Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Джон Уильям Данн. Эксперимент со временем. Часть V

Глава XX

«Серия» — это совокупность индивидуально отличимых объектов, которые расположены или считаются расположенными в последовательности, определяемой каким-либо верифицируемым законом. Компоненты серии — индивидуально отличимые объекты — называются её «членами».

Природа членов, рассматриваемых вне зависимости от их положения в серии, малосущественна для математика. Ему безразлично, будут ли членами горошины в стручке, колебания маятника, борозды и гребни на вспаханном поле или напряжения вдоль консольной балки. Его интересует отношение между ними — отношение, которое связывает каждый член с последующим и выявляет закон, скрепляющий их всех в некую упорядоченную протяжённость.

Это специфическое отношение может влиять, а может и не влиять на значения самих членов. Тот факт, что горошина находится в одном ряду с другими, ей подобными, не оказывает, насколько мне известно, серьёзного влияния на её сущностную значимость. Однако при каждом новом отклонении маятника его размах зависит от предыдущего отклонения. А величины напряжений в любом месте консольной балки, вызванных приложенной к её концу нагрузкой, зависят от конкретного отношения, связующего отдельные составляющие системы. (Например, для простейшей балки значения сил, направленных вертикально и диагонально, образуют серию равных членов; тогда как значения сил, направленных горизонтально, образуют серию членов, расположенных в арифметической прогрессии.)

У первого члена серии указанное отношение отсутствует с одного края, но и у этой односторонности есть свой практический смысл. Так, первое отклонение маятника не определяется предыдущим отклонением, но вызывается внешней силой. Первая борозда на вспаханном участке отличается по сечению от всех других. А силы, действующие на конечные члены консольной балки, уравновешены не за счёт давлений и натяжений в её составляющих, а за счёт приложенной к её концам внешней нагрузки.

Ранее мы убедились, что если время идёт, растёт, накапливается, затрачивается — одним словом, выделяет всё что угодно, но только не стоит неизменно и неподвижно перед взором фиксированного во времени наблюдателя, значит, должно существовать второе время, которое отмеряет активность первого времени (или в первом времени), а также третье время, отсчитывающее второе время, и так до бесконечности, образуя серию. Любой философ, лицом к лицу столкнувшийся с назойливой, неумолимой вереницей времен, вероятно, тут же приступил бы к тщательному и систематическому изучению природы этой серии, желая установить:

  1. Каковы её действительные компоненты.
  2. Имеет ли сериализм хоть какую-нибудь ценность.

Ибо вовсе не исключено, что в нём нет ровным счётом ничего стоящего. Однако люди, всю свою жизнь ищущие простое объяснение Вселенной, непременно попытались бы любой ценой избежать мысли о том, что природа одного из их основополагающих принципов — столь близкого к искомому ими «ничто» — может оказаться серийной. Они, понятное дело, остановились бы и огляделись вокруг в надежде найти более короткий путь. Но кто-то же должен положить конец этой задержке. Впрочем, стоять в течение двадцати двух веков, взирая на абсолютно свободный путь, необязательно противоречит признанным традициям философской методологии. Но было бы вчуже жаль, если бы кто-то отважился на подобный шаг только потому, что ошибочно принял этот достойный уважения круговой обзор за банальную дремоту.

Глава XXI

Приступаем ли мы к анализу серийного времени по велению логики или из-за стремления узнать, в какую страну приведёт нас избранный путь, мы в любом случае должны понимать: если мы обнаружим нечто, ещё не явленное в первом, обыкновенном, общепризнанном члене серии, то это «нечто» будет находиться вне сферы компетенции любой философии, развившейся на основе концепции одномерного времени, иначе говоря, окажется совершенно чуждым нашим нынешним представлениям о существовании. Следовательно, мы не имеем права останавливаться только потому, что натолкнулись на нечто новое — ведь именно его мы и собираемся отыскать. Скажем больше: не следует упускать из виду, что сериализм во времени практически неизбежно означает сериализм и в других областях. Действительно, вскоре мы обнаружим (читателю лучше подготовиться к худшему), что он предполагает серийного наблюдателя.

В данных обстоятельствах оптимальным вариантом для нас было бы сначала завершить анализ (и до тех пор, пока данные будут логически вытекать из наших посылок, нам безразлично, правдоподобны ли они или нет), а затем выяснить, согласуются ли полученные результаты с основным корпусом наших знаний. Как оказалось, наш случай — один из тех, когда выбор правильного метода — первейшее условие, ибо только после завершения анализа новые концепции начнут обретать полнозначность.

Поэтому мы посоветовали бы читателю вплоть до перехода к следующей главе воздержаться от всяких мыслей относительно значений и воспринимать предлагаемый ему анализ как простое умственное упражнение, важное не больше, чем разгадывание кроссворда. На данном этапе читатель должен лишь убедить себя в том, что три закона, изложенные в конце этой главы, были должным образом выведены из наших посылок и вполне верно отражают отношения между членами нашей серии.

* * *

«Из окна железнодорожного вагона, — говорит профессор Эддингтон, — мы видим корову, проносящуюся мимо со скоростью 50 миль в час, и заявляем, что животное мирно отдыхает». Картина, отрадная во многих смыслах, и я весьма сожалею, что вынужден оторвать читателя от созерцания этой идиллии и привлечь его внимание к картине, нарисованной не в столь радужных тонах. Итак, продолжим.

Представьте себе, что мы все ещё сидим в том же самом вагоне, но теперь он уже стоит на станции. Глядя из окна в сторону, противоположную платформе, мы видим другой поезд, неподвижно стоящий на рельсах. Пока мы смотрим, раздаётся свисток, и мы понимаем, что наш поезд трогается. Постепенно он набирает скорость, в поле нашего зрения быстро проносятся окна другого поезда, но… закрадывается сомнение… мы не чувствуем привычного покачивания вагона. Мы бросаем взгляд на окна Станции и с изумлением обнаруживаем, что наш вагон до сих пор стоит. Движется же другой поезд.

Итак, в первом случае наше внимание приковано к зрительно воспринимаемому явлению — корове; она перемещается в поле представления, а внимание следует за ней. Мы приходим к выводу, что внимание направлено на некоторую точку в поле представления, соответствующую чему-то неподвижному во внешнем пространстве, и что в то время, как внимание зафиксировано подобным образом, поле представления и наблюдатель движутся.

Во втором случае зрительно воспринимаемое явление — окна другого поезда — также перемещается в поле представления, а внимание следует за ним. Мы опять делаем вывод, что внимание зафиксировано, а поле — вместе с наблюдателем — движется. Однако потом на основании другого очевидного факта мы приходим к прямо противоположному суждению и утверждаем, что поле и наблюдатель должны быть неподвижны, а внимание — перемещаться.

Итак, суждение, вынесенное в первом случае, может отличаться от суждения, вынесенного во втором случае, но в обоих случаях непосредственное психическое переживание одинаково. Наблюдаемое явление — будь то корова или окна другого поезда — движется в поле представления (за ним следует и фокус внимания) до тех пор, пока на краю поля не исчезает. И в обоих случаях поле представления остаётся неподвижным относительно наблюдателя.

Такое поле представления, которое неподвижно относительно наблюдателя и в котором, как предполагается, происходит сознательное наблюдение, сжатое до перемещающегося фокуса, называемого вниманием, неизбежно должно было стать отправной точкой нашего анализа. (Причем надо полагать, что все показания приборов явлены именно в этом поле.) Но не нужно забывать, что в поле, помимо зрительных, содержатся также и другие явления. Действительно, оно охватывает все виды ментальных явлений — замеченных или незамеченных, — которые даны для наблюдения. Оно представляет собой обозреваемое наблюдателем пространство и, согласно нашей теории, занимает в пространстве то же положение, что и участок мозга наблюдателя, находящийся в состоянии явной активности, которая сопутствует созданию наблюдаемых психических явлений.

Такое расположение поля и участка мозга в пространстве мы изобразим на рисунке 5 в виде линии CD, приняв «верх — низ» страницы за пространственное измерение. Время здесь пока ещё не показано.

Рисунок 5.

Поскольку содержимое CD находится, как предполагается, в состоянии активности, его следует представлять движущимся вверх-вниз в пространственном измерении. Длина CD неопределённа, так как в разные моменты времени задействованные участки мозга могут увеличиваться и уменьшаться. Этот график необходимо воспринимать как работающую модель, о чём свидетельствуют две стрелочки на указателе измерений, помещённом на рисунке снизу. Они означают, что в пространстве происходит движение.

(Следует помнить, что в соответствии с более распространёнными взглядами на пространство, сама линия CD может перемещаться в нём как единое целое.)

Рисунок 5 — наш исходный пункт. Он не является членом серии, поскольку на нём не показано время.

