Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Элвин Тоффлер, Хейди Тоффлер. Революционное богатство. Часть X. Новые тектонические сдвиги. Глава 50. Эпилог: пролог уже в прошлом

Пессимизм — это простейший способ притвориться мудрым. Быть пессимистом есть от чего, но вечный пессимизм подменяет собой размышления.

«Ни один пессимист не раскрыл тайны звезд, не плавал в неведомые страны и не дал нового утешения человеческой душе», — писала Хелен Келлер, замечательная слепоглухая писательница, которая побывала в 39 странах, написала 11 книг и два сценария к оскароносным фильмам, боролась за права слепых и умерла в 87 лет.

С ещё большей прямотой высказался Дуайт Эйзенхауэр, который командовал высадкой союзников в Нормандии во время Второй мировой войны и позже стал 34-м президентом США: «Пессимизм не помог выиграть ни одной битвы».

Такое впечатление, что с течением времени список потенциальных опасностей XXI века становится бесконечным. Война между Китаем и США; глобальная экономическая катастрофа наподобие депрессии 1930-х годов, когда миллионы окажутся выброшены на улицу и будет перечеркнут достигнутый за десятилетия экономический прогресс; террористические атаки с применением ядерного оружия, вируса сибирской язвы, хлористых газов; кибератаки на наиболее важные коммерческие и правительственные компьютерные системы; катастрофическая нехватка воды от Мехико и Ирана до Южной Африки; вооружённые конфликты между соперничающими НПО; новые болезни на наноуровне; распространение методов контроля сознания; конец частной жизни; растущий религиозный фанатизм и насилие; клонирование человека или всё вместе в различных комбинациях — и это не считая землетрясений, цунами, бесконтрольной вырубки лесов и глобального потепления.

Все это вызывает повод для беспокойства, однако многие пессимисты просто отдают дань моде, как это было в XIX веке, когда наступление промышленной революции так напугало её противников.

Страх и гнев в отношении модернизации породил романтический пессимизм, ярко выраженный в поэзии лорда Байрона и Генриха Гейне, в музыке Рихарда Вагнера и философии Шопенгауэра. Следует упомянуть и философа-анархиста Макса Штирнера, который перевёл на немецкий язык Адама Смита и, как никто другой, разбирался в вопросах пессимизма. Мать Штирнера сошла с ума. Первая жена умерла, родив мёртвого ребёнка. Он вложил капитал своей второй жены в какое-то дело и разорился; при этом он потерял и жену.

Ностальгическая команда

Наблюдая за наступлением новой цивилизации на старую, хочется их сравнить. Те, кто благоденствовал в прошлом и получал дивиденды, составляют ностальгическую команду, превознося и романтизируя вчерашний день и противопоставляя его зарождающемуся, неоформившемуся завтра.

Миллионы людей на Западе болезненно переживают расставание с привычным укладом жизни и внезапные перемены и распад индустриальной экономики. Этих людей (особенно молодёжь), которые обеспокоены потерей работы и конкуренцией со стороны азиатов, бомбардируют катастрофическими картинами будущего в кинофильмах, телесериалах, компьютерных играх и онлайновых сообщениях. Масс-медиа создают «героев-звезд» — уличную шпану, безбашенных музыкантов и обкуренных спортсменов, преподнося их в качестве примера для подражания. Клерикалы твердят, что конец близок. Некогда прогрессивное экологическое движение распространяет апокалиптические идеи. Его призывы сводятся к одному: «Просто скажи нет!»

Однако впереди нас ожидают большие сюрпризы, не укладывающиеся в рамки «хорошо или плохо». Самым большим сюрпризом может оказаться то, что описанные на этих страницах система революционного богатства и цивилизация, несмотря ни на что, откроют огромные возможности для миллиардов людей прожить лучшие, более здоровые, долгие — и полезные для общества жизни.

Как уже подчёркивалось, зарождающаяся система богатства не может быть понята в рамках традиционной экономики. Чтобы увидеть хоть проблеск будущего, необходимо рассмотреть те глубинные основы, на которых основывался процесс создания богатства с древнейших времён и до наших дней — и будет основываться завтра.

