Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Джон Уильям Данн. Эксперимент со временем. Часть IV

Глава XV

Пока мы не начали искать объяснение, хорошо бы бросить беглый взгляд на то, что же именно мы должны объяснить.

Прежде всего, разумеется, сам «феномен» — явное нарушение временной последовательности представлений. Имеющаяся последовательность (в том виде, в каком она могла бы быть зафиксирована в дневнике) такова: a` — пред-представление явления А’’ — повторное представление (воспоминание) явления а’ А — явление 5 а — повторное представление явления А. Если признать выводы, сделанные на основании сна, описанного в предыдущей главе, дело еше больше осложняется: создаётся впечатление, будто А в приведённой выше схеме может быть любой совокупностью представлений. Далее необходимо учитывать следующее.

После того как экспериментатор наблюдал образ будущего события, он берёт карандаш и бумагу и записывает или лаже зарисовывает летали наблюдавшегося им пред-образа. Тем самым он совершает конкретный физический акт. Но если бы он не наблюдал пред-образа, этот акт никогда не был бы совершён. Иначе говоря, экспериментатор вмешивается в определённую последовательность механических событий, которую мы принимаем без доказательств как спинной хребет «наделённый сознанием автомата» или материалистических теорий. Это открытое «вмешательство». И оно влечёт за собой ряд проблем.

Будущие события в любом случае достаточны реальны, чтобы мы могли пережить их в качестве пред-представлений; однако поскольку наблюдатель, как мы только что показали, способен благодаря пред-наблюдению изменить порядок своих действий, теоретически возможно предотвратить наступление этих событий. Тогда должны ли мы заявить, что они только частично реальны, иными словами, менее реальны, чем, скажем, прошлые события? Наше объяснение должно дать ответ и на этот вопрос. Далее, способность наблюдателя вмешиваться в ход совершающихся в мозге событий ставит перед нами проблему свободы воли. Её наше объяснение также должно удовлетворительно разрешить.

Наконец, очень существенно, что наше объяснение не противоречит уже известным в психологии и психофизике фактам. Некоторые из этих фактов значительно сужают для нас круг допустимых предположений. Мы не отрицаем психологический факт (он рассмотрен в главе XII), согласно которому «цепочка воспоминаний» не тянется в «будущее», но заканчивается в «настоящем». Что касается психофизики, то наши данные укладываются в рамки обычных доказательств в пользу параллелизма и, в частности, учитывают тот факт, что сотрясение мозга явно разрушает или парализует недавно сформированные воспоминания. Здесь проблема заключается в том, что затронуто нечто большее, чем просто «моторная привычка»: из сознания пациента, по-видимому, вычёркивается всё связанное с непосредственно предшествующими сотрясению событиями.

Глава XVI

Теория относительности признает «видение наперёд» во времени в том смысле, что то, что есть будущее для Джонса, может быть настоящим для Брауна. Но она не допускает для Джонса возможности воспринимать событие его отдалённого будущего за 1–2 дня до события его ближайшего будущего. Но именно это нас и интересует.

* * *

Не следует забывать, что материальные свидетельства (постольку, поскольку на них запечатлено свершившееся) служат знаками прошлого — и только прошлого. Рассматривая в какой-либо данный момент мишень и увидев в углу круглую пробитую дырочку, вы, вероятно, подумаете, что в этом месте прошла пуля. Однако нигде на поверхности мишени вы не найдёте признака того, что вскоре, скажем, на расстоянии в полдюйма от центра яблочка появится другая дырочка. Разумеется, на основании полного знания обо всех механических движениях, которые происходят на этом клочке вселенной в момент обследования вами мишени, вы смогли бы определить, что вскоре в указанном месте пуля пробьёт мишень, если бы вы, конечно, обладали высоким интеллектом.

Но это допущение только сбивает с толку, ибо предполагает введение множества знаков внешних по отношению к исследуемому нами объекту, то есть мишени. Её состояние в данный конкретный момент не позволяет нам заметить какие-либо признаки, намекающие на будущую дырочку. В этом смысле мишень настолько неинформативна, что вы даже не станете разбираться, есть на ней повреждения или нет; этот вопрос никак не повлияет на ваши выводы. Мишень не содержит «свидетельств» о своём собственном будущем, и вам приходится пользоваться знаками, находящимися где угодно, только не на её поверхности. Между тем простреленный угол мишени — свидетельство её прошлой истории. И благодаря именно этому свидетельству, а не знанию о случившемся на данном клочке вселенной в некоторый предшествующий момент времени, вы сделаете заключение о пронзившей мишень пуле.

Дырочки в мишени служат знаками будущего в том смысле, что они указывают на возможные направления движения пуль и на события, которые, вероятно, произойдут вскоре позади мишени; но они не являются знаками будущих дырочек.

Наш мозг — материальный орган, и состояние его в любой данный конкретный момент не больше указывает на то, что внешний мир собирается представить мозгу в будущем, чем состояние мишени — на место, куда попадёт следующая пуля или на то, попадёт ли она вообще.

Глава XVII

Высмеивать метафизику обывателя рискованно. Основополагающие идеи, увековеченные в народной речи, не могут быть полностью глупыми или неправомерными. Ибо такого рода канонизация должна, по меньшей мере, означать, что эти понятия выдержали проверку многими столетиями и — куда бы ни заносила их судьба — повсюду находили безоговорочное признание.