Для наблюдателя, чьё поле представления занимает в пространстве положение CD, события разворачиваются последовательно, одно за другим. Он воспринимает время как неустанное свойство существования — свойство, которое, хотя и достаточно реально, чтобы иметь огромное значение лично для него, не может быть определено в рамках обозреваемого им пространства, ограниченного тремя измерениями. В его поле явления движутся, изменяются, исчезают. На все эти изменения «затрачивается время». Он пытается отождествить «затрачиваемое время» с участком пространства, по которому передвигается указатель, например стрелка часов, но терпит неудачу, поскольку сам он прекрасно знает, что движение стрелки нельзя измерить при помощи одного только циферблата. Ход стрелки по нему может быть и быстрым и медленным, а значит, занимать либо больше, либо меньше времени. Причём в случае остановки часов на другие движения всё равно будет «затрачиваться время». Наблюдатель осознает, что воспоминания постоянно накапливаются и на их накопление «затрачивается время». Даже сидя в темноте и размышляя он понимает, что размышление — процесс, «требующий времени». А когда он приходит в себя после наркоза, ему кажется, что время «пролетело».

Он сознает, что «затраченное время» можно измерить в простой однонаправленной системе, называемой протяжённостью, и что в ней наблюдаемые им явления существуют в течение некоторых промежутков — более длинных или более коротких. А так как мы полностью с ним согласны, введём это измерение протяжённости в наш график, воспользовавшись направлением «право — лево» на плоскости страницы.

Для облегчения восприятия разделим наш анализ на две ступени — по два этапа каждая. На первом этапе первой ступени нам нужно лишь показать, что физические элементы мозга CD имеют протяжённость (длительность) во времени. Начнём с моментального снимка рисунка 5. Во избежание недоразумений с релятивистами условимся, что мы находимся рядом с владельцем мозга CD. Тогда запечатлённые на снимке положения этих якобы движущихся элементов мы сможем рассматривать как их положения в данный конкретный момент времени, который нам и владельцу мозга представляется «настоящим» моментом. На рисунке 6 (а) и рисунке 6 (б) снимок показан соответственно в виде линии CD и линии C’D’, тогда как «прошлые» и «будущие» состояния якобы движущихся элементов рисунка 5 занимают во временном измерении фиксированные положения соответственно слева и справа от СД (или C’D’).

Взятые вместе «прошлые», «настоящие» и «будущие» состояния дадут нам полоску из волнистых линий, длящихся (тянущихся) во времени. Вертикальное (пространственное) сечение, сделанное в любом месте полоски, укажет, какие именно психофизические явления наблюдались бы в данный конкретный момент времени, если бы там находилось поле представления.

Однако, хотя «прошлые» и «будущие» состояния элементов мозга изображены в виде неких целостностей, занимающих фиксированные позиции во временном измерении, пока не совсем ясно, можно ли подобным образом изучать и поле представления. Тот факт, что CD на рисунке 6 (а) или C’D’ на рисунке 6 (б) — моментальный снимок движущихся элементов рисунка 5 в некий момент времени, воспринимаемый нами и владельцем сфотографированных элементов мозга как «настоящий» момент, вероятно, должен означать, что во всей протяжённости линия CD (или C’D’) — единственное поле представления. Мы отмечаем это мимоходом и, ожидая дальнейших разъяснений по данному вопросу, переходим к рассмотрению сущностного различия между рисунком 6 (а) и рисунком 6 (б).

Рисунок 6.

Можно видеть, что на рисунке 6 (а) полоска тянется строго вдоль временного измерения, тогда как на рисунке 6 (б) она слегка наклонена. И вот почему: АА’ представляет единственно возможную протяжённость, по мнению тех, кто, подобно релятивистам, полагает, что различия между временным и пространственными измерениями чисто искусственно проведены отдельными наблюдателями, ибо каждый из них рассматривает в качестве временного измерения направление, в котором тянутся линии его собственного тела. Тогда в соответствии с этой теорией восприятие нами вертикального измерения листка как пространства, а горизонтального как времени ничуть не противоречит взглядам владельца мозга, изображённого на рисунке 5, и заставляет нас согласиться с его дополнительным выводом о том, что его собственная длительность во времени тянется строго вдоль временного измерения. Между тем ВВ’ представляет одну из многих наклонных протяжённостей, возможное существование которых признают те, кто думают, что направление времени для всех одинаково и не имеет ничего общего с направлением линий тела какого-либо конкретного наблюдателя.

В обоих случаях «настоящий момент» времени мы изобразили пунктирными линиями — продолжениями линии CD (или C’D’).

На этом первый этап закончен. В результате мы получили крайне неполную картину того, с чего начали наш анализ, а именно — состояния, показанного на рисунке 5. Там элементы представлялись якобы движущимися вверх-вниз в пространственном измерении, и их движение было явлено как владельцу нарисованного мозга, так и нам. Мы использовали этот график в качестве работающей модели, последовательно раскрывающей свои состояния. Однако на рисунке 6 (а) и 6 (б) нет и признака такого движения. Полоски АА’ и ВВ’, изображающие элементы рисунка 5 в их временной протяжённости, считаются неподвижными во всех измерениях. (По этой причине мы вынуждены были убрать стрелочки на индикаторе измерений.) А состояния мозга, изображаемые разнообразными поперечными сечениями полосок, не представлены последовательно наблюдателю. Они либо представлены все одновременно, либо представлено только одно из них — состояние в «настоящий» момент, то есть CD (или C’D’).

На втором этапе мы должны восстановить недостающее движение понятным и, пожалуй, единственно возможным способом, уже известным читателю. Мы просто пририсуем стрелочку к оси Т на индикаторе измерений, отметив тем самым, что на данном графике линия CD (или C’D’) является, как мы и подозревали, единственным полем представления и что оно движется во временном измерении в направлении, указанном стрелкой. В итоге мы имеем рисунок 7 (а) и 7 (б).

А ещё мы поставим цифру 1 после буквы Т на индикаторе измерений. Зачем — станет ясно через минуту.

Теперь мы завершили первую ступень анализа и получили лишь исправленный вариант нашего исходного пункта. Наш график по-прежнему служит работающей моделью и больше не противоречит утверждениям, сделанным относительно рисунка 5. Линия CD (или C’D’) по-прежнему является полем представления, в котором последовательно представлены события. А точки пересечения движущегося поля с волнистыми линиями перемещаются по полю вверх-вниз, создавая видимость движущихся элементов.

Поскольку поле представления движется по протяжённому субстрату, некоторые из представленных в поле явлений покажутся по отношению к другим движущимися. Ибо внимание, сфокусированное на якобы движущемся явлении, имеет периферию, которая охватывает достаточно много смежных и сравнительно неподвижных явлений, чтобы сделать различия заметными.

Рисунок 7.

Разумеется, здесь у нас нет доказательств того, что такая подвижность внимания есть нечто большее, чем просто обусловленная непроизвольная активность в поле невмешивающегося наблюдателя.

Однако результаты, полученные на первой ступени, нас по-прежнему не удовлетворяют. Анализируя посылки и их следствия, мы пришли к далеко идущим выводам, которые логически неизбежны. Но проблема заключается в том, что идут они недостаточно далеко.

Прежде всего мы столкнулись с новым объектом рассмотрения, а именно движущимся во времени полем представления. Теперь мы не можем отделять это поле от наблюдателя, которому явлено его содержание, поставляемое элементами мозга в субстрате. Следовательно, CD (или C’D’) надо рассматривать как место, где этот наблюдатель (движущийся во времени) пересекает АА’ (или ВВ’). Описываемое нами поле — это, конечно же, наше первоначальное поле, а наблюдатель — наш первоначальный, сознательный наблюдатель. И он должен быть конкретным существом, ибо никакая абстракция не может двигаться, так сказать, сама по себе.

В вышеизложенном, надо заметить, нет ничего такого, что могло бы встревожить материалиста. Достигнув конечной точки субстрата мозга, наш наблюдатель вместе со своим полем, разумеется, обнаружит, что доступные наблюдению явления исчезли. Ничто не указывает и на то, что он обладает хотя бы минимальной способностью вмешиваться в чисто механическую последовательность наблюдаемых им состояний мозга.

Мы вынуждены рассматривать этого наблюдателя как трёхмерного. И во избежание возможных недоразумений лучше сразу пояснить, что означает наше заявление.

Для любого наблюдателя временное измерение — это измерение, в котором все переживаемые им события предстают перед ним в определённой последовательности, — измерение, в котором он (или его внимание) не перемещается назад с целью нарушить порядок следования переживаний. Измерения же, в которых его внимание может двигаться взад-вперед, представляются ему перпендикулярными временному измерению. Таким образом, истинным временным измерением для наблюдателя является на наших графиках измерение, действительно определяющее порядок следования его переживаний.

Для нашего наблюдателя измерение, определяющее порядок его последовательных переживаний, — это измерение, в котором движется поле. Значит, подвижность его внимания ограничена тремя пространственными измерениями, перпендикулярными временному. Вот почему он является существом, чья способность к наблюдению трёхмерна. Именно это мы и имеем в виду, когда называем его трехмерным наблюдателем.

В рамках выдвигаемой в данной главе аргументации несущественно, простираются ли его другие способности в других измерениях или нет. Как наблюдатель он трехмерен.

