Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Георгий Щедровицкий. Программирование научных исследований и разработок. Часть I. Глава 2. Средства и методы исследования категорий сложности изыскательских работ

2.1. Принцип соразмерности метода и объекта исследования

2.1.1

Приступая к собственно научному или методологическому исследованию категорий сложности в изыскательских работах, мы прежде всего должны определить, в каких средствах анализа и с помощью каких методов можно и нужно проводить эти исследования, чтобы получить теоретически и практически значимые результаты. Ибо отнюдь не всякий набор средств и методов исследования и отнюдь не всякий подход могут обеспечить нам эту значимость. Мы убедились в этом практически в первой фазе разработок и теперь вынуждены специально обсуждать этот вопрос и формулировать какие-то принципы и критерии, которые помогли бы нам с самого начала отделить значимые и адекватные подходы от незначимых и неадекватных.

Совершенно ясно, что эти принципы и критерии меняются исторически: то, что значимо и адекватно теме на одном историческом этапе оказывается незначимым и неадекватным на следующих. Из этого можно сделать вывод, что критерии значимости не могут быть предметно-содержательными, а должны быть либо ситуационными, либо формально-содержательными. Но первые не применимы в области теоретических, в частности естественнонаучных исследований, ибо напрямую связывают знания с ситуационными практическими или техническими целями и, по сути дела, исключают глубокие идеализации. Следовательно, остаются прежде всего формально-содержательные критерии и принципы адекватности и значимости.

2.1.2

Обычно, когда обсуждают формально-содержательные критерии значимости и правильности проводимых исследований, то формулируют в качестве основного методологического критерия принцип соразмерности (или взаимного соответствия) метода и объекта исследования.

В плане организации исследований это очень важный методологический принцип, но условия осмысленного использования его отнюдь ни тривиальны, и многое здесь зависит от способа его прочтения и истолкования.

Как и всякое другое высказывание об отношении этот принцип имеет три смысловых фокуса и, соответственно, три точки объективации. Мы можем прочитать его таким образом, что зафиксируем требование: метод исследования должен соответствовать объекту; можем прочитать в обратном отношении: объект должен соответствовать методу исследования; а можем то же самое положение прочитать таким образом, что смысловой фокус ляжет на само отношение между объектом и методом: объект и метод исследования должны находиться в отношении соответствия друг другу (см. Pис. 2.1).

Первая трактовка принципа соразмерности метода и объекта явно или неявно задаёт и вводит такую ситуацию, в которой объект полагается как уже известный, и задача или проблема состоит в том, чтобы подобрать к нему адекватные методы исследования.

1. Принцип соответствия метода исследования объекту.
2. Принцип соответствия объекта исследования методу.
3. Принцип соразмерности объекта и метода исследования.
Рис. 2.1. Схема различных трактовок принципа соразмерности метода и объекта исследований.

Вторая трактовка принципа соразмерности вводит ситуацию, в которой в качестве известного и фиксированного полагается метод исследования и для него (или под него) надо подобрать или сконструировать соответствующий объект.

Третья трактовка принципа соразмерности существенно отличается от двух первых: для неё не имеет значения, даны ли какие-либо члены рассматриваемого отношения актуально или не даны; она может работать с методом исследования и объектом как с переменными, как с искомыми, и лишь требует, чтобы они соответствовали друг другу.

Таким образом, первая и вторая трактовки принципа соразмерности намечают его предметно-содержательные использования: одна уже заданная организованность мышления и деятельности исследователя должна быть достроена другой организованностью на основе принципа соответствия. Третья трактовка этого принципа является формально-содержательной: мы можем свободно строить объекты и методы исследования, но при этом всё время ориентироваться на отношения соответствия между ними.

2.1.3

Эта троякая трактовка принципа соразмерности метода и объекта исследования позволяет нам использовать его по методу «молевого сплава»: на первом этапе работы мы можем пользоваться схемой «метод — отношение соответствия — объект» как чисто функциональной структурой и выкладывать её на планшет исследования в виде своеобразного трафарета, ячейки которого ещё должны быть заполнены материалом, затем начинать заполнение либо со схем и маркеров методов, либо со схем и маркеров объектов и таким образом как бы перепрыгивать со схемы отношения как целого на морфологию отдельных элементов этого отношения и, наконец, на третьем шаге анализа снова прыгать к другому члену отношения, а само отношение соответствия использовать в качестве логического принципа, определяющего процедуры выбора или конструирования морфологических организованностей второго члена отношения.

2.2. Принцип множественности знаний и объектов мысли. Пространственная организация мышления

2.2.1

Уже те первые пояснения и иллюстрации, которые мы сделали, вводя принцип соразмерности метода и объекта исследования, показывают, что работа на основе этого принципа предполагает не совсем обычную для научных исследований организацию пространства мыследеятельности и постоянное оперирование не с одним знанием и не с одной схемой объекта, а сразу с несколькими знаниями и несколькими схемами объектов, которые определённым образом размещаются в пространстве мыследеятельности, в какие-то моменты разделяются и противопоставляются друг другу, в какие-то моменты объявляются несопоставимыми — обычно говорят, что они находятся в ортогональных плоскостях пространства мышления, в какие-то моменты затем соотносятся и связываются друг с другом, сначала благодаря актам мыследействования, а затем с помощью схем и знаний.

Если использовать уже проведённое обсуждение принципа соразмерности метода и объекта в качестве иллюстрации, то можно будет сказать, что он предполагает всегда связки по меньшей мере из трёх объектов мысли и трёх соответствующих им типов знаний. Первый объект мысли задаётся схемой объекта исследования, второй — схемой метода, а третий — схемой отношения соразмерности (или соответствия) между ними. Материально эта трехплановость мыслительной деятельности может быть выражена и зафиксирована путём использования трёх разных листов бумаги, или, ещё лучше, трёх бумажных лент, на которых мы изображаем соответственно объекты исследования, методы и критерии или принципы соразмерности (соответствия) (см. Pис. 2.2.)

Рисунок 2.2. Схема трельяжной организации пространства мыследеятельной работы.

То обстоятельство, что мы размещаем эти объекты мысли на трёх разных лентах и каждая лента маркирована соответствующим образом, гарантирует нам то, что мы не будем их смешивать или впрямую соединять и связывать друг с другом: каждый объект мысли имеет своё собственное пространство и принадлежит ему, и прямые переходы или связи между этими пространствами, которые можно было бы интерпретировать объектно, запрещены. Иначе говоря, перескакивать с одной ленты на другую мы можем, но это — наши собственные прыжки, и интерпретировать их как отражение, имитацию или моделирование чего-то объектного нельзя. В этом, собственно говоря, и состоит смысл введения пространственной организации мыследеятельности и схем пространства: они выступают в качестве запретов и ограничений на объективацию этих комплексов из схем в целом, каждая лента предполагает свою особую объективацию, отдельную и независимую от объективации схем с других лент. Одновременно, схемы из разных лент объединяются единой логикой мыслительной работы — их противопоставлениями и сопоставлениями, разделениями и сопряжениями, отношениями «протягивания» одних схем через другие, и тому подобным.

2.2.2

Но эти запреты и ограничения на прямое связывание схем объектов из разных лент пространственной организации очень своеобразно отражаются на логике работы с знаниями, фиксирующими эти объекты.

