставили без внимания вопрос о «совершенстве» или «идеальной модели», о которых шла речь ранее; дело в том, что этот вопрос выводит нас за рамки, в которых выполнение правил рассматривается как условие достижения определённых целей — требование «совершенства», применённое к цели действия, предполагает выбор наилучшего из всех возможных способов достижения этой цели. Здесь мы подходим к пониманию того, что совершенство безусловно, оно имеет смысл «само по себе», и это чрезвычайно существенно для обоснования того, что понятие ценности уместно также и в тех случаях, когда речь идёт об операциях и исполнениях.

Перейдём к тому, что мы назвали человеческими действиями в строгом смысле, образцом которых являются моральные действия. Теперь мы будем говорить уже не о правилах, а о нормах, подчёркивая существенное различие между ними: нормы не «конститутивны», а «прескриптивны». Они предписывают действовать таким-то и таким-то образом не потому, что это непременный путь к достижению некой заранее предвидимой цели, а потому, что они приняты как некое безусловное благо, как ценность в себе и для себя. Нетрудно здесь увидеть аналогию с кантовским различением гипотетического и категорического императивов: нормы как бы относятся к семейству категорических, императивов, а цели, из которых они «выводятся», можно поэтому назвать ценностями в наиболее полном и специфическом смысле.

Подводя итог, можно сказать, что чисто естественное поведение объясняется естественными законами, тогда как поведение людей может быть объяснено правилами и нормами. Существование норм зависит от признанных ценностей. Однако, поскольку в известной мере ценности играют роль и в операциях и исполнениях, то вся человеческая деятельность в конечном счёте объясняется наличием определённых ценностей.

Хоть это и кажется излишним, напомним все же, что все эти различения и разграничения проводятся лишь в анализе и нисколько не мешают признанию того, что любое человеческое действие, взятое во всей своей сложности, имеет множество сторон и аспектов, часть которых не связана с ценностями, а обусловлена естественными — биологическими, физиологическими и другими — факторами. Всякий из таких аспектов может успешно и корректно исследоваться соответствующей научной дисциплиной в отвлечении от прочих аспектов; с одной стороны, это значит, что интенциональность и ценности могут быть исключены из рассмотрения, когда человек изучается, скажем, физиологией, но, с другой стороны, это значит, что когда исследуются собственно «гуманистические» аспекты человеческой деятельности, можно и даже нужно, отвлекаясь от естественных дисциплин, сосредоточиться на интенциональности и ценностях, сделав именно их предметом анализа.

6. Науки и «как должно быть»

Сказанного уже, по-видимому, достаточно, чтобы понять: наука не может быть лучшим средством исследования тех аспектов человеческого бытия, которые относятся к тому, «как должно быть». Ведь на протяжении почти всей своей истории ценностная нейтральность науки считалась её отличительной чертой, её добродетелью, спасающей от предвзятости и необъективности. В наше время это утверждение уже не произносят столь категорично, имея в виду, конечно, не то, что содержание науки, знание, которое она добывает, может зависеть от принятых людьми ценностей, а просто то обстоятельство, что научная деятельность ценностно-ориентирована (как прежде, так и сейчас, и в будущем), то есть направляется неким сознательно-ценностным выбором. Дело обстоит именно так, а не иначе, поскольку научная деятельность — род человеческой деятельности, и в этом своём статусе она не может не ориентироваться на ценности.

Это обстоятельство и создаёт проблемную ситуацию, когда мы пытаемся определить научный статус «наук о человеке». В самом деле, то, что мы можем изучать человека с помощью физики, химии и физиологии, не принимая при этом в расчёт ровно никаких ценностей, не вызывает сомнений (поскольку это означает, что мы рассматриваем человека всего лишь как некий комплекс физических процессов, химических реакций, как животное, обладающее определёнными жизненными функциями); в то же время гораздо проблематичнее то, что таким же образом могут поступать науки, адресующиеся к специфике человека, к человека как таковому.