Скажем больше: обыватель в конечном счёте — Homo sapiens и первооткрыватель времени. Ему — и только ему — наука обязана подобным взглядом на существование. Его выводы относительно природы сделанного им открытия были, похоже, очень впечатляющи по своей конкретности, но несколько расплывчаты в смысле обобщений. Он вообразил, что развёртывание событий во времени предполагает движение в четвёртом измерении. Термин «четвёртое измерение», разумеется, придумал не он — его словарный запас едва ли позволил бы ему сделать это. Но он был твёрдо убеждён в том, что:

  1. Время имеет длину и делится на прошлое и будущее.
  2. В длину время не простирается ни в одном из известных ему пространственных направлений: ни с севера на юг, ни с запада на восток, ни сверху вниз. Оно простирается в направлении, отличном от указанных трех, иначе говоря, в четвёртом направлении.
  3. Ни прошлое, ни будущее не доступны наблюдению. Все доступные наблюдению явления находятся в поле наблюдения, которое лежит в одном-единственном моменте длины времени — моменте, отделяющем прошлое от будущего. Этот момент он назвал «настоящее».
  4. Это «настоящее» поле наблюдения движется по длине времени столь странным образом, что события, прежде относившиеся к будущему, становятся настоящими, а затем прошедшими. Прошлое тем самым постоянно нарастает. Это движение он назвал «течением» времени.

Теперь обратим внимание на одно обстоятельство — ниже мы рассмотрим его подробнее. При вдумчивом прочтении пункта 4 мы можем увидеть, что многие из употреблённых там слов указывают не на временную протяжённость, по которой, как предполагается, перемещается «настоящее» поле наблюдения, а на некое другое время.

Вероятно, вам легче будет увидеть это, если мы ещё раз процитируем пункт 4, выделив курсивом соответствующие слова:

4. Это «настоящее» поле наблюдения движется по длине времени столь странным образом, что события, прежде относившиеся к будущему, становятся настоящими, а затем прошедшими. Прошлое тем самым постоянно нарастает.

Ссылки на некое время, стоящее за временем, — закономерное следствие нашей первоначальной гипотезы о движении по длине времени, ибо движение во времени должно измеряться временем. Если движущийся элемент занимает сразу всю длину времени, значит он не движется вовсе. Но время, которым измеряется его движение, — другое время. А «течение» этого другого времени должно измеряться третьим временем и так далее до бесконечности 6. И наш первооткрыватель, крайне смутно различая эту бесконечную шеренгу времен, каждое из которых, так сказать, охватывает предыдущее, понятное дело, уклонился от дальнейшего анализа.

Однако он сохранил верность двум своим главным понятиям — длине времени и движению времени. А для передачи этих двух чрезвычайно полезных идей своим смышленым собратьям он обзавёлся специальными выражениями. Он начал говорить о долгом и коротком времени (но никогда о широком или узком), об отдалённом прошлом и ближайшем будущем. Он отмечал: «Когда наступит завтра» и «Когда я достигну такого-то возраста». Пребывая в более поэтическом расположении духа, он заявлял, что время «пролетело», а годы «прошли»; он писал о «жизненном пути» и проживании «дня заднем».

Своё общее представление о времени он символически выразил различными способами — и, вероятно, наиболее исчерпывающим образом в записи фортепианной музыки. В нотных тетрадях измерение, тянущееся по странице сверху вниз, изображало пространство, а промежутки, отмеренные в этом направлении, — музыкальные ключи; тогда как измерение, тянущееся от одного края страницы к другому, изображало длину времени, а расстояния, отмеренные в этом направлении, — длительность нот и пауз между ними. Следовательно, страница представляла собой то, что сегодня мы назвали бы «пространственно-временным континуумом». Но на этом символизм не заканчивался. В довершение ко всему было условлено, что взгляд пианиста должен двигаться слева направо вдоль символического временного измерения, а написанные аккорды — браться тогда, когда эта движущаяся точка, изображающая движущееся «настоящее», достигает их.

В другом случае обыватель представил временное измерение окружностью, разметив её на участки, обозначающие промежутки времени. Но одной окружности ему было недостаточно, чтобы поведать о своей концепции времени, поскольку в его схеме отсутствовало движущееся «настоящее». И тогда он добавил стрелку, изображавшую это «настоящее», и с помощью механизма привёл её в движение по символическому временному измерению. Теперь его хитроумное изобретение стало не просто символом, а работающей моделью времени. Это чрезвычайно полезное устройство он назвал часами.

Итак, часы без стрелок; нотный лист, показывающий, что все аккорды играются единовременным нажатием соответствующих клавиш, и концепция длины времени, согласно которой сразу все участки этой длины представлены протянувшемуся-на-семьдесят-лет наблюдателю, казались обывателю равноценными.

Он не задумывался специально и глубоко о том, что время имеет длину. Он обращался к понятию о длине времени в силу необходимости по вполне понятной причине. В нашем восприятии явления упорядочены двояким способом. Они либо просто отделены друг от друга в пространстве, либо последовательно сменяют друг друга. Это различие — данность: что бы мы ни делали и как бы мы ни думали, оно всё равно существует. И, пытаясь объяснить эту последовательность явлений, мы неизбежно должны были предположить, что время имеет длину.