Имеются в виду типы работ, разделение труда, система обмена, энергоснабжение, структура семьи и типичное окружение. Однако глубинные основы (наименее изученные, но в наибольшей степени относящиеся к нашему будущему) — это время, пространство и знание. Каждое понятие заслуживает целой библиотеки.

Несомненно, что повседневная фрагментарная экономика, о которой так много говорят в Эконоленде, представляет собой лишь крохотную часть экономической реальности. Учитывая ограниченность объёма книги, наша попытка расширить общепринятый взгляд на создание богатства позволяет нарисовать только далеко не полную картину.

Мы показали, почему сегодня миллионам людей отчаянно не хватает времени как на работе, так и дома; мы перенасыщаем наш дневной график, а компании воруют наше время, навязывая неоплачиваемую «третью» работу. Мы видели, как меняются темпы появления товаров в продаже и их исчезновения и как, синхронизируя один вид деятельности, мы неизбежно десинхронизируем другие, цена чего нам неизвестна. Мы революционизируем временной компонент богатства.

Параллельно происходят существенные перемены в пространственном распределении богатства и производящих его предприятий и технологий. Мы видели, почему, даже если бы все антиглобалисты собрали свои рюкзаки и отправились по домам, можно ожидать замедления экономической интеграции при одновременном ускоренном развитии других параметров глобальной интеграции. Это ещё один пример десинхронизации, когда временные и пространственные изменения налагаются друг на друга.

Только когда все эти перемены рассматриваются на фоне революции в системе знаний, мы получаем возможность оценить все преобразующее значение происходящих сегодня событий. Эти процессы не влияют на одну только экономику, предприниматели не могут просто внедрить «систему основанного на знании управления» и двигаться дальше.

Сегодняшние перемены влияют на процесс принятия решений, основаны ли они на верных или неверных посылках. Мы живём в эпоху, когда наши проверенные временем критерии определения истинного и ложного сами оказываются под сомнением.

Серьёзным нападкам подвергается та отрасль знаний, которая в наибольшей мере необходима для экономического прогресса, — наука.

Наука находится в большей опасности, чем большинство из нас себе представляет. Этот кризис выходит за рамки сиюминутных проблем, как, например, уменьшение финансирования фундаментальных исследований. Наука развивается благодаря культуре, которую она обслуживает, а эта культура становится всё более враждебной, о чём свидетельствуют атаки креационистов на теорию эволюции (атаки, как считалось, закончившиеся после суда над Скопсом в 1925 году) и движение в пользу так называемой теории разумного замысла.

Наука ныне страдает от пыльной бури субъективизма, подкрепляемого уходящим в прошлое постмодернизмом и пышно расцветающим спиритуализмом современного движения Нью-эйдж. Престиж науки подрывается также и коррупцией в рядах учёных, связанных с фармацевтическими и другими компаниями; изображениями в средствах массовой информации учёных как исчадий зла; страхом перед прорывами в биологии, которые угрожают пересмотром самого понятия «человечество».

Сама научная методология подвергается нападкам со стороны «менеджеров правды», которые при принятии решений отталкиваются от иных критериев — от мистического озарения до политического или религиозного авторитета. Борьба вокруг вопроса об истине является частью процесса изменения нашего отношения к такой глубинной основе, как знание.

Путь протребителя?

На фоне революционных перемен в нашем использовании времени, пространства и знания разворачивается ещё один неожиданный исторический феномен — возрождение протребительства.

Известно, что в древние времена, задолго до появления денег, наши предки сами обеспечивали себя одеждой, едой и жилищем. Они производили то, в чём нуждались как потребители. Известно также, что на протяжении тысячелетий люди стали протреблять всё меньше и меньше и все больше зависеть от денег и рынка. Те, кто задумывался над этим, считали, что протребительство будет и дальше снижаться, как и число людей, создающих неоплачиваемые внерыночные ценности.

Но происходит прямо противоположное. Уменьшаясь в свойственных Первой волне формах, протребление быстро растёт в новых формах Третьей волны. Протребители создают больше экономических ценностей и в большей мере подкармливают бесплатными обедами монетарную экономику. Протребительство увеличивает производительность в денежном секторе и, как видно на примере Сети и «Линукса», бросает вызов самым могущественным правительствам и корпорациям мира.