Прежде всего, уже само разделение объектов на типы служит весьма определённым запретом на сопоставление и связывание соответствующих им знаний. Здесь идея типа выступает прежде всего в логической функции, подобно тому, как это было у Фреге, Б. Рассела и в последующем логицизме. Но этот запрет относится только к знаниям об этих объектах как морфологических организованностях и не касается ни знаний об их функциях в объемлющих структурах, ни знаний о самих этих структурах. Здесь в типологии знаний и объектов появляется второе измерение, и они начинают типологизироваться иерархически.

Иерархически более высокие типы знаний выступают в роли снимающих ситуации и отношения сопоставления объектов из нижележащих уровней иерархии, а вместе с тем — в роли снимающих неформализованные связки знаний нижележащего уровня. Таким образом, запреты на соотнесение и связывание знаний из разных лент пространственной организации казалось бы снимаются, но это происходит лишь в той мере, в какой удаётся преодолеть запрет на объективацию актов мыследействования и отношений сопоставления — противопоставления схем объектов и сконструировать новые типы объектов, соответствующие новым, иерархически более высоким типам знаний; формируясь в качестве знаний, фиксирующих акты сопоставления — противопоставления объектов разного типа, подобные мыслительные связи форм меняют затем своё содержание и начинают трактоваться как изображающие объекты нового типа.

И если нам удаётся затем провести соответствующую идеализацию и схематизацию и представить содержание связи знаний в виде объекта нового типа, то мы уйдём из прежней пространственной организации мыследеятельности — в нашей иллюстрации она имела вид трельяжа — и должны будем ввести новую пространственную организацию мыследеятельности, соответствующую новому типу объектов.

2.2.3

Эти рассуждения, хотя они и должны казаться весьма абстрактными, имеют самое прямое отношение к исследованию категорий сложности изыскательских работ.

Дело в том, что на современном этапе категории сложности существуют только в мыследеятельности — в виде связок разнообразных знаний (разделений, ограничений, предписаний, нормативов, и тому подобного), объединяемых единством имени, и не имеют схематического представления, конституирующего их в виде объекта. Но в таком случае их вообще нельзя исследовать объектно ориентированными способами. Но и обратно. Если поставлено задание исследовать существующие категории сложности, то мы обязательно, чтобы выполнить его, должны представить категории сложности сначала в виде определённых объектов мысли, а затем и в виде объектов, подлежащих исследованию. И для этого мы должны осуществить в отношении знаний, фиксирующих категории сложности, процедуры идеализации и схематизации.

Таким образом, ситуация, в которой мы находимся, много сложнее, чем та, которую мы привели в начале этого раздела. Задача состоит не столько в том, чтобы найти методы исследования, соответствующие категориям сложности как определённому объекту исследования, сколько в том, чтобы в сложном пред-исследовательском, методологическом движении ввести одновременно и параллельно как объектные схемы, изображающие категории сложности в виде объекта исследования, так и схемы методов исследования, соответствующих этому объекту.

И здесь сходятся вместе и вместе начинают работать все четыре принципа, охарактеризованные нами выше: принцип множественности знаний и схем объектов мысли, принцип пространственной организации мыследеятельности, принцип соразмерности метода и объекта исследования и принцип молевого сплава.

В условиях, когда мы заведомо не имеем схем, представляющих категории сложности и их системы в виде объекта исследования, мы можем опереться только на сам принцип соразмерности метода и объекта, сфокусировать его на отношении соответствия между методом и объектом и использовать саму идею соразмерности, или соответствия, как принцип параллельного конструктивного задания и развёртывания схем метода и схем объекта исследования в едином процессе (или в двух скоординированных процессах) методологической работы. В этом случае уже не средства и методы исследования подыскиваются или строятся в соответствии с заранее данным и фиксированным представлением об объекте, как этого требовала бы первая формулировка принципа соразмерности, а предположения о возможных средствах и методах исследования выдвигаются одновременно и параллельно с предположениями о возможном строении объекта исследования таким образом, чтобы на каждом шаге работы между тем и другим сохранялось отношение соответствия. В силу этого принцип соразмерности метода и объекта исследования, взятый в этой третьей интерпретации, становится основным принципом, регулирующим конструктивно-гипотетическое развёртывание двух главных элементов всякого исследования — схем объекта и схем метода.

И в таком сложном случае, повторим, каким является задание исследовать категории сложности изыскательских работ, у нас, по сути дела, нет других путей и способов организовать исследование.

2.2.4

Но чтобы сделать предлагаемый путь реальным и практически осуществимым, нужно ответить ещё на два вопроса:

  1. Как, с помощью каких средств определяется соразмерность (или соответствие) объекта и метода исследования.
  2. Чем регулируется конструктивно-гипотетическое развёртывание схем метода и схем объекта.

Оказывается, что в современном мышлении ответ на оба эти вопроса содержится в двух группах средств, принципиально разных и обычно дополняющих друг друга: 1) в системах категорий и 2) в предметной организации мышления и мыследеятельности. И естественно, что они должны быть здесь хотя бы вчерне охарактеризованы и представлены.

2.3. Принцип категориальной определённости объекта и метода

2.3.1

Отношение соразмерности (или соответствия) объекта и метода исследования в силу принципа ортогональности знаний об объекте и методе и соответствующих схем не может выводиться из некоторого целостного представления или понятия и не является в этом плане аналитическим (в смысле И. Канта), а должно устанавливаться синтетически и, как правило, на основе опыта мышления и мыследействования.

Этот опыт формируется исторически, очень медленно и трудно, а фиксируется и откладывается прежде всего в категориях и категориальной организации нашего мышления.

Категории представляют собой структуры из связей (или отношений) соответствия, организующих в единой целое:

  • схемы объектов;
  • процедуры мышления или мыследействования;
  • знаковые формы;
  • понятия (см. схему на рис. 2.3).
Рисунок 2.3. Структурная схема организации категорий.

В контексте предшествующих обсуждений мы можем сказать, что метод объединяет по крайней мере три разные организованности мышления и мыследеятельности: знаковые формы (трактуемые либо как знаки, либо как знания), понятия и процедуры мышления.

Между всеми четырьмя элементами категориальной структуры существуют отношения рефлексивного взаимоотображения, за счёт которых каждый элемент несёт в себе смысл и содержание других. Благодаря этому любой элемент категории может стать и становится её фокусом; тогда кажется, что он требует соответствующих восполнений, и именно в этом заключена нормативная и методологическая функция категорий в нашем мышлении.

Среди понятий, принадлежащих каждой категории, есть так называемое категориальное понятие, знаковая форма которого даёт имя всей категории. В этом смысле мы говорим обычно о категориях вещи и свойства, единого и многого, отношения и связи, процесса и материала, структуры и системы и так далее.

2.3.2

Наборы имеющихся в нашем распоряжении категорий являются основными средствами, которые мы используем при ответе на вопрос, соразмерен ли метод исследования объекту. И эти же наборы категориальных структур являются основными средствами, регулирующими конструктивно-гипотетическое развёртывание схем метода и схем объекта в рамках всякой новой темы исследования.

