Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Власть без места, место без власти. Зигмунт Бауман

Зигмунт Бауман (Zygmunt Bauman) — британский политический философ и социолог польского происхождения. Широко известен своими работами по проблемам развития общества, социальных отношений, глобализации, постмодернизма и современной культуры. Является одним из признанных теоретиков альтерглобалистского движения.

«Компания принадлежит тем, кто в неё инвестирует, а не работникам, не поставщикам и не сообществу, на чьей территории она располагается» [1]. Так Альберт Дж. Данлоп, знаменитый «рационализатор» современного предприятия (или de pe ceur — тот, кто расчленяет, дробит, разделывает, рубит что-либо на части — как сочно, но точно назвал Данлопа Дени Дюкло, социолог из Национального центра социальных исследований [2]) сформулировал своё кредо в хвалебном отчёте о своей деятельности, который опубликован «Тайм букс» во имя просвещения и в наставление всем, кто стремится к экономическому прогрессу.

Говоря о «принадлежности компании», Данлоп, конечно же, не имеет в виду чисто юридические отношения собственности, которые едва ли оспариваются и едва ли заслуживают упоминания, а тем более специального рассмотрения. Смысл высказывания Данлопа содержится, главным образом, во второй части его высказывания: работники, поставщики и представители местного сообщества лишены права голоса при принятии решений теми, «кто инвестирует»; люди, реально принимающие решения, то есть инвесторы, имеют право отмахнуться и объявить несущественными и необоснованными любые требования, если сочтут их противоречащими интересам управляемой компании.

Заметим, высказывание Данлопа содержит не декларацию о намерениях, а констатацию факта. Данлоп говорит так, как будто положенный им в основу принцип уже прошёл все возможные проверки на прочность и жизнеспособность в экономической, политической, социальной и в любой другой реальности нашего времени. Этот принцип возводится в разряд самоочевидных истин, назначение которых — объяснять мир так, как будто сами эти истины не требуют объяснений; истин, на которых строятся умозаключения о мире, и которые уже не воспринимаются как выводы, вызывающие сомнения и требующие доказательств.

Было время (можно было бы сказать «не так давно», если бы общественное внимание не утратило свою устойчивость настолько, что неделю в политической жизни человек воспринимает не просто как долгий, а как гигантский срок), когда заявления Данлопа многим показались бы не только не очевидными, но скорее были бы восприняты как боевой клич или сводка военных действий. В первые годы истребительной войны, развязанной Маргарет Тэтчер против местного самоуправления, бизнесмены один за другим считали нужным взбираться на высокие трибуны ежегодных партийных съездов тори, чтобы снова и снова вбивать в головы одну и ту же мысль, при этом они явно не сомневались, что её надо именно вбивать, ибо для не настроенного уха она звучит дико и нелепо. Суть её заключалась в том, что компании были бы рады платить местные налоги на строительство дорог и ремонт канализации, но они не видят никаких оснований оплачивать помощь местным безработным, инвалидам и прочим, за чью судьбу они не собирались брать никакой ответственности. То было в начале войны. Два десятилетия спустя она увенчалась полной победой, и Данлоп, диктуя своё кредо, уже мог с уверенностью ожидать согласия от каждого слушателя.

Нет особого смысла обсуждать, была ли эта война задумана тайно и со злым умыслом за закрытыми дверями офисов, или простодушных и миролюбивых капитанов промышленности толкнули к военным действиям перемены, принесённые чудодейственными силами новых технологий и новое мировое соперничество; была ли война заранее спланирована, объявлена к определённому сроку и с чётко определёнными целями, или имела место лишь цепь разрозненных, заранее не предусмотренных акций, каждая из которых была реакцией на конкретную причину. Весьма вероятно, что и в том, и в другом случае (в пользу обеих версий имеются сильные аргументы, но скорее всего их противоречивость только кажущаяся) последняя четверть текущего столетия войдёт в историю как Великая Война за Независимость от Пространства. В ходе этой войны центры принятия решений, вместе со всеми расчётами, на основе которых они принимаются, последовательно и неуклонно освобождаются от территориальных ограничений — ограничений, налагаемых местоположением.

Рассмотрим подробно данлоповский принцип. Нанимаемые из местного населения наёмные работники, обремененные семейными обязанностями, домовладением и так далее, не могут с лёгкостью следовать за перемещениями компании. Функция поставщиков — делать поставки: низкие транспортные издержки дают местным поставщикам преимущества, которые тут же исчезают с переездом компании. Что касается самого «местоположения», то оно, понятно, останется там, где было, и вряд ли может переместиться на новый адрес. Из всех названных претендентов на влияние в управлении компанией ничем не привязаны к территории только те, «кто инвестирует», владельцы крупных пакетов акций; они могут покупать любые акции на любой бирже и через любого брокера, при этом географическая близость и удалённость компании будет, по всей вероятности, наименее значимым фактором в принятии решения о её покупке или продаже.