Итак, первая ступень опять преподнесла нам новую проблему, связанную со временем. И дело вот в чем. Наблюдающее существо вместе со своим полем CD (C’D’) движется не настолько медленно, чтобы быть неподвижным, и не настолько быстро, чтобы быть сразу во всех местах. А любое состояние между этими двумя крайностями должно описываться количеством времени, затрачиваемым на прохождение определённого расстояния. Но пройдённое расстояние лежит вдоль первого рассмотренного нами временного измерения; следовательно, затраченное время — это время, нигде не показанное на графике. Точно так же нигде не показано на рисунке 5 первое рассмотренное нами время. Вот почему на рисунке 7 (а) и 7 (б) мы представили Т как Т1, подчёркивая, что оно не является тем конечным временем, которое отмеряет движения — реальные или кажущиеся — на этих графиках. Это конечное время мы можем назвать Т2.

* * *

Для упрощения нашего следующего графика изобразим полоски АА’ или ВВ’ (в данном случае неважно, какую именно) так, как они выглядели бы, если смотреть на лист с нанесённым на него чертежом, подняв его до уровня глаз. Тогда каждая из них предстанет в виде линии; на рисунке 8 эта линия показана как линия GH, а поле CD (или C’D’) — место, где вклинивается наше движущееся наблюдающее существо, — как движущаяся точка О. Каждая фиксированная точка между G и Н представляет одно из состояний мозга, одно из пространственных сечений либо полоски АА’, либо ВВ’.

Рисунок 8.

Пространственное измерение, которое изображено на рисунке 7 (а) и 7 (б), в данном случае расположено перпендикулярно плоскости листа. Для других пространственных измерений на нашем рисунке нет места, но мы будем помнить, что они, как предполагается, пересекают график.

Рисунок 8 можно считать первым «членом» нашей серии. На нём показывается и анализируется время, причём ясно, что это не конечное время.

Теперь изобразим на рисунке 8 время, затрачиваемое на движение точки О слева направо, воспользовавшись тем же самым методом, каким мы изображали время, затрачиваемое на пространственные перемещения элементов на рисунке 5.

Новое временное измерение должно будет располагаться перпендикулярно линии GH, подобно тому, как наше первое временное измерение на рисунке 5 должно было располагаться перпендикулярно линии CD. Назовём наше новое временное измерение Время 2 (о нем мы уже упоминали). Теоретически Время 1 по отношению ко Времени 2 сродни любому из трёх «обычных» пространственных измерений. Вместо четырёхмерного мира, где четвёртым измерением служит время, мы получили пятимерный мир, где эту опасную роль играет пятое измерение.

Во Времени 2 все составляющие GH целостности, включая движущееся существо в точке О, имеют длительность, иначе говоря, существуют, пока вы видите движение точки О. Их длительности надо изобразить как протяжённости во временном измерении 2.

Начнём, как и прежде, с моментального снимка нашей работающей модели. Фотография делается в момент, который является для нас «настоящим моментом» конечного времени — времени, отмеряющего движение точки О по GH, то есть Времени 2. На снимке представлено состояние рисунка 8 в этот «настоящий момент». На рисунке 9 мы изобразили снимок в виде линии GH, причём линия рр’ указывает на рассматриваемый нами «настоящий момент».

Затем мы должны изобразить «прошлые» и «будущие» состояния (во временном измерении 2) фиксированных положений мозга, представленных неподвижными точками на GH, как находящиеся, соответственно, ниже и выше своего «настоящего» положения на GH. Поскольку эти состояния не меняют своего положения ни в пространстве, ни во Времени 1, их длительности во Времени 2 следует показать как протяжённости строго вдоль Времени 2. Поэтому на рисунке 9 они превращаются в вертикальные линии, тянущиеся по странице вверх и вниз без каких бы то ни было ограничений, которые мы пока ещё можем установить. Но подобным образом мы должны рассмотреть всего лишь несколько избранных точек.

Теперь нам предстоит рассмотреть другую вполне конкретную целостность — трёхмерное наблюдающее существо, пересекающее трёхмерное поле О. В «настоящем» состоянии рисунка 8 (GH на рисунке 9) точка их пересечения лежит посередине линии. Но поскольку на рисунке 8 эта точка движется во Времени 1, её положения в «прошлых» состояниях того графика должны находиться на рисунке 9 ближе к G’G’’, а её положения в «будущих состояниях» — ближе к Н’Н’’. Соединив эти разнообразные точки пересечения, мы получим диагональ 0 0’’. Она и будет представлять длительность (временную протяжённость) конкретного секущего существа.

Рисунок 9.

А сейчас мы опять вынуждены задать тот же вопрос, что волновал нас на первой ступени. Мы изобразили «прошлые» и «будущие» состояния всех конкретных целостностей нашей работающей модели (рисунок 8), включая секущее существо в точке О, в качестве протяжённостей этих целостностей, занимающих фиксированные позиции в «прошлой» и «будущей» частях временного измерения 2. Но рассмотрели ли мы подобным образом наше первоначальное трехмерное поле представления? Наш ответ неизбежно будет таким же, как и раньше, и по той же самой причине. На наших картах времени поле представления О непременно должно перемещаться, хотя всё остальное неподвижно.

В противном случае наши графики не были бы работающими моделями и не описывали бы то изображаемое работающими моделями состояние, которое мы взялись проанализировать. А состояния мозга не представлялись бы наблюдателю последовательно. Либо все они были бы представлены одновременно, либо было бы представлено только одно из них — состояние в фиксированной точке О. Следовательно, трёхмерное поле представления О должно всегда рассматриваться как движущееся таким образом, что может проходить состояния мозга одно за другим.

Но прежде, чем изучать дальше природу этого движения, посмотрим, нельзя ли ещё узнать о свойстве нашего наблюдающего существа О’О’’. С самого начала точка О изображала трёхмерное поле, где происходит сознательное наблюдение. Поэтому в точке О наше конкретное длящееся существо О’О’’ и есть сознательный наблюдатель — наш первоначальный, трёхмерный, сознательный наблюдатель. Тогда чем же он является в других местах?» Бессознательным наблюдателем», — могли бы мы ответить. Однако лучше воздержаться от этого сомнительного наименования. Уместнее назвать его бессознательным «реагентом», что в данном случае просто означает существо, реагирующее на состояния мозга (вертикальные линии на рисунке 9), которые оно пересекает, или видоизменяющееся в соответствии с ними. Этот термин предполагает наблюдение лишь в том смысле, в каком мы говорим о наблюдении, осуществляемом, скажем, прибором. Каким образом «реагент» может стать сознательным в поле представления О, мы поймём тогда, когда завершим наш анализ. Сейчас нам известно только то, что «реагент» сознателен в точке О (согласно первоначально данному ей определению).

Надо полагать, что точка О движется, причём движется во Времени 1. Соответственно, она должна оставаться на линии 0 0’’ и рассматриваться как движущаяся по этой диагонали, иначе говоря, во Времени 2. Значит, для того, чтобы наш конечный наблюдатель последовательно наблюдал содержимое моментов Времени 1, ему необходимо последовательно наблюдать содержимое моментов Времени 2. Его поле представления должно перемещаться в конечном времени — в данном случае Времени 2.

По аналогии с результатами, полученными на первой ступени, нужно ожидать, что на рисунке 9 (моментальном снимке рисунка 8 в тот момент, который мы воспринимаем как «настоящий») линия GH целиком станет этим движущимся во Времени 2 полем представления, существование которого смогло выявиться лишь тогда, когда рисунок 8 приобрёл новое измерение во Времени 2. На первой ступени существование движущегося во времени поля CD (или C’D’) на якобы активном рисунке 5 (то есть работающей модели) также обнаружилось лишь тогда, когда рисунок 5 приобрёл новое измерение во Времени 1.

Однако не будем забывать, что первый член серии может в некоторых отношениях отличаться от остальных. Поэтому на второй ступени благоразумнее не полагаться на аналогию, но продолжить определение свойств нашего второго члена при помощи анализа того, что стоит за фактом последовательности переживаний.

Итак, точка О движется по О’О’’. Но линия GH — единственное, что делает точку О конкретной точкой на 0 0’’. Следовательно, линия GH должна перемещаться во Времени 2. Между тем, линия GH изображает состояние рисунка 8 в тот момент, который мы считаем «настоящим моментом» во Времени 2. Таким образом, этот «настоящий момент» во Времени 2 движется во Времени 2.

Полезно напомнить, что на данной ступени Время 2 — истинное Время, а движущийся во Времени 2 «настоящий момент» — истинный движущийся «настоящий момент». Наш прежний движущийся во Времени 1 «настоящий момент» стал на графике лишь точкой пересечения истинного движущегося «настоящего момента» и неподвижной диагонали. Сам по себе он не существует, но определяется «настоящим моментом» Времени 2. Точка О определяется линией рр’. На языке науки это означает, что наши Времена не параллельны, а выстраиваются в серию.