При этом, конечно, в большинстве случаев нам приходится использовать не одну категорию — монокатегориальные объекты рассматривались преимущественно в XIX веке, — а целые серии их. Тогда главной проблемой выбора правильной линии работы (и правильного метода) становится определение последовательности, в какой мы будем использовать разные категории при конструировании и развёртывании схемы объекта. Методы, соответствующие отдельным категориям, выстраиваются в столбцы, а схема объекта усложняется и растёт за счёт того, что мы, если говорить в самом общем виде, рисуем одни схемы на других (этот способ главенствует при проектном подходе) или же встраиваем схемы друг в друга (что происходит при главенстве конструктивного подхода). Сама возможность произвести подобную прорисовку одних схем на других (мы говорим: вписать схемы друг в друга, встроить одни схемы в другие, и тому подобное), а затем произвести осмысленную теоретическую, техническую или практическую интерпретацию этих сложных схем (объективацию или оестествление их) служит подтверждением правильности нашего метода.

Получающиеся в ходе этой работы цепочки методов, или, если говорить более детализированно, цепочки наших действий и процедур (оформляемые затем в виде операций и операторных структур), цепочки знаковых форм и цепочки понятий оформляются и фиксируются затем в виде алгоритмов и способов решения задач. Последние передаются в систему обучения и как средства или содержание обучения — в культуру. Они используются затем в качестве образцов и норм кодифицированной мыслительной деятельности и как таковые ещё раз повторно оформляются в виде «задач» и стандартных процессов и приёмов их решения.

В тех случаях, когда цепочки и структуры подобных задач удаётся отобразить на сложные схемы объектов, то есть на коллажи и склейки схем, и выразить характерные особенности способов и приёмов мышления в специфических характеристиках этих коллажей и склеек схем, начинается, как правило, новая рефлексивно-аналитическая работа и все мышление, проявляющееся в процессах конструктивно-гипотетического развёртывания схем объектов и схем метода и последующих процессах решения задач оформляется в виде новой категории, структура которой связывает отношениями соответствия, или соразмерности, эти сложные типы схем и объектов с новыми типами знаковых форм, новыми понятиями и новыми связками процедур. Набор наших категориальных средств пополняется новой категорией, нормативно фиксирующей новый пучок соответствий между объектами и методами их анализа.

2.4. Предметная организация связей между объектом и методом

2.4.1

Второй формой фиксации отношений соответствия между объектами и методами анализа является предметная организация мышления и всей мыследеятельности в целом. В отличие от категориальных форм организации, которые фокусированы в первую очередь на мышлении, предметные формы организации фиксируются на полных структурах мыследеятельности и ориентированы в первую очередь на отношения соответствия между мышлением и мыследействованием. При этом существенно меняются, сравнительно с категориальной формой организации, трактовки объекта — из формы чисто мыслительной, идеальной, конструкции он должен быть переведён в реальность (реифицирован, как стали говорить в начале XX века), материализован и оестествлен. Меняется характер знаковых форм мысли — они должны получить связь непосредственно с материалом (природным, социально-биологическим, техническим и антропологическим). Существенно меняется характер и формы организации процедур — из чисто мыслительных, ориентированных только на работу со схемами и другими знаковыми формами мысли, они становятся мыследействовательными, ориентированным на работу также и с природным, социальным и техническим материалом. При этом происходит как бы абсолютная фокусировка на схемах объектов, эти схемы приобретают самостоятельное онтологическое (или сущностное) существование, а в структурах объемлющих их систем мыследеятельности появляются новые элементы, которых раньше не было в категориальных формах организации. Характер и число этих новых элементов зависят от вида и типа предметной организации.

2.4.2

Существует большое число различающихся между собой форм предметной организации мыследеятельности, которые оформляются в виде разных предметов мышления, мысли-коммуникации и мыследействования — философские, метафизические, математические, исторические, технические, научно-исследовательские, методические, проектные, изыскательские, плановые, программные, методологические и так далее. Каждый из этих типов предметов характеризуется своим особым набором элементов и своими особыми связями и отношениями между ними. Одни из этих предметов, как например философские, исторические, математические и научно-исследовательские, анализировались и описывались в большей мере, другие — в меньшей. Соответственно этому мы имеем более полные представления о составе элементов и структуре одних и менее полные, практически совершенно смутные представления о составе или структуре других.

Каждый из этих предметов, как мы уже отметили, имеет свои характерные специфические элементы: для группы проектных предметов таким специфическим элементом является проект, для группы плановых предметов — план, для группы научно-исследовательских предметов — система знаний или «научная теория» и отдельные единицы этой системы, знания об идеальных объектах. Но для каждого из этих предметов названные элементы являются отнюдь не единственно специфическими — как правило, их сопровождают ещё другие элементы, совсем не встречающиеся или встречающиеся крайне редко в других предметах. Например, для группы проектных предметов таким элементом являются предпроектные изыскания, для группы научно-исследовательских предметов — модели и эксперименты.

2.4.3

Наиболее изученной из всех этих форм предметной организации мышления и мыследеятельности является научно-исследовательская форма, и только относительно неё мы можем строить осмысленные структурные схемы (см. Pис. 2.4).

В чуть более упрощённых вариантах эта схема неоднократно проводилась и обсуждалась в литературе (см. [Разработка… 1975; Щедровицкий 1976 a; Щедровицкий 1981 a]), и поэтому мы здесь не будем повторяться, а отметим лишь те немногие моменты, которые непосредственно понадобятся нам при обсуждении категорий сложности изыскательских работ.

Самое главное для характеристики предметных форм мышления и мыследействования, наверное, состоит в том, что они фокусированы и даже центрированы на блоке онтологических картин и онтологических схем. Поэтому предметные формы организации выступают чаще всего как преобразование, исследование, проработка, конструирование, проектирование и понимание объекта, а все остальные элементы и блоки предметной организации отступают на задний план и практически почти не обсуждаются, за исключением может быть блоков «знания» и «система знаний». Именно эта связка «знание — объект» первой была выявлена в философии и детальнее всего обсуждалась, сначала — в рамках эпистемологической организационной схемы, а затем — в рамках гносеологической организационной схемы.

Рисунок 2.4. Схема структурно-функциональной организации научного предмета.

Следующим наиболее важным блоком из структуры предметной организации, который стал интенсивно обсуждаться и анализироваться, был, по-видимому, блок «опытного материала», или «фактов». Эта проблема во весь рост выступает уже для Левкиппа, Демокрита и других атомистов. При этом «материал» противопоставляется, с одной стороны, «знаниям», а с другой — самому «объекту» (или схеме объекта).

Только после этого, вероятнее всего, началось осознанное обсуждение проблем взаимоотношений объектов и процедур (или операций) нашего мышления и мыследействования. В первую очередь это было связано с переходом от практического действия к мыслительному оперированию. Во всяком случае, уже у Аристотеля во всех его книгах, и в первую очередь в «Физике», проблема адекватных объекту процедур и операций ставится именно таким образом. Его знаменитое обсуждение, имеет ли кривая линия длину, и категорический ответ, что не имеет, так как её нельзя измерить прямым отрезком, является классическим примером откровенного операционализма, которому могли бы позавидовать Бриджмен, Эддингтон и Эйнштейн.