В принципе дисперсия владельцев акций пространственно не детерминирована, и только они по-настоящему свободны от пространственной детерминации. Им и только им «принадлежит» компания. Только в их власти переместить компанию туда, где разведка и расчёты обнаружат шанс на более высокие дивиденды; в их власти оставить всех, кто привязан к месту, зализывать раны, возмещать ущерб, закрывать опустевшие счета. Компания свободна перемещаться, а последствия от её перемещений остаются на месте. Кто свободен покинуть территорию, тот свободен от последствий. Вот главный трофей в победоносной войне с пространством.

Отсутствующие ленддлорды

После войны с пространством мобильность становится самым могущественным и самым желанным стратифицирующим фактором; под его воздействием каждый день строятся и перестраиваются новые, все более глобальные социальные, политические, экономические и культурные пирамиды. Добавим, что тем, кто находится на вершине этой новой пирамиды, свобода передвижения приносит гораздо больше преимуществ, чем содержит данлоповская формула. В ней учитываются, увеличиваются и уменьшаются веса только тех конкурентов, которые могут заставить себя слушать, тех, кто способен выразить и выражает своё недовольство в виде требований. Но есть целые категории людей, привязанных к территории, о которых формула Данлопа умалчивает, только потому, что они не в состоянии заявить о себе.

Мобильность, которую обрели те, «кто инвестирует», у кого есть капитал, деньги, необходимые для инвестирования, означает новый, по сути беспрецедентный в своей радикальной необусловленности отрыв власти от каких бы то ни было обязанностей, от обязательств не только перед работниками, но и перед теми, кто моложе и слабее, перед ещё не родившимися поколениями, от ответственности за самовоспроизводство условий жизни для всех. Короче говоря, новая мобильность принесла свободу от участия в воспроизводстве повседневной жизни и в сохранении сообщества. Возникает новая асимметрия между экстерриториальностью власти и территориальной по своей природе «целостностью жизни»: власть, разорвав пуповину и обретя способность передвигаться тотчас и без предупреждения, получила свободу эксплуатировать жизнь, избегая последствий эксплуатации. Уход от ответственности за последствия является самым желанным и заботливо оберегаемым приобретением, которую новая мобильность обеспечивает свободно текущему, не прикреплённому к месту капиталу. Больше не нужно учитывать издержки от последствий при расчётах «эффективности» инвестиций.

Новая свобода капитала напоминает ту свободу, которой некогда пользовались отсутствующие лендлорды (absentee landlords), славившиеся обидным небрежением по отношению к кормившим их людям. Снимать пенки «прибавочного продукта» было единственным интересом, который они имели по отношению к своим земельным владениям. Здесь есть определённое сходство, но сравнение ни в коей мере не оправдывает той свободы от заботы и ответственности, которую приобрёл мобильный капитал конца двадцатого века, и какой отсутствующие лендлорды никогда не имели.

Они не могли обменивать одно земельное владение на другое и потому оставались прикреплёнными, хотя и очень слабо, к местности, откуда высасывали жизненные соки; это обстоятельство устанавливало практические границы теоретически и законодательно беспредельной эксплуатации, нарушение которых могло привести к оскудению или полному истощению источников доходов в будущем. На самом деле реальные пределы допустимой эксплуатации в целом были ниже тех пределов, которые допускались мысленно, а эти последние, в свою очередь, слишком часто перекрывались на практике, в силу чего отсутствующие лендлорды наносили непоправимый ущерб плодородию почвы и общей продуктивности сельского хозяйства, а потому доходы от поместий были весьма непостоянными и, как правило, снижались от поколения к поколению. Но были ещё глубинные пределы, которые тем безжалостнее напоминали о своём существовании, чем более они предавались забвению и не соблюдались. Предел, как писал Альберто Мелуччи, «означает ограничение, границу, разделённость; вместе с тем он означает признание другого, иного, и признание его нередуцируемости. При встрече с инаковостью мы подвергаемся проверке особым переживанием; мы можем испытать искушение преодолеть различие силой, а можем ощутить вызов к коммуникации как стремление к постоянному обновлению [3].

В отличие от отсутствующих лендлордов раннего модерна, капиталисты и земельные брокеры позднего модерна благодаря новой мобильности и высокой ликвидности своих ресурсов вообще не сталкиваются с какими-либо реальными — непреодолимыми, надёжными, прочными — ограничениями, которым нельзя не подчиняться. Они замечают и уважают только административно установленные барьеры, преграждающие свободное движение капитала и денег. Таких барьеров, однако, очень немного, расставлены они нечасто, да и на ту малость, которая уцелела, оказывается чудовищное давление с тем, чтобы снизить их действенность или вообще сровнять с землёй. Но даже при отсутствии предела остаётся место для «столкновения с инаковостью». Но если столкновение случится, если «иная», «другая» сторона попытается поиграть мускулами и даст почувствовать свою силу, капиталу нетрудно будет упаковать вещи и найти более гостеприимную, то есть несопротивляющуюся, податливую среду обитания. Поэтому слишком мала вероятность того, что кто-то попытается «уменьшить разницу силой» или захочет принять «вызов к коммуникации».