Итак, чем бы ни был наш конечный наблюдатель, он наблюдает точки на линии О’О’’ сознательно и последовательно от О’ до О’’. И, как мы ранее уже убедились, единственное, что определяет порядок следования этих точек при наблюдении, — движущийся «настоящий момент» во Времени 2. Значит, конечный наблюдатель за меняющейся точкой на линии 0 0’’ — это наблюдатель, для которого Время 2 выступает в качестве единственно реального времени. И не важно, что именно он сам думает о времени или как он представляет себе направление его протяжённости. Время 2 есть время, определяющее последовательность его переживаний. А Время 1 расположено перпендикулярно Времени, единственно для него реального и определяющего. Поэтому для него Время 1 сродни «обычному» пространственному измерению. Иначе говоря, подобно тому, как на первой ступени конечный сознательный наблюдатель представлялся трёхмерным существом в трехмерном мире, на второй ступени, предлагающей нам усовершенствованный взгляд на положение дел, он предстает четырёхмерным наблюдателем в четырёхмерном мире, отмеченном линий рр’. И четырёхмерный наблюдатель должен иметь четырёхмерное поле представления, лежащее на рр’ и движущееся вместе с рр’.

Однако обнаружение новых элементов на нашем разрастающемся графике не даёт нам права отвергать исходные гипотезы, заложившие его фундамент. Аргумент в пользу существования поля представления 2 основан на предположении, что имеется некоторая точка О, движущаяся по линии 0 0’’. И теперь мы не можем отрицать, что линия 0 0’’ в точке О есть сознательный трёхмерный наблюдатель. Ибо только потому, что ранее, на первой ступени, мы признали присутствие на линии GH в этой точке такого сознательного трёхмерного наблюдателя, мы позднее смогли включить линию 0 0’’ в наш график. Следовательно, наши построения восходят к истокам нашего анализа. Ничего из установленного нами ранее не должно игнорироваться в дальнейшем.

Итак, трёхмерное поле представления, принадлежащее наблюдателю, которого мы рассматривали на первой ступени, оказывается элементом четырёхмерного поля, принадлежащего наблюдателю, который появляется на второй ступени. И обнаружение этого четырёхмерного наблюдателя — наблюдателя 2 или искомого конечного сознательного наблюдателя — означает, что наш «реагент» в своём сознательном трёхмерном сечении О есть элемент в поле наблюдателя 2.

Далее, мы предполагали, что внимание (так мы называем лишь сосредоточенное наблюдение, определяемое внешними факторами или чем-либо еще) наблюдателя 1 сфокусировано на некотором конкретном явлении в поле 1. Внимание конечного наблюдателя необходимо также считать сфокусированным на том же самом явлении. Но фокус трёхмерного наблюдателя 1 должен быть трёхмерным, а фокус наблюдателя 2, соответственно, четырёхмерным. Следовательно, трёхмерный фокус наблюдателя 1 должен быть окружён четырёхмерным фокусом наблюдателя 2.

Как далеко, — спросим мы, — простирается по линии рр’ поле 2? От G до Н, если судить по аналогии. Однако мы решили не доверять аналогии; и я вынужден просить читателя прийти к тому же выводу, последовав за мной по более длинному пути.

Поле представления ограничено определёнными состояниями мозга, которые доступны наблюдению и расположены, с точки зрения наблюдателя, перпендикулярно временному измерению. На GH, как известно, имеется одно такое доступное наблюдению состояние — состояние в точке О. Но для того, чтобы GH целиком, от начала до конца, была полем представления, должны быть доступны наблюдению и все прочие содержащиеся в ней состояния мозга.

Совершенно верно. Именно таким свойством они и обладают. Первоначально на рисунке 6 (а) и б (б) мы изобразили их в виде «прошлых» и «будущих» состояний мозга, представленного на рисунке 5, причём состояний, доступных наблюдению.

Но не означало ли это, что наблюдение за ними было доступно только сознательному наблюдателю, чей фокус внимания на рисунке 7 (а) и 7 (б) следовал за полем 1, а сам наблюдатель испытывал указанные состояния мозга последовательно, одно за другим?

Да, означало. Но наш нынешний усовершенствованный взгляд на графики обнаружил, что на самом деле конечным сознательным наблюдателем за последовательными состояниями мозга, находящимися в полосках АА’ или ВВ’, является наблюдатель 2, чей фокус, окружая фокус наблюдателя 1, следовал за полем 1. Поэтому оказывается, что наблюдатель 2, следя за фокусом наблюдателя 1, уже наблюдал сознательно состояния мозга (вертикальные линии), помещённые на рисунке 9 слева от точки О, и вскоре аналогичным образом будет наблюдать состояния, помещённые справа. Тем самым все эти состояния должны быть доступны ему для наблюдения и располагаться, по его представлениям, перпендикулярно временному измерению. Отсюда ясно, что линия GH целиком находится в четырёхмерном поле представления. Тот факт, что внимание наблюдателя по некоторым причинам следует за одной конкретной точкой в этом поле — точкой О, — ничего не меняет; поле представления не ограничено фокусом внимания (см. часть 1).

Однако не является ли поперечное сечение диагонального реагента в субстрате поля 2 промежуточным наблюдателем, в чьё отсутствие наблюдатель 2 не мог бы сознательно наблюдать субстрат?

Нет, не является. Наш конечный наблюдатель — это четырёхмерный наблюдатель, фокус внимания которого слегка захватывает четырёхмерные участки субстрата. А наблюдатель 1 — всего лишь трёхмерный наблюдатель, реагирующий исключительно на трехмерные явления. Для наблюдателя 2 он по своей способности к наблюдению вообще не является конкретной целостностью. Он — нечто вроде не имеющей толщины плоскости в мире тел и доступен для наблюдения только при условии, что тела можно наблюдать. И его наблюдения (модификации в соответствии с локальной трёхмерной природой субстрата) могут наблюдаться наблюдателем 2 лишь в качестве неотъемлемой части наблюдаемых областей, имеющих на одно измерение больше.

Итак, линия GH, подобно линии CD (или C’D’) на рисунке 7 (а) или 7 (б), есть поле представления. И оно, подобно полям, рассмотренным нами на первой ступени, тянется от одного конца субстрата мозга к другому перпендикулярно временному измерению. И поскольку этим свойством наделены уже два члена серии, можно видеть в нём повторяющееся отношение, характерное для каждого члена.

Для завершения второй ступени отметим стрелкой ось Т 2 в указателе измерений (рисунок 9), показав, что линия GH — поле представления, движущееся во Времени 2. Теперь движение поля 1 во Времени 1 восстановлено. Ибо, раз линия GH перемещается по графику, точка О, где GH пересекается с 0 0’’, движется вдоль GН по направлению к Н, проходя состояния мозга последовательно, справа налево.

Наш график, изображающий второй член серии, опять служит работающей моделью и ничуть не противоречит данным рисунка 8. Там точка О была точкой пересечения, движущейся вдоль GH. Наш усовершенствованный график лишь подтверждает это и даёт дополнительную информацию о том, что движение точки пересечения обусловлено движением во Времени 2 линии GH, причём GH оказалась полем представления, невоспринимаемым при чрезмерно суженном взгляде, предлагаемом нам на рисунке 8. В точке О по-прежнему находится наш трёхмерный движущийся во Времени 1 наблюдатель, однако теперь он оказывается лишь сечением — сознательным сечением своей собственной временной протяжённости вверх и вниз в форме диагонального реагента.

Следует отметить, что, в свою очередь, линия GH — движущееся поле 2 — должна быть линией, где конкретное существо — наблюдатель 2 — пересекает плоскую фигуру G’С «Н» Н’. Далее, поскольку область вокруг точки О, где наблюдатель 2 ведёт сознательное наблюдение, передвигается от одного конца линии GH к другому, этот наблюдатель должен обладать способностью к сознательному наблюдению на любом участке GH. Более того, наше конечное время — время, отмеряющее движение линии GH по плоскости и точки О по GH, — является не Временем 2, а Временем 3.

* * *

Мы можем без особых проблем продолжить наш анализ и перейти к следующей ступени; но нет необходимости повторять нашу аргументацию.

Мы, разумеется, обнаружим, что время, поле представления и наблюдатель, которых на второй ступени мы считали конечными, были вовсе не конечными. Мы столкнёмся со множеством конечных реальностей, имеющих большее число измерений, причём каждая из них будет сохранять свой статус «конечной» до тех пор, пока мы не поднимемся на ступень выше, — и так до бесконечности.

На рисунке 10 мы изобразили три временных измерения некоего тела (объёмной фигуры), данного в перспективе. Чтобы ясно обозначить перспективу, мы вынуждены были нанести воображаемые границы фигуры; но грани её, собственно говоря, вовсе не занимают те положения, которые мы пока ещё можем указать. Исключение составляют участки, отмечающие начало и конец протяжённости субстрата мозга во Времени 1. Фигура не имеет никаких других границ, кроме сторон.

Время 3 показано в виде вертикального измерения фигуры. По отношению к этому времени измерения, называемые Временем 1 и Временем, сходны с пространственными измерениями.

Рисунок 10.