По сути дела, обсуждение вопроса о том, как та или иная процедура относится к объекту анализа, и есть уже обсуждение вопроса о взаимоотношениях между методом и объектом, но рафинированную форму обсуждения проблем самого метода оно получает в движении совсем по иной линии, а именно — в анализе структур рассуждений или умозаключений, то есть в том, что сейчас называется логикой. И это тоже не случайно, ибо вся проблематика реально развёртывается не в рамках бинарного отношения «объект — процедуры», а в рамках «треугольного» отношения, связывающего их с знаниями и способами их получения.

Здесь возникает та самая знаменитая двойственность, которая в течение многих веков инициировала и стимулировала развёртывание логико-методологической проблематики: с одной стороны, метод нужен нам не столько для работы с объектом (который во многом есть вторичная конструкция), сколько для получения правильных знаний, но, с другой стороны, если не работать посредством правильных процедур с объектом, с его идеальной схемой, с картиной или с конструкцией объекта, то правильного знания не получишь. Так завязывается тот узел, который на протяжении веков будет то соединять, то разделять логику и методологию в зависимости от того, на что больше будет ориентирована мысль философа — на рассуждения, представляющие собой оперирование с абстрактными сущностями и понятиями, как во времена ранней схоластики, или на сопоставления и противопоставления объектов, как, скажем, это было в начале XVII века.

Но по мере того как разделялись объекты оперирования и появлялось всё большее число эпистемических сущностей — знания, система знаний, онтологическая картина объекта, опытные данные и опытный материал, — параллельно всему этому, должны были дифференцироваться и размножаться проблемы метода работы, ибо для каждого такого объекта оперирования нужны были, очевидно, разные наборы процедур и операций. А по мере того как разделялись эти объекты, происходило разделение логические форм и нормативных представлений, с одной стороны, и средств мышления и мыследействования, с другой.

Само это различие средств и методов является принципиальнейшим, но оно появляется и фиксируется лишь по мере того, как мы опрокидываем в формы организации нашего мышления и мыследействования различие наших концепций и подходов в анализе и описании мышления: на мышление переносятся орудийные схемы нашего практического действования, и постепенно оно само начинает оформляться в орудийно-средственных и машинно-механических формах. И это есть прямой результат определённого типа методологизации нашего мышления.

По-видимому, как раз в этих пунктах предметные формы организации мышления и мыследействования начинают отделяться от категориальных: категориальные формы охватывают лишь чистое мышление, в то время как предметные формы организации, именно за счёт этой орудийности, фокусируются на мыследействовании и на работе непосредственно с объектами, — а для этого операции мысли надо оснастить орудиями-средствами и за счёт этого сделать их подлинно действовательными и способными воздействовать непосредственно на материал природы.

И в этом плане графикация содержания мысли и мышления играла практически ту же самую роль, ибо позволяла за счёт графем «захватывать» смысл понимания и превращать его в материал последующих действий: ведь смысл, зафиксированный в графеме, есть уже материальный и реальный объект, с которым можно действовать в точном смысле этого слова, а не только в понимании и через понимание.

Решающую роль здесь играла математика, которая создавала такие графемы-объекты, которые были непосредственно связаны с процедурами-операциями и позволяли производить прямую имитацию преобразований объектов за счёт и в форме переходов от одних знаков к другим; дальше все это оформлялось в виде операторных структур и оперативных систем.

Но от оперативных систем был уже всего один шаг до модельной их интерпретации и моделей, и это начали делать предшественники Галилея, а последний создал уже модель в прямом и точном смысле слова. Но модель как совокупность знаков, обладающих самодвижением, могла уже впрямую проверяться на её соответствие «реальному миру», а если говорить точнее, то «реальный мир» мог уже проверяться на соответствие/несоответствие его модели, и эта процедура породила эксперимент.

Модели и эксперименты были теми двумя блоками в предметной организации мыследействований, которые определили специфику собственно научных предметов. Они возникли на материале и в структурах философии, технической практики и математики. Все три были уже объектно ориентированными, но иначе организованными предметными формами мышления и мыследействования. Теперь на их основе родилась ещё одна, начавшая своё трехсотлетнее победоносное шествие, с претензией на оснащение средствами других видов мыследействования и получение правильных и адекватных объектам знаний. При этом средства и методы самого научного мышления длительное время оставались на периферии или вообще за пределами анализа: довольно простые структуры знакового моделирования (включая сюда конструирование самих моделирующих схем и знаковых форм) заменили сложные рассуждения, требовавшие специальной и весьма изощренной логической и диалектической техники. Но по мере того как росло число и разнообразие объектов, охватываемых научным подходом, усложнялись структуры рассуждений, сопровождающих научный анализ, и росла та часть мышления и мыследействования, которая была связана с разработкой средств и методов научного исследования. Это приводило ко всё большему выпячиванию методологической части научной работы, выделению её в самодовлеющую систему и отрыву методологии научных исследований и разработок от самой науки.

С точки зрения последней жёсткая предметная организация научного мышления и мыследействования была уже не преимуществом и силой, а недостатком, который нужно было преодолеть. И методологический анализ начинал всегда с того, что распредмечивал системы научно-исследовательского мышления и мыследействования, разрывал присущие ему связи и соответствия между схемами объектов и схемами методов и начинал все как бы заново, опять фиксируя во всей его остроте и непримиримости вопрос о соразмерности или соответствии схемы объекта и схемы метода. Но всё это разворачивалось уже в распредмеченных и лишь предметизуемых по ходу дела системах мыследействования.

2.5. Новое уточнение целей и смысла разработки

2.5.1

По сути дела, рассуждения, проведённые нами выше, представляют собой продолжение проблематизации исходного тематического задания (см. главу 1) и как таковые могли бы рассматриваться как анализ ситуации разработок.

Этот анализ позволяет нам существенно уточнить цели нашей работы и реальный смысл тематического задания, как оно выступает теперь уже для нас — разработчиков средств и методов исследования по теме в той ситуации, в которой мы оказались.

Начав с поиска методов, адекватных неявно заданному нам объекту исследований, мы вынуждены были перейти к общему обсуждению принципов, регулирующих отношения между объектами и методами исследований, и в ходе его обнаружилось, что в аспекте научных исследований полученное нами задание, по сути своей, является заданием на построение совершенно нового научно-исследовательского предмета. Сначала, работая в методологической манере, мы должны его построить и только после этого сможем перейти к собственно научным исследованиям и получить интересующие нас знания о категориях сложности. Всякий другой путь будет давать только фиктивно-демонстративные продукты.

Но строительство научно-исследовательского предмета представляет собой особую и, по сути дела, автономную задачу: оно требует своего особого контекста, своих особых методов и определяется целым рядом внешних заданий и ограничений. Всё то, что мы обсуждали в предшествующих пунктах по поводу соотношения между схемой объекта и методами исследования, является строительством научного предмета как бы изнутри, со стороны его отдельных элементов и связей между ними. Для того чтобы все эти ходы нашей мысли получили полную определённость и могли бы оцениваться на правильность, нужно ещё оформить их как бы извне, со стороны внешних требований на вид и тип предмета в целом, и только через это — на вид и тип отдельных его элементов и связей между ними.