Чтобы «силовое» или «коммуникационное» взаимодействие состоялось, нужно чтобы «инаковость» распознали и заметили, а чтобы её заметили, ей надо сначала конституироваться в некую крепкую, неподатливую целостность. Однако шансы на конструирование такой целостности стремительно убывают. Для сплочения изнутри нужен настойчивый, действенный агрессор. Однако общее следствие от новой мобильности таково, что у капитала и финансов редко возникает нужда сгибать несгибаемое, расчищать завалы на пути и преодолевать стойкое сопротивление, а если всё-таки возникает, то её можно удовлетворить каким-нибудь более мягким способом. Капитал всегда может перебраться в более спокойное место, если взаимодействие с «инаковостью» потребует дорогостоящего применения силы или утомительных переговоров. Незачем связываться, если можно уклониться.

Свобода передвижения и самоконституирование обществ

Глядя назад в историю, можно задать вопрос: в какой степени геофизические факторы, включающие естественные и искусственные границы территориальных единств, а также популяции людей с разной идентичностью и Kulturkreise вместе с их различением «внешнего» и «внутреннего», в какой степени все традиционные объекты географической науки были в сущности лишь производными от материальных и искусственных «ограничителей скорости» и от их концептуализации, а если брать более обобщённо, производными от затрат времени и средств, ограничивающих свободу передвижения.

Пол Вирилио недавно утверждал, что объявленный Фрэнсисом Фукуямой «конец истории» выглядит явным преувеличением и что сейчас с большим основанием можно говорить о «конце географии» [4]. Расстояние больше не имеет значения, да и саму идею физико-географической границы становится всё труднее поддерживать в «реальном мире». Вдруг обнаружилось со всей ясностью, что разделённость континентов и всего мира в целом было функцией расстояний, некогда казавшихся реальными благодаря примитивности транспорта и трудностям путешествия.

На самом деле, не будучи ни объективным, ни безличным, ни физически «данным», расстояние является продуктом общества; расстояние варьируется в зависимости от скорости, с какой его можно преодолеть (а в денежном выражении — в зависимости от затрат на достижение этой скорости). Все остальные социально произведённые факторы конституирования, обособления и поддержания коллективных идентичностей, такие как государственные границы и культурные барьеры, в ретроспективе оказываются производными от скорости.

Может быть в этом и заключается причина того, что «реальность границ» почти во все времена была, как правило, стратификационным признаком: элиты богатства и власти были настроены более космополитично, чем остальное население, в прошлом, и так же настроены сегодня. Во все времена они создавали свою собственную культуру, имеющую мало общего с теми границами, которые крепко удерживали народ попроще. У них всегда было больше общего с элитами за границей, чем с остальным населением внутри границ. В этом, по-видимому, заключается причина того, что Билл Клинтон, выразитель мнений самой могущественной на сегодняшний день элиты в мире, недавно объявил о том, что впервые в истории нет разницы между внутренней и внешней политикой. И действительно, что в жизненном опыте современной элиты заставляет различать «здесь» и «там», «внутри» и «снаружи», близко» и «далеко»? В эпоху взрыва коммуникаций, когда мгновение сжалось до мельчайшей доли секунды, пространство и пространственные маркеры теряют своё значение; по крайней мере для тех, кто может придать своим действиям скорость электронного письма.

Противопоставление «внутри» и «снаружи», «сюда» и «туда», «близко» и «далеко» показывает меру прирученности, одомашненности, освоенности различных, как социальных, так и природных, фрагментов окружающего мира.

Близкое, то, что под рукой, — это прежде всего то, что привычно, знакомо, известно до банальности; предметы и люди, которых видели, встречали, использовали, с которыми взаимодействовали каждодневно, которые вплетены в привычную рутину повседневных дел. «Близкое» — это пространство, внутри которого можно чувствовать себя chez soi, дома; где никогда, или почти никогда не теряешься, не лезешь за словом в карман, не сомневаешься в правильности своих поступков. А вот «далеко» — это такое пространство, куда если и попадаешь, то случайно, где нельзя предвидеть или предугадать, что произойдёт, и не знаешь, как реагировать, когда что-то происходит; это пространство наполнено малознакомыми объектами, на которые нельзя положиться и в отношении которых не чувствуешь никаких обязательств проявлять заботу. Оказаться «далеко» — нелёгкое испытание; пуститься «вдаль» значит выйти за пределы своего понимания, потерять себя, сесть не в свои сани, кликать беду и ждать напасти.

Отсюда у оппозиции «близко-далеко» появляется ещё одно принципиально важное измерение: определённости-неопределённости, уверенности в себе и сомнений. Если у кого-то проблемы, значит он «удалился», значит ему требуется ум, хитрость, ловкость и смелость: изучать чужие правила, овладевать ими методом проб и часто очень дорого стоящих ошибок — для этого не обязательно куда-то ехать. Идея «близости», с другой стороны, выступает как непроблематичность; здесь хватает и безболезненно приобретённых привычек, а привычки есть привычки, они не давят, не требуют никаких усилий и не дают повода для терзаний и сомнений. Всё, что принято понимать под «местным сообществом», реализуется в оппозиции «здесь» и «там», «близко» и «далеко».