Протребительство может даже в конце концов изменить подход к проблеме безработицы. Со времён Великой депрессии 1930-х годов и возникновения кейнсианской экономики проблема безработицы в основном решалась путём вливания государственных средств в денежную экономику, чтобы стимулировать потребительский спрос и тем самым создать рабочие места. При этом руководствовались логикой, что при наличии миллиона безработных создание одного миллиона рабочих мест решит проблему.

В наукоёмом обществе это ложная посылка. Во-первых, в США, да и в других странах, не знают, сколько у них безработных и вообще что входит в это понятие, так как многие сочетают «работу» с собственным производством и/или создают неоплачиваемые ценности путем протребления.

Более важным является другое: создание даже пяти миллионов рабочих мест не решит проблему, если один миллион безработных не обладает специфическими знаниями и квалификацией, необходимыми на новом рынке труда. Таким образом, проблема безработицы становится скорее качественной, чем количественной. То же происходит и с переподготовкой, поскольку к тому времени, когда человек овладеет новыми умениями, требования экономики могут уже снова измениться. Короче говоря, безработица в наукоёмких экономиках отличается от безработицы «конвейерных» экономик: она носит структурный характер.

Обстоятельство, которое часто упускается из внимания, заключается в том, что и безработные имеют работу: они, как и все мы, создают неоплачиваемые ценности. В этом кроется ещё одна причина пересмотра всего спектра взаимодействия между денежными и неденежными секторами системы богатства — этих двух полушарий экономики, основанной на интеллекте.

Новые, более эффективные технологии приведут к увеличению производительности протребления. Как это можно использовать для стимулирования денежной экономики? Есть ли лучшие способы обмена ценностями между этими двумя частями системы богатства? Являются ли «Линукс» и Всемирная паутина единственными моделями? Можно ли как-то вознаградить невознаграждённых за их вклад, допустим, с помощью компьютерных бартерных схем со многими участниками либо некоей «паравалютой»?

Главный пессимист

Новые проблемы требуют нового мышления, выходящего за рамки известного, и никакая иная проблема так не нуждается в новом мышлении, как перманентно усугубляющийся мировой энергетический кризис.

Очевидно, что существующая сегодня энергетическая система приближается к системной катастрофе — и не столько из-за роста потребности в энергии, сколько вследствие чрезмерной централизации инфраструктуры и сверхконцентрации собственности. И то, и другое годилось, а возможно, и теперь годится для индустриальных экономик, но совершенно не подходит для рассредоточенных, основанных на знании производств, все в большей мере выпускающих нематериальную продукцию.

Экономический подъём в таких странах, как Китай и Индия, обусловливает повышение спроса на энергоносители, а добыча нефти из недр стоит все дороже и дороже; растущая зависимость от ископаемого топлива обостряет экологические проблемы; к тому же нефть поступает из наиболее политически нестабильных регионов планеты.

В начале XXI века на мировых рынках было куплено и продано приблизительно 400 квадриллионов БТЕ (британская тепловая единица) энергии, в основном полученной из нефти, природного газа, угля и расщепляющихся материалов. На нефть приходилось 40 процентов. По прогнозам министерства энергетики США, сделанным в 2004 году, к 2025 году это количество возрастёт до 623 квадриллионов БТЕ, то есть на 54 процента.

Несмотря на повышение спроса, как считает министерство энергетики, предполагается, что цены на ископаемое топливо сохранятся на относительно низком уровне, а альтернативные источники энергии «не составят конкуренции, если правительство не начнёт контролировать выбросы парникового газа, как предусмотрено Киотским протоколом»; к этому времени «более привлекательными станут атомная энергия и возобновляемые источники энергии, такие как поставляемая гидроэлектростанциями, геотермальная, солнечная энергия и энергия ветрa и биомассы». Другими словами, не следует ожидать ничего необычного.

Этому противоречат прогнозы главного пессимиста — Метью Р. Симмонса, влиятельного банкира, специализирующегося на вложениях в энергетику. Симмонс, используя нефть как показатель состояния энергетического комплекса в целом, утверждает, что большинство крупных месторождений нефти в мире находятся в «серьёзном упадке», что расчётам подземных запасов нельзя доверять, что поиски новых месторождений требуют все более значительных средств.