Дело в том, что всякий предмет и всякое научно-предметное исследование (даже если оно носит чисто теоретический характер) всегда погружены в определённый контекст мыследеятельности и протекающих в нём процессов. В одних случаях это будет контекст практики, в других случаях — контекст той или иной технической работы, например организационной, работы по созданию новых средств мыследеятельности, скажем, новых машин, или работы по развитию существующих систем мыследеятельности. И даже в тех случаях, когда это будет, казалось бы, автономная работа по построению теоретических систем, всё равно она будет развёртываться в контексте общих процессов развития теоретической мысли. Поэтому всякое строительство новых научных предметов должно иметь определённое целевое назначение и осуществляться под определяющим влиянием тех функций, которые накладываются этим контекстом мыследеятельности на будущее существование и функционирование создаваемого нами предмета (ср. главу 1).

2.5.2

В применении к научно-исследовательским предметам, продуктом которых являются знания, это положение означает, что каждый из этих предметов должен каким-то образом отображать, снимать, углублять и по-новому выражать тот опыт, который получается и собирается в объемлющих его системах мыследеятельности. Можно даже сказать, что именно в этом состоит основное назначение и смысл всякого научно-исследовательского предмета. Поэтому опыт той мыследеятельности, которую обслуживает данный научный предмет, оказывается вторым решающим фактором, который определяет как набор элементов и структуру научного предмета, так и содержание всех его блоков.

Поэтому, когда мы приступаем к строительству какого-либо научного предмета, то прежде всего должны начать эту работу с анализа того опыта, который накоплен в соответствующих системах мыследеятельности, и произвести такую его схематизацию, которая позволит затем перевести этот опыт в форму онтологических картин и схем объекта. Таким образом, онтологические представления оказываются тем вторым блоком внутри научного предмета, к строительству и заполнению которого мы приступаем после того, как очерчен материал, предназначенный для заполнения блока «феноменальный опыт практической и технической мыследеятельности». Таким образом реализуется в исследовательской работе первая внутренняя связь в структуре научного предмета, идущая от блока «феноменальный опыт практической и технической мыследеятельности» к блоку «онтологические схемы и картины».

2.5.3

Естественно, что в эту игру должны включиться средства и методы онтологической работы, привносящие в блок «онтологические схемы и картины» определённые формы выражения как для самих схем нового предмета, так и для сопровождающих их понятий, а вместе с этими формами также и особое формальное содержание. При этом происходит сопряжение смысла и содержания, вычерпываемых из опыта мыследеятельности, объемлющей научный предмет, со смыслом и содержанием теории, выполняющей методологические функции. Эти две группы смыслов и содержаний должны сомкнуться таким образом, чтобы специфическое содержание, извлекаемое из опыта практической или технической мыследеятельности, получило для себя хотя и не точное и недостаточно определённое, но обязательно адекватное формальное выражение в схемах, представлениях и понятиях методологической теории. И если удаётся этого достичь, то в структуре вновь создаваемого научного предмета заполняется основной базовый блок онтологии (на котором, как мы уже отметили, фокусируются все остальные блоки), а в системе вновь создаваемой теории появляется первое, путь пока неполное, неточное, недостаточно специфицированное и так далее, но всё равно достаточное для того, чтобы начать работу, представление об объекте исследования.

Саму эту процедуру выражения опыта практической и технической мыследеятельности в формальных средствах, извлекаемых из методологической теории, ни в коем случае нельзя мыслить и представлять себе как подыскивание в методологической теории одной какой-то схемы, адекватно выражающей новое содержание. Так никогда не бывает. На деле методологическая теория рассматривается как язык, из которого извлекаются отдельные единицы и элементы формы, как источник или арсенал, из которого мы берём атомы формы, на базе которых или по образцам которых мы будем конструировать или прорисовывать ту сложную форму — конструкцию, коллаж или пачку схем, — которая нужна для того, чтобы выразить те новые смыслы и содержания, которые мы извлекли из рассматриваемой нами практической или технической мыследеятельности.

2.5.4

Дальше строительство научного предмета может идти по нескольким разным линиям (см. Pис. 2.4).

Мы можем перейти к описанию полученной онтологической картины или схемы либо в отдельных знаниях, либо в системе знаний. Можем, если онтологическая схема достаточно проста, прямо перейти к экспериментальной или имитационной проверке её на реальность или реализуемость в условиях практической или технической мыследеятельности.

Можем, исходя из полученной онтологической картины, перейти к конструированию или прорисовке модели, описывающей и объясняющей достаточно точно и конкретно тот фрагмент опытного материала, который мы на первом шаге строительства научного предмета поместили в блок феноменального опыта. На схеме научного предмета этот вид работ изображён как двойное движение к модели I.

И, наконец, мы можем, исходя из онтологической картины, или онтологической схемы, сконструировать или прорисовать так называемую прожективную модель — модель II, которая затем будет проверяться на реальность или реализуемость в эксперименте или в имитации.

Какая из этих линий будет осуществляться в первую очередь, а какие во вторую и третью, зависит от многих обстоятельств, задаваемых конкретными ситуациями работы, но в конечном счёте все они должны быть осуществлены и реализованы, если мы хотим довести строительство научного предмета до конца.

2.6. Первая схематизация сущности категорий сложности изыскательских работ

2.6.1

Теперь мы должны реализовать те методологические предписания по организации исследовательской работы, которые были зафиксированы в предшествующих пунктах. Первым шагом должно быть обращение к опыту работы с категориями сложности в сфере ПИР.

В принципе это достаточно сложная процедура, предполагающая свои особые средства, методы и организационные формы. Она в особенности сложна ещё и потому, что в сфере ПИР с категориями сложности реально работает от 20 до 30 разных позиционеров, использующих категории сложности с разными целями в разных ситуациях и контекстах мыследеятельности. И для того чтобы зафиксировать их опыт работы, надо организовывать и проводить специальные и весьма изощренные по своей технике исследования. Затем, когда исследование будет проведено и опыт работы зафиксирован, нам ещё придётся проводить специальные сопоставления и искать или строить такие формы знания и такие схемы, в которых его можно было бы правильно и адекватно выразить.

Не имея возможности провести такое исследование, мы вынуждены были пойти другим путём и мыслительно проимитировать отношение к категории сложности изыскательских работ примерно с 15 разных позиций, занимающих ключевые места в сфере ПИР. Затем эти имитирующие суждения по поводу категорий сложности были подвергнуты рефлексивному анализу и сопоставлению, а на базе этих сопоставлений в конце концов была осуществлена первая принципиальная схематизация, использовавшая в качестве основных форм представления системного подхода и представления разных теорий, описывающих мышление, деятельность и мыследеятельность.

2.6.2

В результате охарактеризованного выше анализа мы можем сказать, что категории сложности изыскательских работ, как и категории сложности природных условий при изыскательских работах — в этом плане между ними нет никаких различий, — используются в мышлении и деятельности всех позиционеров, включённых в сферу ПИР, прежде всего в качестве средства организации, соорганизации и координации их мыследеятельности с мыследеятельностью других участников общей работы, а также в качестве эффективного средства корректировки этой организации и соорганизации в тех случаях, когда она по тем или иным причинам не срабатывает и не обеспечивает соответствия проведённых работ существующим нормам и нормативам, содержательным или экономическим. В этих случаях категории сложности работ, как и категории сложности природных условий, используются в качестве средства оперативной соорганизации экономических нормативов с теми изыскательскими работами, которые были проведены в конкретных ситуациях, и таким образом обеспечивают «разумность» выплачиваемой изыскателям заработной платы и «разумность» расчетов организации-исполнителя с организацией-заказчиком.