История Нового времени отмечена постоянным прогрессивным развитием средств передвижения. Перемещение грузов и людей является полем особенно радикальных и быстрых изменений; прогресс здесь, как отметил ещё Шумпетер, явился результатом не умножения числа почтовых карет, а изобретением совершенно новых транспортных средств — поездов, автомобилей и самолётов. Именно доступность быстрого передвижения запустила характерный для Нового времени процесс разрушения и упадка всех локально укоренённых социокультурных «тотальностей»; процесс, который первым уловил Теннис в своей знаменитой формуле перехода от Gemeinschaft к Gesellschaft.

Среди всех технических факторов мобильности особенно большую роль сыграла передача информации — способ сообщения, при котором проблема перемещения физических тел снимается, или по крайней мере становится второстепенной, малосущественной. Постепенное и неуклонное развитие технических средств позволило перемещать информацию независимо не только от её телесных носителей, но и от тех объектов, о которых она информирует; техника освободила «означающее» от «означаемого». Сепарирование потоков информации от передвижения её носителей и объектов привело, в свою очередь, к дифференциации скоростей; скорость передачи информации намного превзошла скорость перемещения тел — об изменении ситуации мы узнаем гораздо быстрее, чем можем прибыть на место. В конечном итоге появление глобальной компьютерной сети изменило, в информационном плане, само значение «путешествия» (и понимание «расстояния», которое должно быть покрыто) и открыло, как в теории, так и на практике, моментальный доступ к информации через весь земной шар.

Общие последствия произошедших буквально в последнее время изменений огромны. Их влияние на взаимоотношение процессов социальной ассоциации и диссоциации широко отмечены и весьма подробно описаны. Подобно тому как «сущность молотка» постигается в тот момент, когда он ломается, мы сейчас начинаем яснее, чем прежде, видеть ту роль, которую играют время, пространство и средства их укрощения в формировании, стабильности/нестабильности и перерождения социокультурных и политических тотальностей. Так называемые «тесно связанные сообщества» минувшего, как мы теперь видим, возникали и сохраняли жизнеспособность благодаря разрыву между практически моментальной коммуникацией внутри мелкомасштабного сообщества (размер которого детерминировался врождёнными человеческими качествами («wetware»), а потому ограничивался естественными пределами человеческих способностей видеть, слышать, запоминать) и огромными затратами времени и материальных ресурсов, необходимых для передачи информации между сообществами. С другой стороны, характерные для сегодняшнего дня хрупкость и недолговечность сообществ представляются прежде всего результатом преодоления и уничтожения этого разрыва: коммуникация внутри сообщества не имеет никаких преимуществ перед коммуникацией между сообществами, если обе коммуникации происходят мгновенно.

Майкл Бенедикт следующим образом суммирует наше ретроспективное изыскание и новое понимание тесной связи между скоростью передвижения и социальной сплочённостью: «Всякое единство, возможное в малых сообществах благодаря почти мгновенной и не требующей особых затрат коммуникации, осуществляемой голосом, объявлениями и записками, разрушается при увеличении масштаба. Социальная сплочённость на любом уровне есть функция согласия и наличия общих знаний, и если нет постоянного возобновления и взаимодействия, то решающее значение для сохранения сплочённости приобретает строгое с ранних лет образование и сохранение культурной памяти. Напротив, социальная эластичность происходит от забвения и дешевизны коммуникации» [6].

Следует отметить, что союз «и» в последнем цитируемом предложении лишний. Легкость забывания и дешевизна (как и быстрота) коммуникации суть два аспекта одного условия, которые едва ли можно рассматривать по отдельности. Дешевая коммуникация означает быстроту получения, удержания и вытеснения приобретённой информации, а вместе с ней и быстрое поступление новостей. Пропускная способность человеческого общения («wetware») практически не изменилась, как минимум, со времён палеолита, а дешевая коммуникация скорее топит и душит память, чем питает и стабилизирует. Пожалуй одним из самых плодотворных достижений последнего времени явилось сокращение разницы в затратах на передачу информации в местном и глобальном масштабе (куда бы вы ни отправляли электронное письмо по Интернету, вы платите по местному тарифу, что важно как с культурной, так и с экономической точки зрения). Это означает, что информация, попадающая в поле внимания и (пусть на короткое время) остающаяся в памяти, скорее всего будет исходить из совершенно разных, независимых друг от друга мест, а потому содержания сообщений скорее всего окажутся несовместимыми или взаимопогашающимися, что в корне отличается от информации, циркулирующей внутри местного сообщества, без всяких hard & soft, опираясь только на человеческие качества («wetware»); эта информация часто дублируется и усиливается, чем поддерживается процесс селективного запоминания.

Как пишет об этом Тимоти Люк, «пространство традиционных обществ организовано вокруг самых непосредственных способностей обычного человеческого тела».