Плоскость G’G’’ H’’H’, то есть горизонтальная плоскость-сечение фигуры, есть моментальный снимок рисунка 9, данный в перспективе. В новом временном измерении длительности состояний мозга, представленных на рисунке 9 линиями, тянущимися во Времени 2, следует изобразить при помощи продления этих линий во временное измерение три так, чтобы они образовывали плоскости, располагающиеся наподобие поджаренных ломтиков хлеба in a rack (однако изображение их перегрузило бы график). Тогда наш первый реагент — линия O’O’’ — будет длиться (тянуться) во Времени 3 в виде плоскости, делящей фигуру по диагонали, иначе говоря, плоскости ABCD.

В «настоящем» состоянии рисунка 9 (показано в середине фигуры) поле представления GH, которое должно обозначаться пересечением конкретного наблюдающего существа с плоскостью фигуры, находится в середине плоскости. В «прошлом» состоянии рисунка 9 (нижняя плоскость фигуры) это поле, то есть линия пересечения, находится на DE, а в «будущем» состоянии рисунка 9 (верхняя плоскость фигуры) — на FB. Следовательно, реагент 2, конкретное секущее существо, располагается на наклонной плоскости DFBE, изображающей его длительность.

Пересечение этой плоскости с плоскостью ABCD есть линия DB. Новое движущееся поле представления (поле 3) есть плоскость G’G’H’’H’. Поскольку плоскость поля 3 движется по фигуре, линия её пересечения с наклонной плоскостью DFBE (линия GH) перемещается по плоскости движущегося поля 3 в направлении линии G’H’’. Иначе говоря, поле 2 движется во Времени 2. Между тем точка О (где пересекаются три плоскости ABCD, DFBE и G’G’H’’H’) перемещается по движущейся линии GH в направлении к H. Иначе говоря, поле 1 движется во Времени 1 12.

* * *

Наш анализ, очевидно, можно продолжать подобным образом до бесконечности. В итоге мы получим одно-единственное многомерное поле представления в абсолютном движении — поле, движущееся по неподвижному субстрату объективных элементов, которые тянутся во всех времённых измерениях. Движение этого конечного поля вызывает движение бесчисленных участков пересечения его самого с неподвижными элементами, причём участки пересечения являются полями представления с меньшим числом измерений. Далее, в бесконечности мы столкнёмся со временем, отмеряющим все движения в разнообразных полях представления или движения этих полей. Это будет «Абсолютное Время» с абсолютным прошлым, абсолютным настоящим и абсолютным будущим. Настоящий момент Абсолютного Времени должен заключать в себе всё моменты — «прошлые», «настоящие», «будущие» — всех подчинённых временных измерений.

Нам, заметим, никогда не удастся показать действительный путь точки О. На рисунке 9 он изображён в виде линии О’О’’, на рисунке 10 — в виде линии DB. По мере добавления все новых и новых временных измерений мы всякий раз обязаны как-то по-иному изображать его. Но наблюдателю каждого конкретного движущегося поля на конечном, полностью завершённом графике будет казаться, что путь точки О пролегает именно в его поле (например, наблюдателю поля GH на рисунке 10 точка О предстанет движущейся от G к Н.)

Теперь природа серии начинает постепенно проясняться. Серия — это нечто вроде китайских коробочек, устроенных таким образом, что меньший член (коробочка) заключен в другом, ему подобном, но большем по размерам (в нашем случае имеющем на одно измерение больше) члене.

Законы серии можно легко сформулировать. Первый из них гласит: Каждое движущееся во времени n-мерное поле представления заключено в (n + 1) -мерном поле, движущемся в другом временном измерении, причём (n + 1) -мерное поле охватывает события, которые в n-мерном поле предстают как «прошлые», «настоящие» и «будущие».

Второй закон вводит понятие серийного наблюдателя. (Этот наблюдатель, разумеется, не тождествен серии наблюдателей, существующих независимо друг от друга.) Содержимое моментов Времени 1, как мы видели, может последовательно представляться конечному наблюдателю только при условии, что содержимое моментов Времени 2 также представляется последовательно, равно как и содержимое моментов всех других Времен в серии. Значит, конечный наблюдатель — это наблюдатель поля представления, которое движется во Времени, расположенном на том краю серии, что уходит в бесконечность. А будучи наблюдателем этого поля, он является наблюдателем и всех других движущихся полей, подчинённых и имеющих меньшее число измерений.

Далее, точка О с самого начала была для нас местом, где происходит сознательное наблюдение. Следовательно, на какую бы ступень анализа мы ни поднимались, наш конечный наблюдатель будет вести сознательное наблюдение именно в точке О. Но интересно, что ни один наблюдатель сам по себе не обладает способностью к сознательному наблюдению. Обретением её он полностью обязан сознательному наблюдателю, стоящему в серии на порядок выше него. И вот по какой причине.

Только благодаря движущемуся сознательному наблюдателю GH, который пересекается с реагентом О’О’’, на линии О’О’’ выделяется точка О, где этот O’О’’, на линии О’О’’ выделяется точка О, гае этот реагент способен к сознательному наблюдению. Отбросьте GH — и не будет точки О. Аналогично, на рисунке 10 только благодаря движущемуся полю 3 — плоскости G’G’H’’H’ (совпадает с сознательным наблюдателем 3), — которое пересекается с реагентом 2 — плоскостью DFBE, — на плоскости DFBE выделяется линия GH, где этот реагент способен к сознательному наблюдению. Уберите плоскость G’G’H’’H’ из графика — и линия GH, содержания точку О, исчезнет. И так будет повторяться на протяжении всей серии до бесконечности. Короче говоря, отбросьте стоящего на порядок выше сознательного и последовательного 13 наблюдателя — и стоящий ниже него наблюдатель перестанет существовать как сознательный или последовательный, хотя диагональный реагент, совершенно ненужный и не имеющий оправдания своему существованию, бессознательный и реагирующий сразу на всё, останется.

Следовательно, как все представленные для наблюдения явления в конечном счёте отсылают нас к набору состояний мозга, с которых мы начали на «ближайшем» краю серии наш анализ, так и любое сознательное наблюдение, подобно любому последовательному наблюдению, в конечном счёте отсылает нас к наблюдателю, находящемуся на «удалённом» краю серии, то есть к «наблюдателю в бесконечности».

(Термин «наблюдатель в бесконечности» не означает наблюдателя, бесконечно удалённого во времени или пространстве. Слово «бесконечность» лишь указывает на количество членов серии. А наблюдатель, о котором идёт речь, — это просто ваше обычное, повседневное Я, ваше «здесь» и «сейчас».)

Итак, наш второй закон гласит: Серийность полей представления предполагает существование серийного наблюдателя. В этом смысле любое движущееся во Времени n-мерное поле есть поле, явленное движущемуся аналогичным образом n-мерному сознательному наблюдателю. Наблюдение, ведущееся любым таким наблюдателем, есть наблюдение, ведущееся всеми сознательными наблюдателями, которые принадлежат к полям, с большим числом измерений, и в конечном счёте наблюдение, ведущееся «наблюдателем в бесконечности».

Далее, поскольку термин «внимание» служит лишь обозначением сосредоточенного сознательного наблюдения, внимание наблюдателя — к какому бы полю он ни принадлежал — должно сводиться к вниманию наблюдателей, принадлежащих к полям с большим числом измерений, и тем самым к «наблюдателю в бесконечности». Однако в каждом случае фокус внимания (область, охватываемая наблюдением определённой степени концентрации) должен иметь столько же измерений, сколько имеет сам наблюдатель и его поле. В поле 1 он трехмерен, в поле 2 — четырёхмерен и так далее.

Следовательно, наш третий закон гласит: В любом поле фокус внимания имеет столько же измерений, сколько и само поле, и является димензиональным центром фокусов внимания, находящихся во всех полях более высоких порядков, вплоть до и включая фокус внимания, находящийся в поле, лежащем в бесконечности.

Теперь посмотрим, нельзя ли из всего это что-нибудь создать.

Глава XXII

С помощью анализа мы определили природу механизма времени, установив, что его существование неизбежно, если мы наблюдаем события в их последовательности. Сейчас нам предстоит ответить на вопрос, может ли исследование этого механизма помочь нам найти объяснение чему-нибудь ещё. Ответ, разумеется, будет утвердительным.

Как это ни странно, но первого открывшегося факта я не предвидел ни в малейшей степени. С самого начала было ясно, что анализ должен выявить (1) серию полей представления, каждое из которых движется в следующем поле — поле, расположенном на порядок выше; (2) серию фиксированных диагоналей, пересекающих друг друга; и (3) серийного наблюдателя. Но я и не догадывался, что фиксированные диагонали представляют длительности наблюдавших элементов в серийном наблюдателе и что каждый из этих элементов бессознателен всюду, за исключением точки, где его пересекает поле следующего сознательного наблюдателя рангом выше. Открытие этих движущихся и строго локализованных областей сознательного наблюдения имело важное значение, ибо сразу стало понятно, что в ходе анализа механизма последовательности неожиданно для нас раскрывался во всех своих подробностях механизм сознания.