2.6.3

По сути дела, эта первая характеристика категорий сложности изыскательских работ (или природных условий) указывает на их функции и назначение внутри проектно-изыскательской мыследеятельности; формы организации и морфология категорий сложности здесь пока совсем не затрагиваются, и это отнюдь не случайно, а несёт в себе принципиальный методологический смысл, соответствующий логике организации собственно научных исследований такого сложного и «хитрого» объекта, каким являются категории сложности.

Конечно, в этой первой характеристике объекта исследований нет ещё той теоретичности и тех идеализаций, которые необходимы для собственно научного исследования. Но этого определения уже достаточно для того, чтобы начать работу по идеализации в духе описанного выше методологически организованного одновременного конструирования схемы объекта и схемы метода и выдвинуть ряд принципиальных конструктивных гипотез как в отношении первой, так и в отношении второй.

2.6.4

Главное наше предположение в отношении категории сложности как идеального объекта исследования строится на двух стандартных процедурах онтологической работы: во-первых, мы должны мысленно поместить категорию сложности в пространство и рамки объемлющих её систем реальности, а во-вторых, уже внутри этих рамок определить формы и способы существования категории сложности как объекта. После того как такое определение будет дано и мы сможем выразить его в схеме объекта, мы перейдём к последующим процедурам развёртывания научного предмета и выстроим на основе исходной онтологической схемы все остальные элементы-блоки, необходимые для функционирования научного предмета.

2.6.5

Реализуя первую из намеченных процедур, мы выдвигаем очень важное онтологическое допущение, что категории сложности изыскательской деятельности, как и категории сложности природных условий деятельности, существуют в мире проектно-изыскательской мыследеятельности и, следовательно, должны рассматриваться как порождаемые этой мысдедеятельностью и существующие в ней, в её процессах и по её законам (а не по законам природы или природных условий).

Это положение, объявляемое нами онтологическим допущением, может казаться тривиальным с точки зрения практики изыскательской работы и обыденного здравого смысла, но оно впрямую расходится с идеологией и методологией установления и кодификации категорий сложности в практике нормативной работы, а также с идеологией и методологией всех традиционных исследований категорий сложности природных условий, и в том случае, если мы его принимаем, должно кардинально изменить наши подходы к этой теме и все наши средства и методы исследования. Поэтому открытая фиксация этого момента имеет важное значение.

2.6.6

Дальше, в соответствии с принципом соразмерности метода и объекта исследования и «стратегией сплавщика», мы должны обратиться к методологии исследования (или, как мы часто говорим, «подходам») и определить, какие из существующих типов методологии и подходов будут соответствовать первой онтологической характеристике объекта наших исследований, то есть утверждению, что категории сложности изыскательских работ существуют в мыследеятельности и по её законам.

2.7. Инвентаризационный перечень основных подходов к объекту исследований

2.7.1

Из первых фундаментальных гипотез, определяющих мир, в котором существуют категории сложности, — а это должен быть мир человеческой деятельности и мыследеятельности, — следует перечень тех исследовательских подходов, которые в принципе соразмерны этому миру — одновременно и как потребителю знаний, и как «вместилищу» соответствующих объектов исследования.

К настоящему времени оформились и зафиксированы в методологической и научной литературе пять основных подходов, которые соответствуют «природе» мыследеятельности:

  • системомыслительный подход [Щедровицкий 1976 a, 1981 a; Щедровицкий, Котельников 1983 c; Щедровицкий 1984 a].
  • системо-деятельностный подход [Разработка… 1975; Сазонов 1980, 1981].
  • мыследействовательный подход [Разработка… 1975, Щедровицкий 1964 a, 1976 a].
  • коммуникационно-мыслительный подход [Щедровицкий 1983 a].
  • системо-мыследеятельностный подход [Щедровицкий 1981 a; Щедровицкий, Котельников 1983 c].

Эти пять подходов различаются между собой прежде всего характером основных онтологических схем и, соответственно, характером тех процессов в мыследеятельности, которые они выделают и фиксируют, но одновременно сходы между собой в том, что они опираются на одну и ту же категорию системы [Щедровицкий 1964 a, Проблемы… 1965, Разработка… 1975] и реализуют её как в своих объектно-онтологических построениях, так и в логике конструктивно-теоретической работы. Обычно говорят, что эти пять подходов, будучи предметно-онтологическими, реализуют в себе системный подход, который силу этого своего отношения к другим подходам определяется как формальный, или, если говорить более точно, как непредметный.

2.7.2

Основной смысл категории системы состоит в требовании, что всякий объект исследования, который мы хотим представить в виде моносистемы, должен быть расслоен по меньшей мере в пять планов существования:

  • процесса, конституирующего данную моносистему;
  • набора элементов и связей между ними, образующих структуру этой системы; далее эта структура может быть фокусирована либо на связях структуры — и тогда мы получаем чистую структуру внутренних связей системы, — либо на элементах структуры — и тогда, в зависимости от способа фокусировки, мы получаем либо состав элементов системы, либо множество фокусированных элементов системы с задающими и определяющими их структурами функций, которое обычно характеризуется как внутренняя структура функций элементов системы;
  • набора внешних функций системы, которые вводятся исходя из объемлющих её систем аналогично методу фокусировки структуры связей на одном элементе объемлющей системы и образуют внешнюю структуру функций системы;
  • организованностейматериала системы, которые обеспечивают протекание процесса, конституирующего данную систему, и закрепление его на этом материале; по традиции множество таких организованностей материала называется морфологией системы;
  • самого материала, на котором система разворачивается и строит себя [Проблемы… 1965; Разработка… 1975; Щедровицкий, Котельников 1983 c;Щедровицкий 1983 a].

Понятие моносистемы является очень сильной абстракцией, и идеализация, на которой оно построено, содержит ряд внутренних противоречий, обусловленных необходимостью встраивать и вписывать представление о моносистеме в реальный контекст, где каждая моносистема существует всегда в окружении других систем, с которыми она взаимодействует. Поэтому представление о моносистеме содержит, с одной стороны, идею полной замкнутости и изоляции от всякого окружения — и здесь реализуется понятие системы в его противоположности понятию элемента, — с другой стороны, оно содержит идею множества различных окружений и включённости в их контекст чуть ли не на правах элемента, что фиксируется в представлении о внешней структуре функций системы.

Этот парадокс разрешается в категории полисистемы, которая охватывает и снимает в себе категорию системы, и тогда внутренние противоречия понятия моносистемы объясняются и оправдываются тем, что само это представление о моносистеме должно нести и фиксировать в себе, одновременно и рядоположно, как момент включённости в полисистему, так и возможность рассматривать её автономно и изолированно в качестве совершенно замкнутого объекта, живущего исключительно в своих внутренних процессах и по своим внутренним законам. Такого рода абстракция сильно упрощает анализ объекта на первых этапах, но в дальнейшем, как правило, нам приходится переходить к полисистемному анализу, и тогда наличие, казалось бы, избыточного плана представления внешней структуры функций моносистемы обеспечивает незатруднённое, чуть ли не автоматическое включение моносистемных схем объекта в целый ряд полисистемных контекстов, в частности, в случае анализа и списания организационно-технических полисистем (см. далее главу 4).