Столь же неизбежно мы должны были рассматривать её как длину, по которой происходит движение, как измерение, в котором мы движемся от секунды к секунде, от часа к часу, от года к году, сталкиваясь по пути с последовательно сменяющими друг друга и разделёнными во времени событиями — подобно тому, как мы сталкиваемся с различными объектами в нашем земном странствии. Таким образом, первоначальное представление должно было быть нерасчленённым. Для того чтобы понять, что обе его составляющие — длина времени и движение времени — обладают, взятые по отдельности, определённой аналитической ценностью, требовалась гораздо более развитая способность к мышлению.

Лишь сравнительно недавно кому-то из нас пришло в голову, что четвёртое измерение, измышленное обывателем (хотя и не обозначенное им этим термином), по-видимому, есть «реальное» четвёртое измерение. Д’Аламбер ещё в 1754 году написал о своём друге, придумавшем этот термин 7. Однако самым ранним из печатных трактатов по данному вопросу, которые мне удалось отыскать, была монография С. Н. Hinton’a, озаглавленная «Что такое четвёртое измерение?» и опубликованная в 1887 году.

Хинтон описывает небольшую идеальную систему линий, наклонённых в различных направлениях и соединённых с неподвижной рамкой. Если бы через рамку с прикреплёнными к ней неподвижными наклонными линиями медленно опускалась вниз текучая плоскость, протянувшаяся перпендикулярно направлению движения, то «на плоскости появилось бы множество движущихся точек, причём их количество равнялось бы количеству прямых линий системы». Если теперь вместо линий представить трёхмерные материальные нити, то движущиеся точки (поперечные сечения нитей) показались бы движущимися атомами материи воображаемому двухмерному обитателю текучей плоскости, который воспринимает её в качестве единственно существующего пространства.

Аналогичным образом можно было бы рассмотреть и систему четырёхмерных материальных нитей, проходящих через трёхмерное пространство. «Если бы мы допустили подобного рода мысль, мы должны были бы вообразить некое необъятное целое, внутри которого все, что когда-либо возникло или возникнет, сосуществует и, медленно проходя, оставляет в нашем зыбком сознании, ограниченном узким пространством и одним-единственным моментом, сумбурные свидетельства об изменениях, явленных только нам».

Читателям, не привыкшим к визуализации геометрических фигур, описание Хинтона может показаться сложным. Поэтому имеет смысл выразить его мысль в упрощённой графической форме. Но прежде неплохо бы сказать несколько слов о самих графиках времени.

Измерение это не линия. Под ним следует понимать любое направление, в котором нечто может быть измерено и которое полностью отлично от всех других направлений. В геометрии это фундаментальное измеряемое нечто называется протяжённостью; ему с чисто формальной точки зрения противополагается «ничто». Если мы начнём измерять протяжённость в направлениях, полностью отличных друг от друга, мы обнаружим, что все они должны находиться перпендикулярно друг другу. Итак, взяв «север — юг» в качестве первого направления (измерения), мы вполне можем рассматривать «восток — запад» в качестве второго, поскольку мы можем отмерять расстояния в направлении «восток — запад», не имея при этом ни малейшей необходимости двигаться на север или юг. «Верх-низ» — третье направление, позволяющее нам проводить измерения, не посягая на два предыдущих.

Если время имеет длину, то есть протяжённость, тогда оно даёт нам четвёртое направление, ибо мы можем проводить измерения во времени, не двигаясь при этом ни в одном из упомянутых выше измерений. Пятое направление… впрочем, у нас пока нет названий для прочих направлений. Теоретически может существовать бесконечное множество таких направлений, расположенных перпендикулярно друг другу. Математики считают, что их десять. Но мы не в состоянии зрительно представить более трёх направлений одновременно, поскольку наше тело и мозг — устройства, функционирующие лишь в трех измерениях.

При вычерчивании графиков мы ограничены двумя измерениями листа: «верх — вниз», «право — лево». Однако при помощи их мы можем изобразить любые два измерения на выбор — например, четвёртое и пятое или первое и гипотетическое сотое, ибо какие бы два измерения мы ни взяли, они, как и измерения листа, всегда будут располагаться относительно друг друга под прямым углом. Следовательно, мы можем сказать, что одно из измерений листа изображает время, а другое — пространство, и начертить графики, показывающие отношение реального времени к этому пространственному измерению. Ведь если время действительно протяжённо (имеет длину), то график вполне можно поместить на плоскости, протянувшейся в двух направлениях: во времени и в пространстве.

Но как же быть с двумя оставшимися измерениями? Одно из них можно рассматривать как расположенное под прямым углом к плоскости листа и при желании даже дать его аксонометрическое изображение. Другое измерение нельзя ни показать, ни вообразить. Просто вы должны знать, что его следует рассматривать как протянувшееся перпендикулярно трём упомянутым выше. Впрочем, упрощённые графики времени используются тогда, когда при решении проблемы можно обойтись одним-двумя пространственными измерениями.

В приводимом ниже графике два измерения листа — «право — лево» и «верх — низ» — представляют, соответственно, время и пространство. А чтобы читатель не спутал измерение с линией, я, подобно картографу, помещающему в углу карты изображение сторон света, поместил в углу рисунка небольшой указатель измерений, где ось Т обозначает время, а ось S — пространство.

Рисунок 1.

На рисунке 1 дано двухмерное изображение идеи Хинтона, но я несколько разнообразил линии его системы.