К этому следует добавить, продолжает он, что танкеры, нефтеочистительные заводы, буровые вышки и люди «работают на пределе своих возможностей», и решение этой проблемы «потребует десятилетия». Хуже того, продолжает он, нефтяные компании и Электрические сети, как и другие отрасли, перешедшие на оперативное функционирование, минимизируют запасы, что чревато катастрофой.

Как мы отмечали в других своих книгах, энергетический кризис (по крайней мере частично) является следствием десинхронизации: в Азии спрос повышается быстрее, чем ожидали промышленность и рынок. Это объясняет, почему вовремя не было построено достаточно танкеров и нефтеочистительных заводов или сделано запасов на случай чрезвычайных ситуаций.

После своих апокалиптических предсказаний Симмонс всё же добавляет более оптимистично: «Творческие способности человека проявляются наилучшим образом во времена серьёзных кризисов».

Однако ни одно из этих предсказаний не даёт адекватной оценки возможности такого развития событий, которое может изменить всю ситуацию либо в худшую, либо в лучшую сторону: социальные взрывы и замедление темпов экономического развития в Китае и Индии; региональные эпидемии, которые могут привести к массовой депопуляции; установление Китаем контроля над Малаккским проливом и морскими путями, по которым нефть поступает с Ближнего Востока в Азию, или возможные малозаметные технологические изменения, сокращающие потребности в энергии, как, например, миниатюризация продуктов, что приведёт к уменьшению их веса и уменьшению потребности в транспорте и складских помещениях.

Ещё более важным представляется скорый уход со сцены двигателя внутреннего сгорания и переход на водородные топливные элементы. Как отмечает бывший председатель Комитета по науке Палаты представителей США Роберт Уокер, через несколько лет «мы увидим миллионы машин с работающими на водородном топливе двигателями на дорогах Китая, где нет такой зависимости от системы снабжения бензином, как у нас. Мы получим автомобили с двигателями мощностью в 110 киловатт, которые смогут служить источником дополнительной энергии. В сельской местности, где нет электричества, можно будет, подключившись к источнику питания автомобиля, получать дополнительную энергию для различных нужд». Не смотря на ошибки и неверные шаги, мы приближаемся к концу эпохи ископаемого топлива.

Энергия Луны

А теперь ещё лучшие новости. Наши источники энергии не истощились. Энергию можно получать из разных источников, в том числе из тех, которые на первый взгляд кажутся весьма необычными, каким когда-то казался паровой двигатель: громоздкий и дорогостоящий по тем временам, он был создан для откачки воды из угольных шахт с целью получения большего количества энергии.

Крейг Вентер, который возглавил успешную расшифровку кода генома человека, сегодня работает над созданием искусственных организмов, способных бороться с загрязнениями и одновременно производить энергию. «Биология, — говорит он, — может облегчить нашу зависимость от ископаемого топлива». И он не одинок. Стэнфордские профессора и аспиранты занимаются биологическим производством водорода генетически модифицированными бактериями. Группа под руководством предпринимателя Говарда Берка работает над созданием тонкого, как пластиковый пакет, материала с тем, чтобы напрямую преобразовывать солнечный свет в электричество для перезарядки мобильных телефонов, систем GPS и так далее.

Кто-то пытается использовать волны и приливы для получения энергии из океана. Приливная станция Ла-Ранс во Франции производит 240 мегаватт энергии. Подобные станции есть и в Норвегии, в Канаде, России и Китае. Ежедневно солнце передаёт океанам тепловую энергию, равную 250 миллиардам баррелей нефти, и мы уже обладаем технологиями, позволяющими превратить эту энергию в электричество.

В более отдалённом пространстве и времени находится ещё один могучий источник энергии — Луна. Оказывается, Луна богата гелием–3, а гелий–3 в соединении с изотопом водорода дейтерием может производить, по словам директора Института планетарных геонаук университета Теннесси Лоуренса Тейлора, «жуткое количество энергии». «Так, например, 25 тонн гелия, — утверждает Тейлор, — которые можно привезти на шаттле, вполне достаточно, чтобы обеспечить США электричеством на целый год». Такой авторитет в области космических исследований, как президент Индии Абдул Калам, также убеждён, что «Луна может дать больше энергии в виде гелия–3, чем все ископаемое топливо на Земле».