«Традиционные способы видения действия часто прибегают к органическим метафорам; если столкнулись, то лоб в лоб, если справедливость, то «око за око и зуб за зуб», если разговор, то сердечный, если вместе, то плечом к плечу, соседство — бок о бок, дружба — рука об руку, изменения — шаг за шагом. »

Ситуация изменилась до неузнаваемости с развитием таких средств, которые позволили вывести конфликты, солидарность, бой, разговор и установление справедливости за пределы досягаемости руки и глаза. Пространство стало «обработанным, отцентрованным, организованным и нормализованным» и вдобавок эмансипированным от естественных границ человеческого тела. С тех пор пространство «организуется» техникой, скоростью её действия и эксплуатационными расходами.

«Технически организованное пространство имеет радикальные отличия; оно построено по инженерным расчётам, а не богом дано; искусственное, а не естественное, оно опосредуется техническими средствами, а не непосредственным человеческим участием (wetware), рационализированное, а не общностное, национальное, а не местное» [7].

Построенное по инженерным расчётам пространство модерна стало жёстким, твёрдым, долгосрочным и неподатливым. Бетон и сталь стали его плотью, сеть железных и шоссейных дорог — его кровеносной системой. Авторы утопий модерна не делали различий между социальным и архитектурным порядком, социальными и территориальными единствами и делениями; для них, как и современных им стражей социального порядка, ключ к социальной организации лежал в организации пространства. Социальная тотальность должна быть многоуровневой иерархической системой территориальных сообществ с супралокальной властью государства, громоздящегося на вершине и надзирающего за всем целым, оставаясь недоступным для каждодневного надзора.

Поверх этого территориального, урбанистического, архитектурного, математически рассчитанного пространства с появлением глобальной информационной сети накладывается новое, третье, кибернетизированное пространство человеческого мира. Элементы этого пространства, согласно Полу Вирилио, «лишены пространственных характеристик, но вписаны в сингулярную темпоральность мгновенного распространения. Людей нельзя больше разлучить ни физическими преградами, ни временной дистанцией. С объединением компьютерных терминалов и видеомониторов в общую сеть различия между здесь и там теряют всякий смысл» [8].

Как и большая часть утверждений, высказанных по поводу «человеческого» условия как такового — единого для всех, — данное высказывание не вполне корректно. «Объединение компьютерных терминалов» оказывает различное влияние на положение людей из разных групп. И некоторых — фактически очень многих — до сих пор, как и раньше, можно разлучить «физическими преградами и временной дистанцией»; при этом разлука стала беспощадней и оказывает более глубокое психологическое воздействие, чем прежде.

Новая скорость, новая поляризация

Одним словом, технологическое уничтожение пространственно-временных расстояний ведёт не к гомогенизации человеческого условия, а к его поляризации. Технология позволяет некоторым смертным эмансипироваться от территориальных ограничений, делает смыслы, конституирующие местные сообщества, экстерриториальными и тем самым отнимает у территории, в которую остальные по-прежнему заключены, её значение и способность формировать у людей идентичность. Одним это сулит беспрецедентную свободу от физических преград, невиданные возможности передвижения и действия на расстоянии. Другим — мешает освоить, обжить ту местность, обрести свободу от которой и уехать куда-нибудь у них мало шансов. Когда удалённость «теряет всякий смысл», тогда и местные сообщества, разделённые временем и пространством, теряют своё значение. Лишь немногим это сулит свободу порождать новые смыслы, зато на долю других остаётся одна бессмысленность. Кто-то теперь может уехать — из любого места — по желанию. Остальные беспомощно глядят на тот участок земли, от которого всю жизнь будут отталкиваться ступнями.

Информационные потоки текут независимо от информационных носителей; теперь для установления новой системы значений и отношений не требуется, как раньше, перемещения и перестановки тел в физическом пространстве. Для некоторых — для мобильной элиты, элиты мобильности — это буквально означает утрату властью всяких физических характеристик и обретение ей бестелесности. Элиты передвигаются в пространстве и делают это быстрее, чем когда либо прежде, но быстрота действия и плотность сетей власти, которые они ткут, не зависят от их передвижения. Обретя «бестелесность», главным образом, в её финансовой форме, власти предержащие становятся действительно экстерриториальными, даже если телом они остаются «на месте». Их власть в конечном счёте исходит не «от мира сего» — не от физического мира, в котором они строят свои дома и офисы с мощной охраной, ибо они свободны от вторжения непрошеных соседей, отрезаны от всего, что можно назвать местным сообществом, недоступны ни для кого, кому в отличие от них суждено жить в сообществе.

Новая элита познала опыт внеземной власти — невероятное и пугающее сочетание эфемерности и всемогущества, бестелесности и способности формировать действительность; этому опыту сегодня неустанно слагают панегирик «новой свободы», воплощённой в пронизанном электричеством «киберпространстве». Интересно, что Маргарет Вертхейм подметила «аналогию между киберпространством и христианской концепцией небес»: «Точно так же как христиане рассматривали небеса как идеализированное царство по ту сторону хаоса и упадка материального мира — а распад был слишком осязаем, поскольку рухнула целая империи, — так и в наше время дезинтеграции общества и окружающей природы современные прозелиты предлагают своё идеальное царство, стоящее «выше» и «по ту сторону» проблем материального мира. Так же как ранние христиане провозглашали небеса царством, в котором человеческая душа освободится от тлена и немощи плоти, так и сегодняшние поборники киберпространства объявляют его местом, где личность освободится от ограниченности физической телесности» [9].