Сплошные линии изображают материальные нити, тянущиеся (длящиеся) во времени. Присмотритесь к ним и вы заметите, что составляющие их точки в разные моменты времени (на разных расстояниях от края листа) занимают различные положения в пространстве (расположены на листе на разной высоте). Пунктирная линия АВ изображает поперечное сечение «текучей плоскости» Хинтона (можете представить, что она перпендикулярна плоскости листа, хотя в этом нет особой необходимости). Ось Т показывает, что АВ движется строго во временном измерении, не отклоняясь в другие направления. Стрелки, помещённые снизу и сверху движущейся линии АВ, лишь акцентируют эту мысль. В последующих графиках они, как правило, опущены.

Если считать, что АВ движется подобным образом, то крошечные участки сплошных линий в точках пересечения С, D, Е, F, G и Н покажутся движущимися либо в направлении к А, либо в направлении к В — движущимися, так сказать, в пространстве. (Это движение можно увидеть совершенно отчётливо, если на отдельном листе бумаги сделать небольшую прорезь, изображающую АВ, наложить его на график так, чтобы прорезь совпала с АВ, и затем постепенно сдвигать лист по оси Т.)

Воображаемое существо, чьё поле наблюдения было бы ограничено АВ, осознавало бы только этот миниатюрный мир движущихся частиц. Но вы и я, чьё поле наблюдения охватывает весь график, видите, что крошечные участки пересечённых сплошных линий на самом деле не движутся; просто сменяются виды линий в разрезе по мере того, как наш взгляд следует за движением АВ. И, с нашей точки зрения, линия АВ — единственное, что действительно движется по странице.

Итак, согласно теории Хинтона, существо, которое могло бы видеть протяжённость и времени и пространства, воспринимало бы частицы нашего трёхмерного мира лишь как виды в разрезе неподвижных материальных нитей, тянущихся в четвёртом измерении, и полагало бы, что трёхмерное поле наблюдения, называемое нами «настоящим моментом», — единственная по-настоящему движущаяся вещь во всём космосе.

Хинтон, таким образом, предполагает, что прошлое и будущее «сосуществуют», а переживанием изменения мы обязаны движению «узкого пространства и одного-единственного момента», иначе говоря, «настоящего», относительно рассматриваемой нами временной протяжённости. Но Хинтон воздерживается от указания на то, что на это относительное движение должно затрачиваться время.

Хинтон внёс значительный вклад в разработку интересующей нас темы, ибо в своём описании ясно обозначил ту роль, которая должна отводиться материи при любом серьёзном истолковании обывательского расплывчатого представления о времени. По мысли Хинтона, материя (в его примере символизируемая «нитями») протянута во времени.

Обыватель никогда не заходил так далеко в своих рассуждениях. Ему казался важным лишь сам факт, что нечто должно двигаться во времени. И нет никаких свидетельств того, что он когда-либо осознавал глубокое различие между (а) системой, в которой трёхмерное поле наблюдения движется через неподвижный мир четырёхмерной материи; и (б) системой, в которой он сам и трехмерный мир движутся вместе, еn bloc, через пустоту.

Последняя концепция, разумеется, полностью лишена смысла. Разделять её было бы величайшим заблуждением. Движение вселенной как единого целого через тысячи безликих измерений ничего не изменило бы в ней: оно не объяснило бы ни одного явления — будь то временное или какое-либо иное. В движущейся подобным образом вселенной не было бы такого изменения, такого переживания последовательности, которое бы не ощущалось в равной мере и при отсутствии предполагаемого движения. И концепция этого движения ничего не убавила бы и ничего не прибавила бы к уже имеющимся у вас представлениям.

Человек, позволивший себе невольно отклониться от своего первоначального представления о заполненном времени, иначе говоря, об измерении, в котором он движется от события к событию, и начинающий хвататься за бессмысленную идею о своём движении через пустой, бесплодный континуум, не продвинется далеко в своих размышлениях до тех пор, пока, осознав всю нелепость новой идеи, не решит, что «такой вещи, как время, не существует».

Глава XVIII

Хинтон не делал качественного различия между временным и пространственным измерениями. Он начал с идеи о четырёх, в сущности, одинаковых измерениях протяжённости, вознамерившись выяснить, почему люди считают одно из них как-то по особенному отличающимся от трёх других. Ответ он нашёл в представлении о трехмерном поле наблюдения, движущемся в некоем четырёхмерном целом. При этом временное измерение оказывалось одинаковым для всех наблюдателей вне зависимости от направления наклона пучков материальных нитей, изображающих их тела. Описываемое им движущееся поле должно, таким образом, быть составной частью вселенной, существующей независимо от существования каждого конкретного наблюдателя.

Господин Г. Дж. Уэллс придерживался несколько иного взгляда. В «Машине времени», опубликованной семью годами позже, он устами одного из своих вымышленных персонажей изложил свою мысль с такой предельной ясностью и краткостью, какая едва ли была — если вообще была — доступна кому-либо ещё.

Прежде всего он настаивает на необходимости рассматривать время как четвёртое измерение (Хинтон не чувствовал ее), как направление, в котором должна измеряться материя. «Не может быть такой вещи, как мгновенный куб… любое реальное тело должно иметь длину, ширину, толщину и… длительность». Следовательно, для него, как и для Хинтона, материя тянется (длится) во времени.