Напрашивается вывод, что такие науки обязаны принимать во внимание ценности и пытаться понять и объяснить человеческие действия на основе их мотивации, а не на основе детерминистических механизмов разного рода, как это слишком часто пытались сделать. Именно здесь, по-видимому, заключено наиболее важное различие между естественными науками и человековедением (а не в частных методологических характеристиках этих областей). В частности, это означает, что в исследовании человека должен быть вновь введён телеологический подход, изгнанный из науки несколько столетий назад.

Подчеркнём: даже когда ценности рассматриваются как существенные элементы человеческой реальности, наука о человеке должна воздерживаться от ценностных суждений: это значит, что историк, социолог, психолог должны пытаться раскрыть, какие ценности данного сообщества иая данного индивида направляют данные действия или являются источником правил и норм их осуществления. Но сами эти учёные не должны высказываться о таких ценностях, критиковать или защищать их, одобрять или порицать людей, действующих в соответствии с этими ценностями.

Иначе говоря, проблема обоснованности ценностей не стоит даже перед науками о человеке. Это противоречило бы специфике и структуре науки. Наука говорит о том, что действительно имеет место, каковы вещи, как они могут быть или как они не могут быть, но она ничего не говорит о том, чем или каковы они должны быть, поскольку ответ на подобные вопросы потребовал бы выхода за рамки эмпирического опыта, единственного источника знаний, допускаемого наукой. Поэтому ценности рассматриваются как нечто такое, что может быть обосновано эмпирически или выведено из человеческого поведения для того, чтобы понять это поведение как интенциональное, целенаправленное и увидеть в этом подлинно бытийственную его характеристику. Таким образом, ценности вписываются в определённую картину мира, и для этого не требуется никакого дополнительного оправдания или указания на источники, почти в том же смысле, в каком Ньютон называл гравитацию высшей «причиной», позволяющей объяснить природные явления, но для которой он не мог найти причину её самой и не пытался этого сделать в рамках той науки, создателем которой он был.

7. Чем собственно должна заниматься философия?

Самое большее, чего можно требовать от науки, — это исследование человеческих действий как интенционального целенаправленного поведения; мы уже видели, однако, что к этому не сводится их ценностная ориентированность. Задача философии человека, которая не противопоставляла бы себя, а дополняла этот уровень исследования, заключается в том, чтобы осветить это иное пространство, в котором то, «как должно быть», является предпоставленной целью и потому — ценностью в подлинном смысле. Следует отметить, что все хорошо известные объяснения того, «как должно быть», в терминах социальных традиций, воспитания, биологической обусловленности или физиологических механизмов, психологии бессознательного, и так далее — являются примерами того, как, пытаясь защитить права науки, легко вступить в противоречие с самим духом научной методологии, а вовсе не примерами того, как наука способна объяснить этот уровень.

В самом деле. ведь метод науки — это эмпирическое исследование и объяснение его данных, но отнюдь не такое объяснение. при котором с опытом обращаются как с иллюзией, применяя к нему непроверяемые интеллектуальные конструкции, легко обходящиеся без причинных обоснований. Более того, все названные механизмы способны не более чем на указание некоторых конкретных «форм», в которых выступает это самое «как должно быть», но они не могут даже выйти на тот уровень, на каком это измерение человеческого действия обладает существованием (например, они могут помочь нам уразуметь, почему кровная месть считается моральным долгом в некоторых обществах, но они не в состоянии объяснить существование самого чувства морального долга). Когда этого не замечают, то повторяют ошибку, уже однажды раскрытую в платоновском «Федоне», где Сократ подчёркивает нелепость рассуждения, по которому выходило бы, что «причина» его добровольного прихода в тюрьму и того, что он остаётся в ней как узник, заключается в движении его ног посредством мускулов и нервов (научное объяснение), тогда как подлинной причиной его поведения является уважение к законам полиса (то есть действие, производимое в соответствии с некоторой ценностью).