В киберпространстве тела не имеют значения, но киберпространство решает, причём окончательно и бесповоротно, судьбу тел. Приговор, вынесенный на небесах киберпространства, обжалованию не подлежит, и ничто из того, что происходит на земле, не может поколебать его авторитет. Облеченные властью вершить судьбами в киберпространстве тела могущественных не нуждаются ни в телесной мощи, ни в тяжёлом материальном вооружении; более того, в отличие от Антея, им не нужна никакая связь с землёй, чтобы подтвердить, обосновать или проявить свою власть. Напротив, им нужна изоляция от местного сообщества, чьё социальное значение трансплантировано в киберпространство и таким образом свелось к физическому значению почвы. Ещё им нужно, чтобы изоляция была надёжной, чтобы не было «соседства», чтобы была защита от вторжения всего местного, чтобы была стопроцентная неуязвимость и полная обособленность; все это трактуется как «защищённость» личности, жилища и теннисных кортов. Детерриторизация власти идёт, между тем, рука об руку с ужесточением структурирования территории.

В исследовании с весьма выразительным названием «Возведение паранойи» Стивен Фласти отмечает захватывающий дух взлёт изобретательности и невиданное по размаху, лихорадочное и совершенно новое по своему назначению обустройство городских территорий: строительство «запретных пространств», «предназначенных для перехвата, изгнания и фильтрации возможных пользователей». Используя свою уникальную способность придумывать удивительно точные, проникающие в суть вещей термины, Фласти различает целый ряд пространств, которые, дополняя друг друга, образуют некий эквивалент глубоких рвов с водой и высоких башен, некогда охранявших средневековые замки. В ряду этих разновидностей Фласти называет «скользкое пространство» — «пространство, которого нельзя достичь ввиду искривления, удлинения или отсутствия подъездных путей»; «колючее пространство» — «пространство, где нельзя удобно расположиться, поскольку его охраняют вмонтированные в стены поливные машины, которые приводятся в действие всякий раз, чтобы держать на расстоянии праздношатающихся; «стремное» (jittery) пространство — пространство, где нельзя остаться незамеченным благодаря постоянному курсированию патрулей и/или дистанционному слежению. Эти и другие «запретные пространства» служат лишь для того, чтобы воплотить социальную экстерриториальность новой над-местной элиты в материальную, телесную изолированность от местного сообщества. Кроме того, они довершают дезинтеграцию локально укоренённых форм совместной, коммунальной жизни людей. Экстерриториальность элит обеспечивается самым что ни на есть материальным способом, физически преграждая доступ всем, кому не выдано разрешение на вход.

Одновременно с этим количество и размеры городских пространств, где жители разных районов могут лицезреть друг друга, заводить случайные знакомства, свидетельствовать своё почтение и получать почтение от других, беседовать, ссориться, убеждать и соглашаться — поднимать свои личные проблемы до уровня общественных и давать свою приватную трактовку проблемам общества, пространств, которые Корнелиус Касториадис назвал «приватно-публичными» агорами, стремительно уменьшаются. Немногие остающиеся пространства приобретают все более узкую функциональность, что не смягчает, а ещё больше усиливает последствия дезинтеграционных процессов. Об этом и пишет Стивен Фласти: «… На смену традиционно публичным местам постепенно приходят частным образом произведённые (нередко на общественные средства), находящиеся в частном владении и распоряжении пространства для массовых скоплений, то есть пространства для потребления… Доступ определяется платёжеспособностью… Здесь правит эксклюзивность, обеспечивающая высокий уровень контроля, необходимый для того, чтобы предотвратить вторжение беспорядка и неэффективности в размеренный ход коммерции» [10].

Элиты выбирают изоляцию и оплачивают её щедро и охотно. Остальное население оказывается отрезанным и вынуждено платить высокую культурную, психологическую и социальную цену своей новой изоляции. Те, кто неспособен сделать своё обособленное проживание предметом выбора и оплатить издержки на обеспечение обособления, стали современным аналогом жертв огораживания эпохи раннего модерна; от них просто-напросто «огородились», не спросив согласия, закрыли доступ к тому, что ещё недавно было «общинным», взяли под арест, прогнали и награждают их хорошим тычком всякий раз, когда они проникают за изгородь, не заметив предупреждающих сигналов «частная собственность» или не распознав смысл намеков и советов, не словами выраженных, но от этого не менее однозначных.