«Например, представим себе несколько портретов мужчины. На одном из них он запечатлен в возрасте 8 лет, на втором — 15 лет, на третьем — 17 лет, на четвёртом -— 23 года и так далее. Все они, несомненно, являются поперечными сечениями, или, так сказать, трёхмерными изображениями его четырёхмерного существа, которое есть неподвижная и неизменная вещь». (Предполагаемые портреты должны были бы быть скульптурными, трёхмерными. Но смысл, впрочем, ясен.)

Он неоднократно подчёркивал, что между временным и пространственным измерениями нет качественного различия. Есть же только кажущееся различие, проводимое самим наблюдателем и в его отсутствие не обнаруживающееся. «В действительности существует четыре измерения. Три из них мы называем тремя плоскостями пространства, а четвёртое — временем. Мы, однако, склонны проводить мнимое различие между последним и тремя первыми, поскольку с начала и до конца наших дней наше сознание скачкообразно движется в одном направлении — в последнем из упомянутых измерений».

Чуть ниже Г. Дж. Уэллс говорит о движущихся во времени элементах как о «наших ментальных существованиях». Обратите внимание на употребление им множественного числа. Нет никакого всеобъемлющего движущегося пласта (stratum), заполняющего пространство между различными наблюдателями, но есть множество «ментальных существовании» — по одному на каждого наблюдателя; и именно их движение — и только их движение — определяет, какое измерение является временем.

В этом утверждении подразумевается нечто, о чём Уэллс специально не упоминает. Каждое такое ментальное существование сосредоточено в мозге (или вокруг мозга) соответствующего наблюдателя, а значит, в своём движении должно следовать за тем пучком находящихся в четырёхмерной протяжённости неподвижных нитей, который представляет этот мозг. Тогда, если именно движение «ментального существования» заставляет наблюдателя проводить искусственное различие между временем и пространством, каждый наблюдатель должен думать, что время простирается как раз в том направлении, в каком протянута линия его тела. Таким образом, линия его тела казалась бы ему протянутой строго в его собственном временном измерении и не отклоняющейся в том или ином направлении в пространстве. Иначе говоря, если бы он сидел в вагоне движущегося поезда, он сам себе казался покоящимся (до тех пор, пока не начал бы размышлять о своём положении).

Скажем больше. Линии тел различных наблюдателей никогда не бывают параллельными, а расстояния между нашими телами в пространстве — постоянными. Поэтому различные наблюдатели должны были бы придерживаться немного различных мнений относительно истинной направленности временного и пространственного измерений.

И, наконец, следует отметить, что Уэллс, подобно Хинтону, не упоминает о том, что на движение любой вещи во времени должно затрачиваться время.

* * *

Теория относительности — это частная теория, привитая к общей теории вселенных, имеющих временное измерение, а значит, ни приживание побега, ни отторжение его не могут поколебать устойчивость самого древа.

Релятивисты перевернули методы, которыми пользовались в XIX веке приверженцы теории временного измерения. Ряд явных аномалий при проведении определённых оптических экспериментов заставил Эйнштейна впервые в истории выдвинуть идею о том, что различные люди должны иметь разные взгляды на время (показываемое часами) и пространство (измеряемое в родах 8). Отсюда Минковский сделал заключение о существовании четырёхмерной протяжённости; различие между её измерениями не качественное, а лишь кажущееся, поскольку каждый наблюдатель считает, что время тянется в направлении линии его собственного тела, представляющейся ему прямой.

В теорию Эйнштейна входит и другое предположение. Но оно, к сожалению, переносит интересующую нас проблему за пределы разумения обывателя. Оно гласит, что «пространственно-временная» протяжённость не «плоская», а «искривлённая».

Однако ни одно из этих сделанных релятивистами дополнений не оказывает решительно никакого определяющего влияния на более широкую доктрину, рассмотрением которой мы займёмся в нашей книге, — доктрину, в общем имеющую отношение к теории временного измерения. И у читателя нет необходимости соглашаться или не соглашаться с нижеизложенным в зависимости от того, принимает он учение Эйнштейна или отвергает.

В теории относительности протяжённости протянувшихся во времени объектов обычно называют «мировыми линиями», а иногда просто «траекториями». «Человек, — говорит профессор Эддингтон 9, — это четырёхмерный объект, сильно удлинённый по форме; или, выражаясь обычным языком, можно сказать, что он имеет значительную протяжённость во времени и малую протяжённость в пространстве. Практически он изображается в виде линии — своей траектории в мире». Добавление последних трёх слов к вполне законченной формулировке, вероятно, покажется читателю какой-то уловкой, ибо как может линия быть и наблюдателем, и его путем? Но несколькими строками ниже Эддингтон берёт на себя труд пояснить свою мысль. «Траектория» (предположительно физического) наблюдателя — это «сам» наблюдатель (Курсив Эддингтона. — Прим. авт.). И далее на той же странице он замечает: «Природное тело тянется как во времени, так и в пространстве и, следовательно, четырёхмерно».

Идея достаточно ясна. Для любого конкретного наблюдателя, созерцающего такую систему неподвижных, материальных линий, видимость движения в пространственных измерениях можно было бы создать, как и в модели Хинтона, за счёт действительного движения поля наблюдения вдоль «траектории» наблюдателя перпендикулярно временному измерению. Но предположить подобное значит намекнуть, что движущееся во времени поле наблюдения принадлежит психическому наблюдателю, ибо физический наблюдатель уже определён нами как «траектория», по которой происходит движение.