Рассмотрение того, «как должно быть», не только необходимое условие исследования причинности в сфере человеческой деятельности, но также и условие изучения некоторых других аспектов, глубоко характерных для человека. Мы не станем здесь подробно на этом останавливаться, но лишь кратко и без комментариев перечислим некоторые из них. Начнём с ответственности и свободы. Ответственность как одна из наиболее присущих человеческой личности черт, в той же мере, как внутренняя структура любого человеческого сообщества, является не чем иным, как конкретным воздействием того, «как должно быть», на различные человеческие действия (и не случайно, что те объяснения, которые, по сути, отбрасывают то, «как должно быть» под влиянием сциентистского образа мысли, о котором уже шла речь выше, часто влекут за собой распространение той прискорбной безответственности, которой пронизана наша современная жизнь). Что касается свободы, то она не только необходимо сочетается с тем, «как должно быть» (ведь это нечто такое, что не происходит и не длится само по себе, из внутренней необходимости, но интенционально выбирается и укрепляется волей), но и вообще теряет смысл без последнего (если все либо необходимо, либо равновозможно, свобода либо невозможна, либо равна случайности).

Чтобы продолжить примеры, мы могли бы вспомнить всю проблематику, связанную с так называемым «смыслом жизни»: протест против несправедливости, против бессмысленности страданий, переживание мучительных сомнений при принятии жизненно важных решений — все это ясно выраженное внутреннее неприятие того, что «есть», потому что этого «не должно быть» (установка, кажущаяся абсурдом с любой возможной научной точки зрения), либо некий драматический поиск того, что «должно быть» сделано, чтобы наше существование не утрачивало свой смысл (во всяком случае, мы чувствуем, что этот смысл был бы весьма различен при выборе той или иной из возможных альтернатив).

И, наконец, упомянем проблемы, связанные со сферой человеческого достоинства и прав человека, столь широко обсуждаемые сегодня. Эти проблемы прямо и недвусмысленно подводят нас к сфере того, «как должно быть», а потому бесполезно «оправдывать» эти проблемы с помощью некой «научной» методологии. Научное исследование (в широком смысле), конечно, полезно для определения конкретного «содержания» прав человека и для того, чтобы знать, «как» эти права могли бы осуществляться, но оно неспособно раскрыть их как права по их внутренней сути.

8. Когнитивный стиль философии

Приведённых примеров достаточно, чтобы показать, как много проблем и аспектов человеческого бытия не могут быть рассмотрены сквозь призму науки, но тем не менее требуют исследования, а может быть, и решения. Наука воздерживается от ценностных суждений, но людям они нужны (поскольку они должны руководствоваться ими во всех своих собственно «гуманистических» действиях). Научное описание может объективно и бесстрастно представить весь спектр целей, правил и норм, актуально существующих в социальном сообществе, но человеку хотелось бы знать, какие из них «действительно» значимы, т. е, почему следует придерживаться одних и отвергать другие. Наука может показать нам огромное разнообразие возможностей (и обозначить наиболее эффективный путь их реализации). Но она не может нам помочь как раз в том, что чаще всего составляет для нас самое важное: как решить, какую из возможностей нам следует попытаться осуществить. Современный философский подход к человеку выражается уверенностью в том, что этот аспект и связанные с ним проблемы, как и другие, подлежат рациональному исследованию, хотя и выходят за рамки того, что может дать научное исследование. Последнее перекликается с отрицанием позитивистского и сциентистского тезиса о том, что все не поддающееся анализу с помощью инструментария науки должно быть отнесено к сфере эмоций и иррациональности.

Теперь возникает резонный вопрос: какие же отличные от научных когнитивные методы должна применять философия, чтобы успешно работать с этими аспектами и проблемами?