Эти соображения определяют в общих чертах схему полисистемного исследования: чтобы представить какой-либо объект исследования в виде полисистемы, нужно выделить в нём ряд относительно автономных процессов, вокруг каждого из них реконструировать соответствующую моносистему — и это каждый раз будут те или иные идеальные системные объекты, — а затем определить формы соорганизации и структурирования их в одно полисистемное целое.

На следующих этапах системного и системно-предметного мышления эти формы и способы соорганизации и структурного синтеза в одно целое нескольких различных моносистем рефлектируются, фиксируются как приемы и способы решения стандартных задач системного синтеза, нормируются в специальных методологических принципах и логических правилах, а потом на основе этого строятся «обратные» приёмы и способы разложения и расслоения сложных объектов, квалифицированных по предположению как полисистемные, на составляющие их моносистемы. И эти приёмы и способы разложения и расслоения полисистемных объектов тоже фиксируются в методологических принципах и логических правилах, а затем оформляются в виде стандартных задач системного анализа.

2.7.3

В свете такого понимания сути системного и полисистемного подходов различие пяти основных подходов в анализе мыследеятельности можно проинтерпретировать как различие, возникающее в результате того, что в мыследеятельности в соответствии со схемами системного и полисистемного анализа выделяются в качестве основных и ведущих разные процессы, затем фиксируются соответствующие им внешние и внутренние структуры связей и функций, а в заключение определяются обеспечивающие и несущие их организованности материала.

Но тогда эти пять подходов, используемых при исследовании мыследеятельности, если брать их из общего перечня по отдельности, выступают как чисто аналитические: каждый из них даёт представление о мыследеятельности только в плане одного какого-то процесса, то есть только в определённом разрезе, а многостороннее и целостное представление о ней могут дать только все они вместе. Но такой вывод ставит перед нами ряд новых проблем, связанных с синтезом представлений, получаемых нами с помощью каждого из этих подходов.

2.7.4

Категории сложности, как бы мы ни определили их в дальнейшем, могут рассматриваться в рамках и с точки зрения каждого из названных выше подходов автономно и независимо от других. В таком случае мы получим по меньшей мере пять существенно различающихся между собой их трактовок. Каждая из этих трактовок будет оформлена в виде особой онтологической схемы категорий сложности как объекта исследования, каждая будет существовать на правах самостоятельного идеального объекта, и мы затем, если захотим получить целостное представление о категориях сложности, должны будем осуществить конфигурирование этих онтологических схем [Щедровицкий 1984].

Но это значит, что системный синтез разносторонних представлений об объекте, полученных за счёт и в рамках разных подходов, будет проходить не в общем виде, то есть не на уровне средств и методов, а на уровне отдельных и единичных объектов. После каждого акта такого синтеза мы будем получать новую конфигурированную схему какого-либо объекта, но будем оставаться в том же самом положении и состоянии в отношении самих средств и методов, принадлежащих разным подходам.

Но эти же пять подходов в исследовании различных мыследеятельных объектов, во-первых, можно брать и применять не по отдельности и независимо друг от друга, а в определённых связях и зависимостях друг от друга, например, в определённой и чётко фиксируемой последовательности, а это значит — в рамках каждого последующего подхода применять и использовать представления и знания об объекте, полученные в рамках ранее использованных подходов. И тогда многостороннее и целостное представление об исследуемом объекте будет строиться уже по ходу сложного полиподходного исследования. И этот путь организации исследований сложного полисистемного объекта является альтернативным по отношению к ранее описанной форме организации исследования, завершающейся конфигурированием.

Во-вторых, на базе и в контексте так организованной исследовательской работы мы можем начать обсуждать в общем виде связи и отношения между самими этими подходами и соответствующими им схемами объектов и таким образом в ходе этого обсуждения подготавливать каркасы для синтеза знаний не только на уровне схем отдельных объектов (как правило, схем-моделей), но также и на уровне онтологических картин, лежащих в основании каждого из этих подходов, на уровне средств, специфических для этих подходов, и на уровне характерных для них логик и методов. Такой путь синтеза и соорганизации наших представлений и знаний о сложном полисистемном объекте представляется значительно более удобным и перспективным уже хотя бы в силу выигрыша в работе, но он достаточно сложен и предполагает предварительное (или попутное) решение ряда методологических проблем.

Прежде всего, системный синтез на уровне подходов предполагает специальный критический анализ в рамках общеметодологического исследования возможностей каждого из этих подходов и проведение чётких демаркационных границ между ними, причём все это должно быть сделано для всех составляющих и компонентов самих подходов — для средств, методов (включая логику рассуждений) и онтологических схем, фундирующих каждый подход и задающих тот класс объектов, к которым он может применяться.

Одной из путеводных ниточек при обсуждении и решении этого круга вопросов могут стать процедуры отображения схем, средств и методов, характерных для одного подхода, на схемы, средства и методы, характерные для других подходов. Но эта работа в свою очередь предполагает, что, с одной стороны, будет проанализирована логическая структура самих подходов, а с другой стороны, будут проанализированы и нормативно представлены процедуры отображения одних онтологических схем на другие, одних средств на другие средства и одних методов на другие методы. А этот круг проблем поставлен в общей методологии только в самые последние годы и до сих пор для них нет сколько-нибудь удовлетворительных решений. Поэтому, несмотря на свою перспективность и совершенно очевидную практичность и экономичность, эта линия исследований и разработок остаётся в области одних лишь благих пожеланий.

Мы указали здесь всего лишь на несколько принципиальных групп проблем, которые надо разрешить, чтобы реализовать линию системного синтеза разноподходных представлений и знаний в общем виде, то есть на уровне самих подходов. В принципе таких групп проблем значительно больше, и они образуют широкое направление общеметодологических исследований, призванных обеспечить операционализацию и технологизацию работ, реализующих идеи системного синтеза и комплексной соорганизации разноподходных и разнопредметных исследований и разработок.

2.8. Следующие шаги в определении сущности категорий сложности изыскательских работ

2.8.1

Включение в работу двух групп подходов — системных, с одной стороны, и мыследеятельностных (в самом широком смысле этого слова), с другой — позволяет сделать следующий шаг в конструктивно-гипотетическом определении категорий сложности как объекта исследований.

Рассматривая их пока только с точки зрения системного подхода, мы можем предположить, что они должны задаваться и обсуждаться прежде всего как особые организованности в системах проектно-изыскательской мыследеятельности, а затем — как структуры из этих организованностей.