Итак, релятивист оказался в крайне затруднительном положении. С одной стороны, ему вовсе не хотелось бы обременять себя каким-то психическим наблюдателем. С другой, он не желал бы прослыть человеком, не ведающим о том, что мы наблюдаем события последовательно. Именно эта двусмысленность ситуации толкает его на намеренно уклончивое заявление. «Наблюдатель движется вдоль своей траектории», — говорит он и предоставляет читателю возможность делать из этого какие угодно выводы.

К сожалению, читателю, как правило, позволялось представлять «наблюдателя» в виде некоего физического аппарата — органического или неорганического. И не его вина, что он склонен думать, будто «траектория» образована особыми искривлениями релятивистского «пространства-времени», а физические элементы тела наблюдателя движутся по этим траекториям, оставляя на них позади и впереди себя пустоту.

Но вознамерься он утверждать, что именно таково учение об относительности, ему растолковали бы, что траектория, которая реальна в том смысле и в той мере, в какой она объясняет все физические характеристики движущегося по ней воображаемого трёхмерного объекта, должна быть в каждом из своих поперечных сечений физически неотличима от самого воображаемого объекта. Физически траектория действительно есть объект, протянувшийся во времени.

В этом — вся суть. То, что, собственно, можно было бы считать движущимся по траектории, должно отличаться от неподвижных сечений самой траектории.

Приняв идею движения по этим протянувшимся во времени траекториям, релятивисты, как и любой другой на их месте, вынуждены были учитывать концепцию времени, охватывающего время, которая неотделима от идеи движущегося во времени объекта. И здесь их обыкновение писать о траекториях то как о протяжённостях физических объектов, то как о путях движущихся непротяжённых физических объектов — так, будто оба эти представления тождественны, — по-видимому, приводит их к путанице. Они говорят о часах, физических инструментах, как о движущихся по траекториям и фиксирующих скорость своего движения. Но физически часы — это пучок траекторий, они не могут двигаться вдоль самих себя; а психологически часы — лишь движущийся вид в разрезе этого пучка траекторий и, следовательно, не позволяющий физически зарегистрировать скорость их движения.

Теория относительности, как уже упоминалось, — это нечто большее, чем набор логических и экспериментальных доказательств давно известной общей теории времени как четвёртого измерения. Однако нас непосредственно интересуют в ней два момента:

  1. Релятивист признает существование времени, охватывающего время, даже если не осознает, что имеет дело с концепцией серийности.
  2. В теорию относительности входит идея о том, что участки траекторий впереди и позади положения любого предполагаемого движущегося во времени наблюдателя обладают в каждом из своих сечений всеми доступными наблюдению характеристиками трёхмерного материального мира.

Глава XIX

Теперь, полагаю, мы с полным основанием можем принять следующие три утверждения:

1.

В мозгу есть следы-воспоминания о прошлых замеченных переживаниях. Этот вывод, по-видимому, неизбежен. В результате сотрясения мозга не просто нарушается способность облекать в словесную или какую-либо другую форму воспоминания о случившемся, но некоторым образом оказываются затронутыми и сами воспоминания; ведь пациент не может вспомнить, что с ним произошло. И поскольку физиология доказывает, что такие следы в любом случае должны оставаться и должны поддаваться разрушению, у нас нет причин искать другое объяснение этим фактам.

2.

Время имеет длину, делимую на года, дни, минуты и так далее; длину, каждый момент которой лежит между двумя соседними; длину, вдоль которой выстраиваются события. Это общепринятая концепция. Заявить о ней всё равно что сказать: время — четвёртое направление, позволяющее измерить длину, то есть четвёртое измерение протяжённости.

Мы, однако, принимаем утверждение два вовсе не потому, что в нём отражены распространённые взгляды, а потому, что оно логически вытекает из утверждения 1. Ибо мы должны признать: происшедшее некогда в прошлом возбуждение в мозгу и аналогичное возбуждение, имевшее место гораздо позднее, — не одно и то же событие, но два события, отделённые друг от друга иными событиями. Мы могли бы предположить, что такое разделение осуществляется в некой четырёхмерной «цепочке воспоминаний». Но утверждение 1 исключает подобного рода мысль. Мы начали с представления о памяти как повторном возбуждении в мозгу следа, оставленного прошлым событием. Поэтому мы должны считать, что разделение двух событий в мозгу происходит во времени 10.

Это, между прочим, означает, что длина времени не пуста; она содержит в себе физические конфигурации. Данный аргумент оказался бы полезным, если бы читатель уже не был удовлетворён аргументом, изложенным в главе XVII. Там говорилось, что концепция длины времени совершенно бессмысленна, если не рассматривать длину как заполненную такими событиями. Скажем больше: если время имеет длину, то длительность чего-либо во времени должна, как указывает Уэллс, означать протяжённость в рамках этой длины.

Для нашей аргументации несуществен вопрос о том, есть ли у каждого человека своё собственное, личное временное направление, или же имеется только одно временное направление, общее для всех наблюдателей. Читатель может придерживаться любого из этих взглядов.

3.

Наблюдатель последовательно наблюдает происходящие в мозгу события, или, если угодно, их психические корреляты.