Как бы вы определили сознательного наблюдателя? То есть определили так, чтобы отличить его от бессознательного наблюдателя, скажем, фотоаппарата? Полагаю, вы начнёте с трюизма, заявив, что это тот, кто осознает свои акты наблюдения. А затем вообразите, будто ваша формулировка равносильна утверждению, что он сознательно наблюдает эти акты наблюдения.

Вы тотчас понимаете, что таким путём вам не удастся объяснить феномен сознания; но вы понимаете также и то, что вас подвели к заявлению, которое абсолютно истинно и которое вы, вероятно, не сможете отвергнуть. Однако посмотрим, что оно означает. Само по себе сознательное наблюдение первичного акта наблюдения есть вторичный акт сознательного наблюдения и, согласно изложенному выше утверждению, должно быть сознательно наблюдаемо в ходе третьего акта и так далее до бесконечности. Вы пустились в описание серийного процесса, не имеющего конца. И единственный способ избежать его — вернуться к началу и… отказаться от мысли о том, что наш приятель осознает свои акты наблюдения. Тогда, хотя от вас и ускользает объяснение феномена сознания, вам станет ясно: если наш наблюдатель и может быть сознательным, то только как серийный наблюдатель, каждый член которого сознательно наблюдает акты наблюдения, совершаемые членом рангом ниже.

Трудно представить, каким образом такой серийный наблюдатель может существовать где-либо в рамках исключительно трёх пространственных измерений; но, как показывает анализ, проведённый в предыдущей главе, он может очень мило существовать — и действительно существует — в многочисленных временных измерениях. Реагент 1, сознательно реагирующий на субстрат мозга в точке О, является в этой точке представлением в движущемся поле наблюдателя 2, сечением, находящемся в состоянии реагирования и сознательно наблюдаемым. Аналогично, реагент 2 на линии GH (где он ведёт сознательное наблюдение в точке О) является представлением в движущемся поле наблюдателя 3 (см. рисунок 10) и так далее до бес конечности.

Следует заметить, что, согласно нашему анализу, человек может быть сознательным, не осознавая себя. Действительно, строго говоря, нет такой вещи, как сознание своего Я. Возьмите из серии любого наблюдателя, изучите его и вы увидите, что наблюдатель, чьи реакции он наблюдает, всегда есть наблюдатель рангом ниже, а наблюдаемое Я — «низшее» Я. Вероятно, вывод о существовании истинного Я, или, возможно, «высшего» Я, сделали тогда, когда открыли, что некоторые явления в субстрате не относятся к категории «всеобщего достояния». Но такого рода знание должно быть приобретённым; оно не должно быть результатом наблюдения за своим Я.

Однако посмотрим, не принес ли наш анализ ещё какие-нибудь плоды. Да, кое-что есть… но это «кое-что» увлекает нас в область чистой психологии и должно рассматриваться в соответствующем ключе. Психологи всегда стремятся объяснить, каким образом получается так, что мы осознаем течение времени, точнее сказать, осознаем не просто само движение или изменение, но тот факт, что вместе с движением или изменением проходит время. В конце концов, концепция времени как длины, по которой совершается движение, достаточно изощренная; между тем, все люди — и образованные, и (что гораздо удивительнее) необразованные — единодушно признают, что именно так мы обычно и мыслим время. Ребёнок на лету схватывает суть неуклюжих объяснений своей няни. Ему не нужно твердить, что «вчера» прошло, а «завтра» грядёт. Но каким образом и ребёнок, и мы обретаем этот чудесный кусочек знания?

Часто отваживаются выдвигать теорию о том, что внимание не ограничивается рамками математического момента, но охватывает чуть больший промежуток, иначе говоря, имеет малую протяжённость во временном измерении.

И эта малая протяжённость дана в Законе 3 нашей серии. Он гласит: фокус внимания в поле 1 есть димензиональный центр фокусов внимания, находящихся во всех полях более высоких порядков. Это означает, что фокус в поле 1 окружён некоей периферией, которая — как бы узка она ни была — охватывается вниманием наблюдателя 2. А это означает, что наблюдатель 2, чьё внимание окружает и следует за вниманием наблюдателя 1 в поле 1, должен воспринимать движение наблюдателя 1 по отношению к тем стационарным (мозговым) представлениям в поле 2, которые охватываются его собственным фокусом, имеющим на одно измерение больше. Аналогичным образом наблюдатель 1 воспринимает объекты, движущиеся через его собственное трёхмерное поле. Поэтому наблюдатель 2 (и также «наблюдатель в бесконечности») не только наблюдает то, что наблюдает наблюдатель 1, но и воспринимает последнего как движущегося от «прошлого» к «будущему» во Времени 1.

(Философы не преминут заметить, что «последовательность переживаний» неизбежно предполагает «переживание последовательности».)

В связи с тем, что фокус наблюдателя 1 перекрывается фокусом наблюдателя 2, уместно сделать ещё одно, по-видимому, существенное замечание. Любой фокус внимания, движущийся во Времени 1, рано или поздно натолкнётся на некоторые неупорядоченные явления в субстрате представленные на рисунке 7 (а) и 7 (б) волнистыми линиями. По отношению к полю 1 и его фокусу эти неупорядоченные явления, наблюдаемые или ненаблюдаемые, — суть движения физических элементов в трехмерном пространстве. Однако фокус наблюдателя 2, чуть более широкий и перекрывающий фокус наблюдателя 1, вполне может охватить кусок Времени 1, содержащий значительное количество таких неупорядоченных явлений. В этом случае они предстанут в виде некоей структуры (паттерна) Времени 1, расположенной на участке субстрата, охваченном фокусом наблюдателя 2. Это означает, что наблюдатель 2, чьё внимание следует за полем 1, должен непосредственно воспринимать в объективном мире свойства, лежащие за пределами пространственных конфигураций и пространственных движений длящихся частиц.

Тогда физическая частота предстанет в виде паттерна, иначе говоря, обнаружится как нечто конкретное. Этот факт в конечном счёте может иметь формальную связь с данной наблюдателем интерпретацией частоты как ощущения. Но мы, вероятно, раскроем самую суть рассматриваемой проблемы, если скажем: то, что конечный наблюдатель должен непосредственно наблюдать, есть очень важное и примечательное свойство, известное в физике под названием «действие». Но о нем чуть позже.

Можем ли мы извлечь из нашего анализа что-нибудь еще? Да. Мы наконец-то нашли объяснение нашему «феномену», касающемуся сновидений.

Согласно Закону 3, фокус внимания, находящийся в любом поле более низкого порядка, окружён фокусами внимания, находящимися во всех полях более высоких порядков. (Приведённая формулировка — лишь способ сообщить о том, что в конечном счёте именно «наблюдатель в бесконечности» наблюдает явления в этом поле более низкого порядка.) Значит, в моменты бодрствования внимание наблюдателя 2 не блуждает туда-сюда в пределах поля 2, а следует за фокусом наблюдателя 1 в поле 1, движущемся по полю 2. А что если из-за пассивности мозга поле 1 станет — как в глубоком сне — пустым? Эта ситуация изображена на рисунке 11.

Рисунок 11.

Пробел в середине графика свидетельствует об отсутствии всех состояний мозга, связанных с порождением психических явлений. Тогда в момент (в Абсолютном времени), когда поле 2, то есть линия GH, движущаяся во Времени 2, занимает указанную позицию, в поле 1 (точке пересечения линий GH и О’О’’) нет ничего, за чем мог бы следить наблюдатель 1. Из-за отсутствия фокуса, который имеет на одно измерение меньше и за которым можно было бы следовать, фокус внимания наблюдателя 2 становится первым членом серии концентрических фокусов. И поэтому ничто не препятствует его перемещению — под прямыми углами к его временному измерению — во всех измерениях его поля представления GH. Иначе говоря, когда в поле 1 нет ничего, за чем мог бы следить «наблюдатель в бесконечности», его внимание будет блуждать где-то в другом месте.

Именно такого рода блужданием внимания объясняются, как показано в главе XXIII, все общепризнанные феномены, связанные со сновидениями. Здесь мы лишь следует отметить, что, блуждая, внимание наталкивается на мозговые корреляты чувственных явлений, воспоминания и цепочки ассоциативного мышления, которые могут находиться либо в «прошлой» части Времени 1 (например, в положении а), либо в его «будущей» части (например, в положении b). В период бодрствования внимание, следуя за точкой поля 1, где движущаяся линия GH пересекается с линией O’O», уже натолкнулось на состояние мозга АА’ (в положении а) и направляется к состоянию мозга ВВ’ (в положении b).

Что-нибудь еще? Да; результаты проведённого анализа великолепно согласуются с открытиями, сделанными в ходе «экспериментов наяву».