Обоснования этого предположения достаточно тривиальны. Поскольку системный подход знает всего пять основных родов существования — выше они были перечислены, — наша задача в этом пункте состоит в том, чтобы подвести категории сложности под одну из сущностей. Крайние члены системного представления сразу исключаются — категории сложности, очевидно, не могут быть ни чистым процессом, ни чистым материалом — и, следовательно, остаются три типа представлений: структура связей, структура функций и морфология, — которые мы и берем. Но из них в силу нашего исследовательского (а не проектного, скажем) подхода морфологический способ существования объявляется главным и решающим, ибо категории сложности для нас существуют прежде всего как нормативные положения и перечни различений, фиксированные в знаковом материале. Вместе с тем — и мы уже отметили это в предшествующих пунктах обсуждения — для категорий сложности весьма существенны функции, как инструментальные, так и смысловые: они весьма разнообразны, но должны быть стянуты в единство — отсюда необходимость структурного представления этих функций; а кроме того категории сложности множественны и в своём морфологическом существовании, что фиксируется в множественном числе их имени, но должны быть представлены в виде единого объекта исследования — отсюда необходимость структуры внутренних связей.

Таким образом, мы обосновали выбор основных определений и характеристик категорий сложности в рамках системной парадигмы. Но если мы ограничимся только ими, то не получим полного системного представления и у нас не будет собственно системного объекта исследований. Как процессы, так и материал обязательно должны быть привлечены в исследовании. Поэтому мы и утверждаем, что при системном подходе категории сложности не могут рассматриваться и анализироваться сами по себе, а обязательно должны рассматриваться и анализироваться в рамках и в контексте мыследеятельности, ибо именно мыследеятельность несёт в себе те процессы, которые составляют «жизнь» категорий сложности, и, следовательно, образует и задаёт ту рамку и ту область материала, в которых категории сложности обретают свою системную полноту и целостность. Иными словами, только внутри мыследеятельности и в её контексте категории сложности изыскательских работ могут существовать в качестве полного объекта системных исследований. И чтобы они стали таким объектом, их самих нужно представить в качестве морфологических организованностей, структур связей и структур функций.

2.8.2

Поскольку сама мыследеятельность при этом рассматривается в пяти подходах и каждый из этих подходов выявляет и фиксирует свои особые проекции процессов в мыследеятельности, свои особые структуры связей и функций, соответствующих этим процессам, свои особые морфологические организованности и фрагменты материала, постольку и категории сложности должны расслоиться и предстать перед нами в пяти видах и планах:

  1. Как особые организованности в процессах и структурах проектно-изыскательского мышления.
  2. Как особые организованности в процессах и структурах проектно-изыскательской деятельности.
  3. Как особые организованности в процессах и структурах актов мыследействования.
  4. Как особые организованности в процессах и структурах проектно-изыскательской мысли-коммуникации.
  5. Как особые организованности в процессах и структурах проектно-изыскательской мыследеятельности в целом.

Каждый из этих подходов будет задавать свою особую полисистему, в контексте которой будут существовать в качестве морфологических организованностей и структур из этих организованностей категории сложности изыскательской работы, и, одновременно, свой особый идеальный объект исследования, который может рассматриваться автономно и независимо от других. Вместе с тем, реальное и практически ориентированное исследование, как уже отмечалось, предполагает синтез или, во всяком случае, соорганизацию этих планов исследования и описания по методу и, одновременно, синтез или соорганизацию соответствующих представлений и схем объектов.

2.8.3

Как только мы принимаем идею синтеза и соорганизации разноподходных и разнопредметных представлений по ходу исследований объекта (а не после того, как они проведены автономно и до конца в рамках каждого отдельного подхода и предмета), так тотчас же перед нами возникает вопрос, с какого же из этих подходов надо начинать исследовательскую работу и какое из представлений объекта будет базовым, или ядерным, то есть таким, к которому мы будем привязывать все остальные.

Правда, ответы на этот вопрос могут быть отнюдь не лобовыми и весьма разнообразными.

Во-первых, можно помыслить такую ситуацию, когда начинать исследование можно будет сразу с двух сторон: I) со стороны внешней объемлющей рамки и двигаться преимущественно структурно-функционально, прочерчивая поляи сети функций, покрывающих всю область исследований, и 2) со стороны ядра будущей теоретической картины объекта, к которому постепенно шаг за шагом пристраиваются и все другие представления и схемы; последний путь является по преимуществу морфологическим.

Во-вторых, вполне может быть, что все схемы и представления, получаемые в рамках перечисленных выше подходов, будут совершенно равноправными друга относительно друг, ни одно из них не сможет выступить ни в качестве рамочного, ни в качестве ядерного, а соорганизация и синтез разных представлений объекта будут осуществляться в соответствии с чисто методологическими или логическими схемами организации исследований, скажем, такими, как метод восхождения от абстрактного к конкретному или метод комплексной соорганизации исследований и разработок.

В применении к объектам, подобным категориям сложности изыскательских работ, все эти вопросы остаются открытыми. Мы знаем лишь, что очень часто функцию рамки берут на себя системо-деятельностные представления и исполняют её весьма эффективно, ибо системо-деятельностные представления легко и естественно могут расширяться до предела универсума мыследеятельности или задавать одну из предельных границ всякой сферной организации мыследеятельности. Поэтому мы можем с достаточной степенью вероятности предположить, что и в случае исследования категорий сложности системо-деятельностные представления могут выступать в такой же роли.

С другой стороны, мы знаем, что в качестве ядерных схем и представлений нередко используются схемы актов и систем мыследействования. Когда речь идёт об исследовании процессов и механизмов происхождения каких-либо организованностей и структур или об их развитии, именно эти схемы являются весьма эффективными. Но в этой же роли с не меньшим успехом могут выступать системомыслительные и мысле-коммуникационные схемы и представления. Какие из них должны быть ядерными в данном случае, совершенно неясно. Поэтому в качестве полярных системо-деятельностным представлениям и схемам мы можем рассматривать схемы и представления любого из остающихся подходов; системо-мыследеятельностные схемы имеют приоритет в качестве рамочных для трёх других групп схем — системомыслительных, мысле-коммуникационных и мыследействовательных [Щедровицкий, Котельников 1983 c], но к настоящему времени они развиты меньше других, и реальные способы соорганизации и синтеза всех названных представлений в рамках системо-мыследеятельностных остаются на уровне методологической идеологии и самых общих принципов и не распространяются на конкретную технику работы. Поэтому решать проблемы конфигурирования и синтеза схем и представлений из разных подходов нам придётся каждый раз специально и особо для каждой новой прорабатываемой темы, исходя из её предметного содержания, и только потом с помощью специального рефлективного анализа обобщать и обобщённо оформлять средства, методы, приёмы и способы, найденные или сконструированные нами в ходе конкретной проработки темы.

И в данном случае, при анализе категорий сложности изыскательских работ, у нас нет другого пути: нам придётся прорабатывать категории сложности последовательно по всем названным выше подходам, а затем искать практически, технически и теоретически значимые для нас формы конфигурирования и синтеза полученных представлений.

При этом, естественно, мы будем ориентироваться на зафиксированные нами различия рамочных и ядерных конструкций и двигаться сразу как бы с двух сторон. Начнём мы это движение в рамках системо-деятельностного подхода, считая его пока самым общим и задающим внешнюю, объемлющую рамку для всех мыследеятельностных систем (в самом общем смысле), но при этом постоянно будем держать перед глазами и все другие подходы, считать выход к ним и зашнуровку самых разных представлений целью работы и при этом будем, параллельно с развёртыванием всех предметных представлений, развёртывать также и методологию схематизации, преобразования одних схем в другие и соорганизации разных схем в коллажи, морфологические организованности и структуры.

Содержание
Новые произведения
Популярные произведения