Читатель, желающий оспорить это утверждение или доказывать его несущественность в сфере практического знания, должен быть готов признать, что всякий раз, когда он страдает от подагры, зубной боли, нарушения пищеварения, ревматизма или каких-либо других недугов, отмечающих нашу земную жизнь, дискомфорт, который он испытывает в данный конкретный момент, реально значим для него не больше, чем дискомфорт, причинённый ему аналогичной болезнью в прошлом; иначе говоря, что он в одинаковой мере чувствует боль настоящую и боль прошлую. Во избежание возможных недоразумений относительно этой последовательности переживаний рассмотрим наш физический мозг как протянувшуюся во времени «мировую линию» (рисунок 2). Здесь, заметьте, мы рассматриваем не движение во времени, а лишь протяжённость во времени.

Рисунок 2.

В некоторых положениях А, В и С мозг наблюдателя находится в состоянии, означающем сильный дискомфорт, причём в положении С, называемом «смертью», начинается разложение физического тела. Возможно, вы скажете, что участок мозга А испытывает дискомфорт в А, а участок мозга В испытывает дискомфорт в В, но никак ни в А или С. Однако надо принять во внимание следующее: вы, кто предположительно испытывает в данный конкретный момент дискомфорт в В, уже испытали дискомфорт в А и, вероятно, с опасением смотрите в будущее, предчувствуя неизбежность дискомфорта в С. Но почему участок мозга В должен тревожиться по поводу происходящего в С? Ведь сам участок В не будет испытывать грядущего дискомфорта и останется на своём месте. Но вам-то, наблюдателю, слишком хорошо известно, что вы не будете продолжать наблюдать событие, происходящее в В. Вы знаете, что вскоре будете наблюдать событие, происходящее в С, а также то, что хотя событием С и заканчивается короткая кинолента вашей жизни, вы не в силах предотвратить его неминуемого появления на вашем экране наблюдения. Следовательно, ваше поле наблюдения должно было продвинуться от А к В, а затем двигаться от В к С.

* * *

Позвольте заметить, что у нас нет необходимости обсуждать здесь вопрос о том, служит ли представление о времени как имеющем длину аналитическим приёмом или признанием «реального факта». Аналитические приёмы и приборы — лишь средства, помогающие выявить различия и отношения, которые без их помощи так и остались бы скрытыми. Но если отношений, ждущих момента, когда их наконец обнаружат, нет там, где их ищут, аналитические приёмы и устройства не покажут нам ничего нового. И неважно, что каждое из этих хитроумных изобретений описывает явления на своём собственном языке — например, градусы в термометре обозначаются делениями ртутного столба, а переменные в математике — буквами «х» и «у». То, что показывают аналитические приёмы и приборы, должно иметь своё соответствие в скрытой реальности; и это — единственное, что значимо для учёного.

Попутно хотелось бы сделать ещё одно замечание, чтобы читатель не заподозрил нас в стремлении навязать ему нежеланные для него взгляды: все вопросы практического характера, которые он ежедневно задаёт сам себе относительно времени, основываются на предположениях о том, что время имеет длину; что вдоль этой длины располагаются события; и что он переживает эти события последовательно. И ответы на его вопросы, разумеется, должны быть даны на языке указанных предположений.

* * *

Теперь, по-видимому, настал момент предупредить читателя об одной концептуальной ловушке. «Почему, — может спросить он, — все прошлые и нынешние приверженцы теории временного измерения изображают свои физические «мировые линии» как тянущиеся впереди «настоящего момента», представленного на рисунке 1 линией АВ? Почему бы не видоизменить график и не сказать, что мировые линии растут во времени, как показано на рисунке 3?»

Рисунок 3.

Ответ таков: эта идея грешит против научного закона экономии гипотез, запрещающего при рассмотрении какой-либо проблемы вводить дополнительные гипотезы сверх тех, которые строго необходимы для объяснения имеющихся фактов. Ибо ненужная гипотеза есть неоправданная гипотеза.

Продемонстрируем, как этот закон применим для данного случая. На рисунке 4 изображены факты, подлежащие рассмотрению прежде, чем будет введено вносящее ясность понятие о длине времени, иначе говоря, изображено пространство, в котором движутся частицы.

На графике показаны:

  1. Физические объекты С, D, Е, F, G и Н.
  2. Только один вид активности — перемещения объектов вверх — вниз в пространственном измерении, причём эти перемещения могут осуществляться с переменными скоростями — особенность, с трудом поддающаяся пониманию или объяснению. Действительно, только после появления Ньютона мы смогли описать эти скорости с помощью законов.
Рисунок 4.

Теперь введём временное измерение и обратимся к рисунок 1 (советуем читателю заглянуть на соответствующую страницу), где показаны: физические объекты, имеющие на одно измерение больше, чем объекты на рисунке 4. Для сравнения на рисунке 3 показаны: физические объекты, также имеющие на одно измерение больше, чем объекты на рисунке 4. Однако в качестве дополнения — ненужного дополнения — мы предполагаем, что эти протяжённые объекты следует мыслить как постоянно нарастающие в процессе творения. По правде сказать, предположение очень странное и бездоказательное.

Рассмотрим направление, в котором изображается движение. На рисунке 1 показан: по-прежнему только один вид активности — движение линии АВ во временном измерении.