Анализ позволил нам чётко разграничить представление, сводящееся к исходным состояниям мозга, и наблюдение (включает внимание), отсылающее нас к «наблюдателю в бесконечности». Поэтому неудивительно, что нам не удалось обнаружить закона, который принуждал бы конечного наблюдателя направлять своё внимание на какое-либо конкретное явление в каком-либо конкретном поле. Между тем нельзя не признать, что в моменты бодрствования внимание обычно направляется на явления, находящиеся в поле 1. С теоретической точки зрения единственное, что принуждает внимание к этому, — привычка. Теория подтверждается практикой. В ходе «экспериментов наяву», как читатель, должно быть, помнит, внимание — пока ему позволялось легко и быстро следовать за цепочкой ассоциативно связанных образов — натыкалось исключительно на образы прошлого. Теперь причина этого ясна.

Возможность быстро и легко наблюдать цепочку ассоциативно связанных образов показывает, что внимание конечного наблюдателя перемещалось в соответствии с привычкой. Но привычка удерживает его в поле 1, а в этом поле все образы относятся к прошлому. Однако привычка, как оказалось, вовсе не закон; её можно преодолеть. Решительный отказ замечать эти с готовностью поставляемые образы позволял нам полностью прервать внимание в поле 1. И в те редкие минуты, когда это удавалось, внимание в поле 2 могло свободно, как в сновидениях, скользить по ассоциативным дорожкам, простирающимся за пределы «настоящего момента» Времени 1.

В этой главе мы ограничились рассмотрением лишь простейших положений, выводимых из нашего анализа, и теперь нам остаётся сделать ещё одно замечание. Абсолютно ясно, что наш серийный наблюдатель столкнётся со значительными трудностями при попытке освободиться от пут сознательного существования. Действительно непонятно, как он вообще собирается справиться с этой задачей.

Субстрат, в конечном счёте поставляющий содержимое его серийного поля представления, есть лишь первичная протяжённость во Времени 1, тянущаяся (длящаяся) в многочисленных временных измерениях. Эта протяжённость во Времени 1 имеет начало и конец, причём обе эти границы учитываются и проявляются во всех протяжённостях в других временных измерениях. Однако поля, перемещающиеся по протяжённостям во втором и более «высоких» временных измерениях, движутся не в направлении от этих двух границ или к ним, а прямо между ними. Лишь поле 1 выпадает из этой многомерной фигуры. Следовательно, смерть, иначе говоря, достижение движущимся полем границы, — вовсе не серийный элемент. Она, подобно пробелам, возникающим во сне, и различным временным неупорядоченным явлениям в субстрате, есть одно из тех характерных исключительно для первого члена свойств, которые, как отмечалось ранее, должны существовать в любой имеющей начало серии.

Разумеется, может произойти произвольный обрыв протяжённостей субстрата в других временных измерениях — их может прервать какое-нибудь божество. Но при отсутствии такого вмешательства субстрат, как следует из анализа, сохраняется до бесконечности во всех времённых измерениях, за исключением первого. Ибо в прочих измерениях он не обладает теми свойствами, которые во Времени 1 указывают на возможный в будущем разрыв протянувшихся во времени линий.

Итак, наблюдатель 1 является, по-видимому, единственным смертным наблюдателем.

* * *

Читатель, надеюсь, отметит, что изложенные выше принципы сериализма выведены не из эмпирических доказательств нашего «феномена», связанного со сновидениями, а получены в ходе прямого анализа того, что с логической точки зрения должно быть свойством любой вселенной, в которой время имеет длину, а события переживаются последовательно.

Таким образом, доводы в пользу нашего «феномена» двоякого рода — логические и эмпирические. И в этой книге ход исследования мог бы быть иным. Мы могли бы начать с анализа того, что означает факт переживания событий в их последовательности, а по завершении анализа указать на вероятность нашего «феномена» — вывод, надо признаться, очень тривиальный по сравнению с по-настоящему важными открытиями. Затем мы могли бы описать эксперименты, проведённые с целью проверить правильность этого вывода. В результате мы получили бы научный отчёт, составленный в традиционной манере.

Однако наш случай — особенный. Ибо очевидно, что, хотя «наблюдатель в бесконечности» ничуть не величественнее и не трансцендентальнее нашего собственного крайне невежественного Я, он всё же начинает выглядеть устрашающе, как полностью развившаяся «animus». В части I мы уже отмечали, что вера в animus, по-видимому, зародилась в процессе изучения сновидений. Припоминая свои сны, дикари и малообразованные люди могли додуматься лишь до мысли о том, что сновидения переносят их в сферу существования, ничуть не похожую на обыкновенную, будничную жизнь, которую они ведут, находясь в бодрствующем состоянии. Их верование сочли ребяческим и абсурдным. Будь это на самом деле так, пришлось бы признать, что идея души имеет сомнительное прошлое.

Вот почему мне показалось уместным сначала вызвать дикаря на суд и эмпирически доказать, что порой его сновидения действительно дают ему, его «ясновидящим» и его «прорицателям» веские основания для веры в то, что сфера сновидений есть нечто, совершенно отличное от сферы яви, и что его высшее Я обладает определённой степенью свободы во временном измерении — свободы, недоступной бодрствующему человеку.

Поэтому доказательства, изложенные в части IV, могут быть оценены по достоинству.

Глава XXIII

Поскольку всякое наблюдение есть наблюдение, ведущееся «наблюдателем в бесконечности», всякое мышление в поле 1 (автоматическое переживание последовательности состояний мозга, расположенных во Времени 1) есть мышление именно этого не всегда ясносознающего индивидуума. Но является ли такое обозрение поля 1 единственно доступным для него родом мышления? И всегда ли то, что представлено в данном поле, столь автоматично, как мы предполагали в ходе нашего анализа?

Допустим, что неконечный наблюдатель (ваше обычное, повседневное Я) наблюдал в поле 2 (линия GH на рисунке 12) образ b, относящийся к состоянию мозга bb’ (вертикальная линия), которого пока ещё не достигла точка пересечения линий GH и О’О’’. Иначе говоря, вы увидели во сне будущее событие. Затем, через один-два дня, когда поле 2 передвинулось на G’H», вы пережили это событие наяву. Далее представим, что после того, как вы увидели ночью вещий сон, утром следующего дня, когда поле 2 передвинулось ещё только на G’H’, вы, руководствуясь некими — благими или дурными — мотивами, записали своё сновидение на листе бумаги.

Очевидно, что след, оставленный в памяти переживанием во сне состояния мозга bb’, не относится к состоянию мозга сс’, где находилось поле 1 — точка О — в момент записи сновидения. Значит, если рассуждать предельно логично, этот след должен быть где-то в другом месте.

Таким образом, акт записи сновидения на основании воспоминания о нем есть прямое вмешательство в автоматическую последовательность мозговых событий, совершавшихся во Времени 1. (В главе XXIV мы рассмотрим вопрос о том, как отразится подобного рода вмешательство на нашем графике.) А процесс рассуждений, позволяющий вам выбрать значимые для вашего интеллектуального исследования детали воспоминания о сновидении (причем само воспоминание не находится в поле 1), не может быть простым обозрением состояний мозга, расположенных в поле 1.

Рисунок 12.

Итак, по указанным выше причинам мы обязаны разрешить вам воспользоваться запечатлёнными в памяти следами и интеллектуальным снаряжением совсем иного рода, иначе говоря, добавочными и ненаблюдаемыми в поле 1.

Что можно узнать о них? Давайте посмотрим, что происходит в момент засыпания.

Ваш фокус внимания становится четырёхмерным и наталкивается на четырёхмерные представления — представления, охватывающие не отдельные моменты Времени 1, а целые его периоды. (Для сновидящего Время 2 есть, разумеется, конечное время.) Эти расположенные в поле 2 представления включают в себя чувственные явления, воспоминания и цепочки ассоциативного мышления, относящиеся к вашей обычной повседневной жизни. Однако все они воспринимаются вами как более или менее (в зависимости от степени концентрации вашего фокуса) протяжённые во Времени 1. Наблюдаемый же субстрат, как всегда, стационарен. Видимость движений в трёх пространственных измерениях можно создать по аналогии с тем, как возникает видимость движений в поле 1, когда вы бодрствуете, то есть за счёт перемещения фокуса внимания в направлении Времени 1 — но при непременном условии, что четырёхмерный фокус способен сжиматься в данном измерении до размеров, не слишком превосходящих те размеры, которые он имеет тогда, когда в часы бодрствования следует и концентрируется вокруг подлинного трёхмерного фокуса в поле 1.

Однако если наблюдатель 1 бездействует, как то бывает в сновидениях, движущийся трёхмерный фокус не может служить ориентиром; и при отсутствии такого движущегося и позволяющего концентрироваться объекта вам довольно трудно удерживать ваш четырёхмерный фокус концентрирующимся практически ни на чем во временном измерении 1 и неуклонно перемещающимся в этом направлении.

Ссылка на вашу способность к концентрации, разумеется, свидетельствует о том, что вы есть нечто большее, чем абсолютно пассивный наблюдатель; признав за вами способность вмешиваться в ход событий, мы едва ли можем отказать вам в способности к концентрации внимания, которая непременно должна быть задействована при осуществлении такого вмешательства.