Добавив к этому ещё и длинный список других потенциальных источников, мы увидим, что на самом деле никакой нехватки энергии нет. Нужно только найти новые, креативные способы добывать энергию. Сегодня как никогда мир имеет в своём распоряжении учёных, инженеров, изобретателей, источники финансирования и венчурный капитал для этого.

Мы также имеем шанс стать свидетелями демассификации по мере того, как мировая энергетическая система обретает новую структуру, более соответствующую потребностям наукоёмких экономик. Это предполагает рост разнообразия источников энергии с тем, что позволило бы освободиться от всепоглощающей зависимости от угля, нефти, газа. Это означает появление новых, разнообразных источников энергии и технологий и соответственно появление разных игроков и производителей, в том числе и протребителей, которые с помощью своих топливных элементов, ветряков или других индивидуальных средств производства будут удовлетворять собственные потребности в энергии.

Главным вопросом поэтому оказывается не то, преодолеем ли мы энергетический кризис, а как скоро это может произойти. Это будет зависеть от того, каким образом разрешится конфликт между теми, кому выгодна современная энергетическая система, и теми, кто является первопроходцами — исследователями и разработчиками, борющимися за внедрение передовых альтернативных технологий.

В этих условиях мы не должны позволять пессимистам сузить наше видение возможного. Вспомним в этой связи предыдущий кризис, связанный с атомной энергией.

Весь мир содрогнулся в 1945 году, когда на Японию были сброшены две атомные бомбы — самое ужасное оружие, когда-либо применённое, — завершив таким испепеляющим образом Вторую мировую войну. Это оружие массового уничтожения абсолютно соответствовало массовому производству индустриальной эпохи. Однако каким-то чудом в последующие пятьдесят лет не было использовано атомное оружие при военных конфликтах. Сегодня мы боимся его распространения и того, что одна или две бомбы могут попасть в руки террористов. Опасения эти небеспочвенны. Однако опасность не может идти ни в какое сравнение с той угрозой, которая существовала, когда США и СССР нацелили друг на друга буквально тысячи ракет с ядерными боеголовками, готовых к запуску в любую минуту.

Надежда человечества?

Для многих культур и народов жизнь, как и её продолжительность, не представляет особой ценности. Миллионы людей в соответствии со своей религией играют со смертью каждый день — их ждёт реинкарнация, гурии, небесное блаженство.

Тем не менее для тех, кто ценит жизнь на этом свете, прошлое столетие, как мы видели, было необыкновенным. Несмотря на то что население Земли более чем удвоилось, ожидаемая продолжительность жизни (в том числе и в бедных странах) возросла на 42 процента за период с 1950–1955 до 2000–2005 года.

Даже в бедных странах каждый новорождённый может рассчитывать прожить в среднем 64 года, хотя это всё-таки гораздо меньше, чем ждёт родившегося в «богатом» мире. Направленность и скорость перемен в этой области едва ли могут внушать пессимизм. Сохраняющееся различие — хороший повод для того, чтобы ликвидировать эту разницу.

Одной из причин, по которой у младенца — богатого или бедного — есть больше шансов выжить и прожить дольше, является наличие чистой питьевой воды. Согласно данным ООН, за 12 лет с 1990 по 2002 год свыше миллиарда людей получили доступ к чистой воде. Такое достижение, к сожалению, не распространяется на целых 17 процентов населения Земли, новее равно это положительный момент и хороший стимул для дальнейших действий, а не для не требующего усилий размагничивающего пессимизма.

Увеличивающаяся продолжительность жизни не привела к росту нищеты. Статистика ООН даёт ужасную картину бедности в современном мире, однако, как сказано в Программе развития ООН, за последние 50 лет «процент живущих в бедности уменьшается быстрее, чем за предшествующие 500 лет».

Мы, разумеется, не можем целиком приписать произошедшее за эти годы повышение благосостояния людей росту Третьей волны богатства: наличие корреляции не означает причинно-следственной связи. Однако некоторые факты всё же указывают на наличие связи. Прежде всего это «эффект просачивания», когда США, а затем Япония, Тайвань и Южная Корея переместили свои производства, дающие низкую прибавочную стоимость, в Китай и другие по преимуществу аграрные страны, создав таким образом сотни миллионов рабочих мест.