Но здесь, на рисунке 1, мы имеем нечто большее: нам удалось обобщить движение (момент крайне важный с философской и математической точек зрения). Мы избавились от всех переменных, возвратно-поступательных движений, представленных на рисунке 4, заменив их одним простым, единообразным движением линии АВ во временном измерении.

Для сравнения на рисунке 3 показана: активность во временном измерении (как и на рисунке 1), ибо мировые линии выстраиваются за счёт единообразного прироста в этом измерении. Также здесь по-прежнему представлена активность в пространственном измерении (как и на рисунке 4), ибо мировые линии выстраиваются за счёт прироста как в пространственном, так и во временном измерении. Более того, нам по-прежнему дана первоначальная сложность движения, рассмотренная на рисунке 4, ибо прирост в пространственном измерении осуществляется с переменными скоростями.

Итак, на рисунке 1 задействовано минимальное количество гипотез — ровно столько, сколько необходимо для объяснения имеющихся фактов, а движение сведено к своему простейшему виду. Между тем на рисунке 3 введена дополнительная и, следовательно, совершенно ненужная гипотеза, которая, помимо всего прочего, не упрощает нашу концепцию движения, а ещё больше усложняет её. Да и сама по себе эта гипотеза весьма сомнительного свойства.

Таким образом, нам нужно выбирать между рисунком 4 и рисунком 1, и выбор будет зависеть от того, желаем мы анализировать значение времени или нет.

Читатель, надеюсь, простит мне раздел, которым я собираюсь закончить эту главу и который адресован скорее людям, изучающим бергсонианскую философию.

* * *

Рисунок 3, на мой взгляд, с абсолютной точностью воспроизводит концепцию времени, которую в конце концов признал профессор Анри Бергсон в своей работе, опубликованной год спустя после выхода в свет монографии Хинтона. Дата издания интересует нас постольку, поскольку свидетельствует о популярности в те дни теории времени как четвёртого измерения.

Бергсон начинает с рассмотрения предполагаемых четырёх измерений протяжённости — трёх измерений пространства и «длительности» — и заявляет, что последнее из них — ложное. Кто-нибудь, вероятно, сделает из этого заключение (ошибочное или истинное), что под «длительностью» понимается время и что Бергсон предпринимает анализ рисунка 4, не прибегая к помощи временного измерения.

Моменты «чистой длительности», утверждает он, не являются внешними по отношению друг к другу, но «накладываются» друг на друга подобно тому, как мог бы наложить изображения печатник. Вскоре, однако, выясняется, что «чистая длительность» — вовсе не время. «Подводя итог, — пишет он, — можно сказать, что всякий раз, когда мы ищем объяснения свободе, мы, сами того не подозревая, возвращаемся к следующему вопросу: «Может ли время быть адекватно представлено пространством?» На это мы (то есть профессор Бергсон) отвечаем: Да, если вы имеете дело с временем протекшем; нет, если вы говорите о времени текущем» 11.

Но совершенно очевидно, что именно это и изображено на рисунке 3. Таким образом, «чистую длительность», по-видимому, можно отождествить с «настоящим» обывателя и с движущимся «узким пространством и единственным моментом» Хинтона — линией АВ на рисунке 3.

Бергсон понимает, что признания временного измерения, состоящего из моментов, внешних по отношению друг к другу, недостаточно. Его «чистая длительность» также состоит из моментов, но не внешних по отношению друг к другу, а «наложенных» одно на другое. Тем самым он предлагаем нам для рассмотрения две группы моментов — те, которые накладываются, и те, которые находятся в «прошлой» части временного измерения.

От себя лично должен добавить, что «наложенные» моменты бергсоновской «чистой длительности» свидетельствуют о допущении им существования времени, охватывающего время, — времени, настойчиво заявляющем о себе при любой попытке провести временной анализ. На нарастание его нарастающего «прошлого» затрачивается время. Но создаётся впечатление, будто Бергсон, не склонный признавать такую серию времён и под влиянием своих предыдущих рассуждений не желающий уступить даже дюйма протяжённости какому бы то ни было времени, вынужден искать прибежище в идее «наложения».

Профессор Н. Wildon Сагг (см. р. 14, «The Philosophy of Change»), похоже, излагает ту же теорию Бергсона, но в несколько ином свете, называя «памятью» изображённый на рисунке 3 элемент, который нарастает в виде цепочки прошлых событий. При этом оказывается, что воспоминание — это скачок сознания назад, в измерение «памяти». Именно эта теория, по-видимому, заставляет Бергсона уделять так много времени мужественной, но довольно неудачной атаке на общепринятое физиологическое представление о памяти. Однако рисунок 3 подходит также и для иллюстрации идеи Уилдона Карра. Надо лишь заменить букву Т в указателе измерений на букву М, обозначающую «память», а движущуюся линию АВ переименовать в DD, обозначающую бергсоновскую «чистую длительность».

Но в любом случае график достоин осуждения по уже известной причине: в дополнение к протяжённости в четвёртом измерении там вводится совершенно ненужная гипотеза о постоянном творении из ничего, и делается это за счёт не упрощения, а дальнейшего усложнения переменного движения.

Примечательно отношение Бергсона к будущим событиям. В его схеме, как и на рисунке 3, они просто не существуют ни в какой форме. На этом и основан его аргумент в пользу свободы воли.

Приме­чания: Список примечаний представлен на отдельной странице, в конце издания.
Содержание
Новые произведения
Популярные произведения