Городская территория превратилась в поле непрерывной войны за пространство, которая иногда выливается в публичное зрелище внутригородских бунтов, ритуальные препирательства с полицией, массовый дебош футбольных фанатов; эта война каждодневно ведётся за завесой публичной (опубличённой) официальной версии рутинного городского порядка. Лишенные власти и отверженные жители «огороженных», зажатых со всех сторон, обездоленных территорий в ответ переходят к агрессивным действиям; они пытаются установить на границах своих напоминающих гетто районов «запрещающие проход» сигналы собственного изготовления. Следуя извечной привычке бриколера, они используют для этой цели все, к чему удаётся приложить руку: «ритуалы, странную манеру одеваться, шокирующие своей нелепостью повадки, нарушение правил, битье бутылок, окон, голов, риторические вызовы закону» [11]. Независимо от результата эти попытки остаются непризнанными, и часто в соответствии с общепринятым мнением в официальных сводках их трактуют как нарушение правопорядка и не видят того, чем они фактически являются: попытками заявить требования от имени территорий и, таким образом, просто следовать новым правилам территориальной игры, вкус к которой уже ощутили все.

Возведение элитой фортификаций и агрессивная самозащита со стороны тех, кто остался за изгородью, взаимно усиливают друг друга, что приводит к эффекту, хорошо предсказанному Грегори Бейтсоном в теории «схизмогенетических цепей». Согласно этой теоретической модели, схизма, то есть раскол, возникает и становится необратимой, в ситуации когда «поведение X, Y, Z есть стандартная реакция на X, Y, Z… Если, например, образцы X, Y, Z включают самовосхваление, то существует вероятность того, что, если на самовосхваление ответят самовосхвалением, то каждая группа будет доводить другую сторону до крайних форм выражения этого образца; этот процесс, если его ничем не ограничить, может привести только ко всё большему обострению соперничества, а в конечном счёте к враждебности и распаду целой системы.

Это пример «симметричной дифференциации». Какова альтернатива? Что произойдёт, если группа В не продемонстрирует поведение X, Y, Z в ответ на вызов X, Y, Z группы А? Схизмогенетическая цепь и тогда не прервется, но реализуется в форме «комплементарной», а не симметричной дифференциации. Если, например, настойчивое поведение не получит должного отпора, а встретит покорность, то «скорее всего эта покорность приведёт к ещё большей настойчивости, которая в свою очередь приведёт к новой покорности», что также приведёт к «распаду системы» [12].

Разница в последствиях выбора между двумя стратегиями минимальна, но для сторон, связанных схизмогенетической цепью, различие между стратегиями есть различие между уважением и унижением, человеческим достоинством и его утратой. Можно с уверенностью предсказать, что стратегия симметричной дифференциации всегда предпочтительнее комплементарной. Последняя годится проигравшим или тем, кто смирился с неизбежностью поражения. Однако независимо от выбора стратегии некоторые тенденции неизбежно отпразднуют победу, а именно новое дробление городского пространства, сокращение и исчезновение публичных пространств, отпадение от городского сообщества, разъединение и сегрегация, а самое главное, экстерриториальность новой элиты и насильственное прикрепление к территории остальных.

Если элита ощущает новую экстерриториальность как пьянящую свободу, то остальные воспринимают территорию не как «малую родину», а как место заключения, что особенно унизительно на фоне демонстративной свободы передвижения других.

Дело не только в том, что «прикреплённость», неспособность передвигаться, куда пожелаешь, недоступность лучших условий для жизни источают смрад пораженчества, ущемляют человеческое достоинство и обделяют радостями жизни, которыми пользуются другие. Депривация проникает глубже. «Локальность» в новом мире высоких скоростей не является тем, чем она была во времена, когда информация переносилась только вместе с телом своего обладателя; локальность и локализованное население имеют мало общего с «местным сообществом». Публичные пространства, разного рода агоры и форумы, то есть места, где решаются текущие дела, где общественное делается достоянием общества, где мнения формируются, проверяются и кристаллизуются, где сопоставляются суждения и выносятся приговоры, — эти пространства вслед за элитами утратили всякую связь с территорией; они первыми подверглись детерриторизации и стали недоступны для подлинно человеческого общения (wetware) населяющих территорию жителей. Лишившись своих «вожаков», местное население уподобилось разбредшемуся стаду.

Пол Лазарсфельд писал о «местных лидерах мнения», которые просеивают, оценивают и перерабатывают для остальных сообщения, поступающие «извне» через средства массовой информации; чтобы выполнять эти функции, «местные лидеры мнений» должны быть прежде всего услышаны местным сообществом, они должны иметь агору, место, где люди могли бы сходиться вместе, чтобы поговорить и послушать. Именно такое место обеспечивает голосам «местных лидеров мнений» возможность соревноваться с голосами издалека и превосходить в убедительности обладающий несравненно большими ресурсами авторитет, утрачивающий свою действенность по мере удалённости. Я сомневаюсь, что Лазарсфельд пришел бы к тому же выводу, повтори он своё исследование сейчас, полвека спустя.

Нильс Кристи недавно попытался в аллегорической форме осмыслить логику этого процесса и его последствий [13]. Поскольку его текст пока недоступен широкому читателю, я приведу длинную цитату:

Моисей вернулся с горы. Подмышкой он нес правила, выбитые в граните, продиктованные ему тем, кто выше гор. Моисей лишь возвестил, а народ — populus — принял… Позже Иисус и Магомет выполнили ту же функцию. Это — классические случаи «пирамидальной справедливости».