Достижения бедных стран в какой-то степени отражают невероятное расширение базы знаний человечества за последние пятьдесят лет, по мере того как революционная система богатства перешагнула за пределы США, способствуя распространению новых идей в области сельского хозяйства, питания, здравоохранения, ранней диагностики и профилактики болезней, а также технологий.

Наукоёмкая экономика богатых стран породила один странный феномен: миллионы представителей среднего класса, работников умственного труда, которые ежедневно «набегают» многие километры, ходят в фитнес-центры или занимаются на тренажёрах дома, истязая себя до пота и изнеможения, забывают о том, что живут в экономических условиях, которые дают им широкий выбор физической активности — в отличие от живущих по всему миру работников физического труда, будь то крестьяне или рабочие, у которых нет выбора и они работают до пота, чтобы выжить.

Любой человек, который годами трудился в поле, будучи целиком зависим от погоды или от землевладельца, либо был придатком конвейера на заводе, знает, насколько бесчеловечен такой труд. Переход на наукоёмкий труд и современные методы обслуживания в любом случае прокладывает путь к лучшему будущему.

От «пико» к «екто»

Можно долго перечислять достижения в области здравоохранения и других областях, свидетельствующие об улучшении положения многих людей, но, оглядываясь на наше время, будущие поколения, возможно, выше всего оценят удивительные открытия, касающиеся Вселенной, которые делаем мы, первое поколение начала эпохи наукоёмкой экономики.

За последние полстолетия произошло глубокое переосмысление места человека во Вселенной.

С тех пор как был запущен первый спутник Земли (4 октября 1957 года), астрофизиками было получено огромное количество информации, подтверждающей — или опровергающей — прежние представления о космосе. Большинство данных говорит о том, что Вселенная зародилась в результате Большого Взрыва 13,7 миллиарда лет назад — с возможной ошибкой в 0,2 миллиарда лет.

Как и любое научное открытие, оно также может быть пересмотрено в свете новых данных, но пока эксперименты подтверждают друг друга — и теорию Большого Взрыва. Вселенная не возникла, как считают многие до сих пор, примерно 6 тысяч лет назад, и она не статична. Все в ней, включая человека, постоянно меняется. Без изменений не может быть не только жизни, но и Вселенной.

Одни учёные расширяют наши представления о космосе, другие исследуют все более мелкие частицы и применяют новые знания на практике. Таков головокружительный прорыв на наноуровне, где объекты измеряются в миллиардных долях метра. Нанотехнологии обещают то, что раньше нам было недоступно, — от создания новых строительных материалов до точно нацеленных лекарств и от точной диагностики болезней до замены силиконовых чипов.

Однако скачок к нанопроизводству и нанопродуктам, который так волнует сегодня биржи, следует рассматривать лишь как первый шаг на пути к исследованию ещё более мелких феноменов в будущем. Хотя и в очень отдалённой перспективе, но всё же эти шаги позволят создать богатство на более низких уровнях, чем нано-, — на пико-, фемто-, атто-, цепто- и, кто знает, возможно, и на екто-уровнях, что составляет 0,000000000000000000000001 доли метра.

Не могут не волновать открытия того, что даже на наноуровне, где гораздо большие величины, чем на вышеперечисленных, чем дальше мы продвигаемся, тем объекты становятся не только все мельче, но и необычнее и необычнее. Они ведут себя иначе. Если нанотехнологии обещают новые средства лечения болезней, представьте, что может дать продвижение на ещё более низкие уровни — как положительного, так и отрицательного.

В масштабах макро- и микрокосмоса наше поколение узнало о природе и нашем виде гораздо больше, чем все наши предки.

Мы приняли вызов, брошенный человечеству в 1603 году Фрэнсисом Бэконом: не совершать «какое-то одно, пусть даже полезное изобретение», а «зажечь в природе свет, который коснётся, осветит и раздвинет все границы, сдерживающие рост наших знаний».

Генерируя больше данных, больше информации и знаний, чем наши предки, мы их по-иному организуем, по-иному распределяем и более гибко комбинируем. Мы создали целые кибермиры, в которых идеи, как великие, так и ужасные, сталкиваются друг с другом, как разумные шарики для пинг-понга.