Наука разрабатывает свои когнитивные методы как вариации двух основных типов: знание, получаемое через непосредственное ознакомление с объектом, и знание, получаемое в рассуждении. В естественных науках первый тип воплощён в наблюдениях, оснащённых приборами, а второй — главным образом в математических доказательствах и вычислениях. С расширением сферы науки первый тип начинает трактоваться более свободно, но всё же остаётся некоторой формой наблюдения, непосредственного ознакомления с эмпирическим материалом, который должен получить интерсубъективное выражение. Второй тип также трактуется свободнее, но всё же ограничен построением моделей дедуктивно-неоспоримого рассуждения.

И лишь философия, помимо этих типов, которые она, конечно же, не отбрасывает, вводит третий тип, который можно было бы назвать знанием, получаемым посредством рефлексии. Такая рефлексия обычно совершается не над отдельными и ограниченными фрагментами эмпирического материала, но над глобальными и комплексными фактами и ситуациями, смысл которых, условия их возможности философия пытается понять и исследовать, добираясь при этом и до условий их постижимости. Эти факты и ситуации рассматриваются не через эмпирический материал как таковой, а через феноменологическую очевидность, которая своей точкой отсчёта имеет не содержание некоторого интерсубъективного наблюдения, а содержание живого переживания. Свобода, ответственность, ценности, интенциональность не могут быть объектами «наблюдения», они не могут логически выводиться из наблюдаемых фактов. Они могут лишь приниматься как данное в контексте личного опыта, либо концептуализироваться в рефлексии, пытающейся придать значение этой переживаемой очевидности и распознать условия, при которых это возможно.

С точки зрения науки, такой способ мышления мог бы казаться «субъективным» и потому негодным. Однако мы знаем, что те, кто разрабатывает эти методы (например, трансцендентальный метод, феноменологический, аналитический — все эти методы суть частные случаи метода философской рефлексии), имеют целью достижение уровня объективности более глубокой и более радикальной, чем даже уровень интерсубъективности, достигаемый науками (которые вынуждены мириться с большим количеством неявных допущений и неанализируемых предпосылок).

Другими словами, обращение к субъекту не обязательно влечёт за собой субъективность, но может быть даже условием для обоснования знания об «объектах», поскольку само это знание ничего не может добавить к характеристике познающего субъекта и в конечном счёте зависит от него. Не будем здесь дискутировать, лучше или хуже эти методы, чем методы науки: ясно, что они не менее строги (когда их строго применяют), чем научные методы, и рациональны. К тому же следует сказать, что они применимы не только к исследованию человека, но и к по знанию природы, хотя в этом случае они не увеличивают совокупность знаний о природе, а дают только общую интерпретацию того, что известно благодаря науке. Но в исследовании человека они имеют особую ценность, ибо здесь пресловутая «нейтрализация субъекта», почти неизбежная в естественных науках, бессмысленна. Действительно, именно то, что человек является субъектом, отличает его от прочих естественных объектов; поэтому любая программа, игнорирующая бытие человека в качестве субъекта, не может считаться программой его исследования как человека.

Вот почему, если мы сводим изучение человека к узконаучному уровню, мы тем самым отрицаем его специфически человеческую природу. Поэтому философия обязана продолжать исследования человека своими методами, так как это не только восстанавливает её права как философии, но и реабилитирует специфику человека, без чего все наши разглагольствования, направленные против «овеществления» человека или в защиту его прав и достоинства, его свободы и творчества, суть не более чем нравоучительная риторика. Иначе говоря, если специфика человека подвергается элиминации путём чисто научного анализа и объяснения, тем самим бросается вызов самому существованию человека как человека. Было время, когда одной из наиболее серьёзных задач философии считалось доказательство бытия Бога; видимо, уже можно не сомневаться сомневаться в том, что в наше время наиболее важной задачей философии является доказательство бытия человека.

Источник: Эвандро Агацци. Человек как предмет философии. — Журнал «Вопросы философии» — № 2, 1989 год. Стр. 24–35. // Электронная публикация: Центр гуманитарных технологий. — 02.12.2009. URL: https://gtmarket.ru/laboratory/expertize/5269
Публикации по теме
Новые статьи
Популярные статьи