Другая картина: женщины приходят к источнику, к колодцу или удобному спуску к реке… Набрать воды, постирать белье, обменяться новостями и дать им оценку. Отправная точка разговора — всегда конкретный поступок и конкретная ситуация. Поступок и ситуация описываются, сравниваются с другими случаями, произошедшими в прошлом или где-то в другом месте: правильно или неправильно, красиво или некрасиво, сильно или слабо. Постепенно, но далеко не всегда, складывается некое общее понимание происходящего. Это процесс, в котором создаются нормы. Это классический случай «эгалитарной справедливости»…

Колодцы ушли в прошлое. В модернизированных странах какое-то время мы ходили в небольшие залы, где стояли автоматические стиральные машины; бросив монетку, мы клали в них грязную одежду и доставали чистую. Между этими действиями у нас было время поболтать. Сейчас эти автоматы ушли в прошлое… Гигантские рынки оставляют ещё какую-то возможность для случайных встреч, но по большей части они слишком велики для выработки эгалитарной справедливости. Слишком велики, чтобы встретить старого знакомого, и слишком суматошны и многолюдны для долгих разговоров, необходимых для установления правил поведения…

Добавим, что конструкция этих рынков заставляет людей постоянно двигаться, смотреть по сторонам, без конца удивляться и забавляться — но не слишком долго — всякой притягивающей взгляд всячиной; конструкция не побуждает их остановиться, посмотреть друг на друга, поговорить друг с другом, задуматься, поразмышлять, обсудить что-то, что выходит за пределы поля зрения, и провести время без коммерческой пользы…

Аллегории Кристи особенно ценны тем, что обнаруживают этические последствия снижения роли публичных пространств. Места встреч были кроме того местами, где вырабатывались нормы, поэтому справедливость могла вырабатываться и распределяться горизонтально, сплачивая, таким образом, разговаривающих в сообщество, отделённое и сплочённое общими критериями оценивания. Следовательно, территория, лишённая публичного пространства, даёт мало шансов для обсуждения норм, столкновения оценок, конфликтов и примирений. Суждения о том, что такое хорошо и что плохо, красиво и уродливо, прилично и неприлично, полезно и бесполезно могут нисходить только сверху, куда способно проникнуть только самое пытливое око; приговор нельзя обжаловать, потому что судей нельзя толком ни о чём спросить: судьи не оставили своего адреса — даже электронного — и никто не знает наверняка, где они живут. Не осталось места для «местных лидеров мнений»; нет места для «местного мнения» как такового.

Приговоры могут абсолютно не соответствовать местному ходу жизни, да никто и не думает проверять или соотносить приговоры с опытом людей, чьё поведение выносится на суд. Рожденные за пределами всякого жизненного опыта и известные местным получателям в лучшем случае понаслышке, вердикты оборачиваются иногда страданиями, даже если предназначаются для удовольствия. Всякое порождение экстерриториального гения входит в локальную жизнь карикатурой, мутантом, монстром. При этом у местных отбираются все этические рычаги, экспроприируются все средства, способные ограничить наносимый ими вред.

Библио­графия:
  1. Dunlop A. (with B. Andersen) How I saved bad companies and made good companies great. New York: Time Books, 1996. P. 199–200.
  2. Duclos D. La cosmocratie, nouvelle classe plane taire // Le Monde Diplomatique. August. 1997. P. 14.
  3. Melucci A. The playing self: Person and meaning in the planetary society. — Cambridge, 1966. P. 129.
  4. Virilio P. Un monde surexpose: Fin de l’histoire, ou fin de la ge ographie? // Le Monde Diplomatique. August. 1997. P. 17.
  5. O’Brien R. Global finacial integration: The end of geography. London: Chatam House/Pinter, 1992.
  6. Benedikt M. On cyberspace and virtual reality // Man and information technology: Lectures from an international symposium arranged by the Committee on Man, Technology and Society at the Royal Swedish Academy of Engineering Sciences (IVA) in 1994. Stockholm, 1995. P. 41.
  7. Luke T. Identity, meaning and globalization: Detraditionalization in postmodern space-time compression // Detraditionalization / Ed. by P. Heelas, S. Lash, P. Morris. Oxford: Blackwell, 1996. P. 123, 125.
  8. Virilio P. The lost dimension. New York: Semiotext (e), 1991. P. 13.
  9. Wertheim M. The pearly gates of cyberspace // Architecture of fear / Ed. by N. Elin. New York: Princeton Architectural Press, 1997. P. 296.
  10. Flusty S. Building paranoia // Architecture of fear. P. 48–49, 51–52.
  11. Hebdidge D. Hiding in the light. London: Routledge, 1988. P. 18.
  12. Bateson G. Steps to an ecology of mind. Frogmore: Paladin, 1973. P. 41–42.
  13. Christie N. Civility and state. Unpublished Manuscript.
Источник: Зигмунт Бауман. Власть без места, место без власти. — Перевод с английского: О. А. Оберемко. // Электронная публикация: Центр гуманитарных технологий. — 15.12.2006. URL: https://gtmarket.ru/laboratory/expertize/4903
Публикации по теме
Новые статьи
Популярные статьи