В обозримом будущем с помощью нейронауки, кибернетики и манипуляции медиа мы создадим новый, более реальный сенсорный, чувственный и иной виртуальный опыт. Мы будем моделировать будущие события (личные и другие) в цифровом мире ещё до того, как они возникнут «вживую». Мы сможем общаться — виртуально или лично — с людьми во всех концах планеты. Это будет на руку преступникам, но и праведникам тоже.

И, наконец, мы стоим на пороге времени, когда понятия «живой» и «мёртвый», «человек» и «нечеловек» будут переосмыслены в свете новых открытых для нашего биологического вида возможностей — как на Земле, так и в космических колониях. Никто, впрочем, не обещает Утопии. Нынешняя революция не положит конец войнам, терроризму и болезням. Она не гарантирует идеального экологического баланса.

Но она обещает, что наши дети будут жить в удивительном мире, коренным образом отличающемся от нашего, где будут свои преимущества, опасности и вызовы, с которыми им придётся иметь дело. Нельзя сказать, что этот зарождающийся мир будет исключительно «хорошим» или «плохим», изменится само определение этих понятий. Судить об этом мире будем не мы, а наши дети и дети наших детей — в соответствии с их собственными ценностями.

На заре нового столетия мы являемся прямыми или косвенными участниками строительства новой цивилизации и революционной системы богатства, которая составляет её ядро. Завершится ли этот процесс благополучно или же эта революция с треском провалится на полпути?

Пока ответа нет, но история промышленной революции даёт нам подсказку.

С середины 1600-х и до середины 1950-х годов, когда на промышленную революцию стала накладываться и вытеснять её наукоёмкая экономика, мир прошёл через череду потрясений. Бесконечные войны. Гражданская война в Англии. Вторжение Швеции в Польшу. Турецко-венецианская война. Португальско-голландская война в Бразилии. Война в Китае между маньчжурами и династией Мин, и это все только за одно десятилетие после 1650 года!

За этим последовали война королевы Анны с испанцами, войны во Франции и в Индии, борьба за трон в Камбодже. Все это произошло ещё до американской революции, до Французской революции, до похода Наполеона в Европу, Гражданской войны в Америке, Первой мировой войны, революции в России и самой страшной войны — Второй мировой.

Конфликты шли рука об руку с эпидемиями, крахом фондового рынка, упадком больших семей, состоящих из нескольких поколений, экономическими спадами, коррупционными скандалами, сменой режимов, изобретением фотоаппарата, электричества, появлением автомобиля, аэроплана, кино и радио… возникновением различных художественных направлений в искусстве на Западе — от прерафаэлитов и романтизма до импрессионизма, футуризма, сюрреализма и кубизма.

На фоне всех этих перемен и потрясений чётко прослеживается одно: ничто не смогло остановить победное шествие промышленной революции с её новой системой богатства. Ничто.

Так произошло потому, что Вторая волна — это не только новая технология и экономика. Её породили общественно-политические силы и философия и волновой конфликт с силами правящей элиты аграрной эпохи, которые постепенно уступали место новому.

Вторая волна привела к эконоцентризму: возникла идея о том, что культура, религия, искусство вторичны и — по Марксу — определяются экономикой.

Однако революционное богатство Третьей волны всё больше зависит от знания, и экономика оказывается поставлена на место — как часть более всеобъемлющей системы, которая, к добру или к худу, выдвигает снова на передний план культурную идентичность, религию и мораль.

Эти явления должны рассматриваться как часть процесса обратной связи с экономикой, а не как подчинённые ей. У революции Третьей волны технологический фасад, поскольку она порождает поистине невероятные технологии. Но как индустриализация и модернизация она также означает всеобъемлющую смену цивилизации. Несмотря на все колебания на фондовых биржах и прочие препятствия, новая революция будет неуклонно продолжать шествие по земному шару.

В процессе формирования экономики и общества будущего все мы — индивидуумы, компании, организации, правительства — на всех парах мчимся в будущее.

Поистине мы живём в захватывающее время!

Добро пожаловать в XXI век!

Содержание
Новые произведения
Популярные произведения