Изложенное выше очень точно объясняет свойства непосредственно наблюдаемых в сновидениях явлений. На протяжении всего сновидения вы пытаетесь интерпретировать приснившуюся сцену как последовательность трёхмерных видов, аналогичных тем, которые вы воспринимаете в поле 1. И слишком большая протяжённость во Времени 1 вашего фокуса постоянно подводит вас. Нет ничего неподвижного, на чём могло бы задержаться внимание. Все находится в текучем состоянии; ибо ваш взгляд постоянно охватывает и «то, что было незадолго до», и «то, что будет сразу после» искомого момента Времени 1. Из-за ваших всегда обречённых на неудачу попыток удерживать фокус сконцентрированным сюжет сновидения разворачивается как серия разрозненных эпизодов. Например, вы отправляетесь в путешествие и оно неожиданно заканчивается. Вы упорно пытаетесь удерживать внимание перемещающимся в направлении, привычном для вашего бодрствующего и наблюдающего сознания, то есть в направлении Времени 1.

Но ваше внимание постоянно расслабляется. И когда вам удаётся вновь сузить внимание, оно нередко оказывается сфокусированным не на том месте, и вы опять наблюдаете какой-нибудь уже виденный эпизод сновидения. Вы начинаете отслеживать то, что вы — будь вы в бодрствующем состоянии — опознали бы как цепочку ассоциативно связанных образов; но в середине путешествия ваше внимание чуть-чуть расслабляется, и тогда сразу вслед за первым образом из цепочки вы вполне можете увидеть заключительный образ. В результате получается тот удивительный сплав ассоциативно связанных, но (на самом деле) разделённых несколькими звеньями образов, который известен (см. часть 1) как «интеграция». Так что войти в дом, не проходя через двери, есть, разумеется, одно из банальнейших событий в четырёхмерном мире.

Впрочем, крайне редко ничто не нарушает ваш сон. Ваш мозг то и дело возбуждается, реагируя на какой-нибудь случайный поток нервной энергии, означающий, что поле 1 натолкнулось на нечто доступное наблюдению. Тотчас внимание (1, 2 и так далее) фокусируется на этом месте. Но когда внимание 1 снова исчезает, а поле 1 снова попадает в пустое пространство, среди поставляемых сновидением образов возникает четырёхмерный образ, центром которого только что был образ, относящийся к полю 1. Происходящее здесь аналогично моменту засыпания. Более того, в данном случае воспринимаемые в поле 1 телесные ощущения, например, боль или холод, смешиваются с подлинными сновиденческими образами, поскольку внимание в поле 1 то появляется, то исчезает. Но стоит вниманию задержаться на подобного рода ощущениях, как вы обнаружите, что проснулись.

Примечательно, однако, что если в некий конкретный момент Абсолютного Времени вы не испытываете в поле 1 боль или острое телесное ощущение, к возникающим в сновидении образам никогда не примешается боль или телесное ощущение — и это вопреки тому, что ваше внимание движется по прошлым и будущим состояниям мозга, которые были или будут связаны с отчётливым ощущением вами реального физического дискомфорта.

За объяснением этого факта далеко ходить не надо. Хорошо известно, что интенсивность телесных ощущений в значительной мере зависит от степени концентрации внимания. Например, солдат в бою часто не ведает, что ранен; состязаясь в беге, вы не замечаете, что у вас разболелся зуб; слабая боль исчезает, если направить внимание на резкую боль. Между тем стоит вам сосредоточиться хотя бы на малейшем ощущении дискомфорта, как оно начнёт усиливаться и в конце концов покажется вам просто непереносимым. Итак, мы предполагаем, что при отсутствии движущегося и выступающего в роли ориентира трёхмерного фокуса поля 1 все прочие фокусы сосредоточенного внимания становятся менее сконцентрированными. Вот почему в сновидениях — в настоящих сновидениях, возникающих во время ничем не нарушаемого сна — вас никогда не ослепляют яркие солнца, не оглушают громкие звуки, не раздражают неудобные одежды; вы никогда не обжигаетесь, не замерзаете и не устаете. Хотя сновидения и кажутся достаточно реальными, они, однако, лишены всех тех неприятных свойств реальной жизни, которые порождены интенсивностью; в сновидениях мы едва осознаем, что у нас есть тело.

Согласно современным воззрениям, боль есть ощущение, отличное от других ощущений, например, света или звука, и её появление обусловлено наличием особого нервного механизма. Теперь мы не вправе путать боль с ощущением дискомфорта, сопровождающим чрезмерное раздражение органов чувств. Так, глазная боль есть нечто иное, чем ощущение, вызванное чрезвычайно ярким светом. Современный взгляд на данную проблему можно сформулировать следующим образом: боль — это скорее самое неприятное из всех ощущений, нежели чувство неприятности. И для боли, как и для других ощущений, имеется свой предел воспринимаемости. Мы можем видеть цвета лишь определённой степени яркости или тусклости. Точно так же мы ощущаем боль лишь определённой степени интенсивности. Это ясно любому экспериментатору.

Кстати, следует отметить, что проблема, связанная с потерей сознания в момент, когда интенсивность боли достигает некоторого предела, была камнем преткновения для средневековых истязателей. Однако чрезвычайная неприятность боли и её способность частично отвлекать внимание от других ощущений вовсе не означает, что спектр её доступной наблюдению интенсивности — от едва осязаемой до абсолютно нестерпимой — велик. Очевидно, что этот спектр — в отличие от цветового спектра — не содержит огромного множества отчётливо различимых градаций. И тот факт, что наблюдателю, использующему расслабленный фокус поля 2, «страны грез», боль вообще не явлена, может просто означать, что спектр доступной наблюдению интенсивности этого неприятного и подавляющего нас феномена значительно уже спектра доступной наблюдению интенсивности ощущения света.

Далее следует отметить, что в сновидении вы думаете о нем точно так же, как вы думаете о своих чувственных переживаниях, находясь в бодрствующем состоянии. Вы оцениваете важность приснившегося, строите наивные планы разрешения возникающих в сновидении ситуаций, вспоминаете предыдущие эпизоды сновидения. Именно это добавочное, не относящееся к полю 1 мышление и припоминание мы и пытаемся исследовать.

Опрометчиво утверждать, что такого рода мышление есть во всех смыслах мышление ребёнка, ибо оно предполагает оперирование понятиями, взятыми из жизни взрослых, например, политическими идеями. Но нельзя не признать, что это чрезвычайно тонкий тип мышления по сравнению с тем, которое сопутствует обозрению последовательно сменяющих друг друга состояний мозга в поле 1. И всё же оно явно сродни нашим размышлениям наяву. В его основе, как мы видели, лежит идея о том, что восприятие последовательности трёхмерных видов есть единственно возможный метод наблюдения; оно игнорирует «то, что было незадолго до» и «то, что будет сразу после «искомого момента Времени 1, объясняя все это неустойчивостью наблюдаемых явлений; оно запоминает прошлые эпизоды сновидения так, будто они трехмерны, и принуждает внимание — если оно сконцентрировано — перемещаться в привычном направлении Времени 1, хотя для нашего мыслителя время располагается перпендикулярно этому измерению.

Разумеется, все это выясняется благодаря наблюдению за воспоминаниями о сновидении сразу после пробуждения, а не за самим сновидением. И обозревает воспоминания вовсе не наблюдатель 1. В его поле их нет. После пробуждения вы припоминаете то, что вам приснилось, и то, что вы думали во сне по поводу приснившегося, без помощи наблюдателя 1.

Рассмотрим некоего воображаемого, абсолютно автоматического наблюдателя 2, чьё мышление и припоминание полностью аналогичны мышлению и припоминанию, характерным для нашего исходного наблюдателя (первого члена серии). В памяти этого гипотетического сверхсущества должны были бы быть запечатлены следы, протянувшиеся по ассоциативной сети перпендикулярно Времени 2. Его мышление заключалось бы в блуждании внимания по этому ассоциативному сплетению — блуждании туда-сюда в пространстве и взад-вперед во Времени 1. Это было бы прославленное четырёхмерное мышление, в рамках которого Время 2 — единственно явное временное измерение, а четырёхмерный взгляд на субстрат — естествен и очевиден. Такого рода наблюдатель, должно быть, осознавал бы, что все четырёхмерные объекты состоят из бесчисленного множества трёхмерных сечений; но он никогда не воспринимал бы или не пытался бы воспринимать, как мы то делаем в сновидениях, какое-нибудь одно из сечений как единственно существующее, а все другие — как неустойчивые и сбивающие с толку дополнения.

Свидетельства о блуждании в сновидениях внимания подлинного наблюдателя 2 — свидетельства, позволяющие вам припомнить эти сновидения — должны быть следами, протянувшимися в четырёх измерениях (Времени 1 и трёх обычных пространственных измерениях). И где бы ни находились эти следы — в субстрате ли мозга, в движущемся ли во Времени наблюдателе 2 (четырёхмерном существе, отличном от субстрата, по которому оно движется) или в каком-то другом месте, — они неизбежно образуют нечто вроде ассоциативной сети.

Итак, мы столкнулись с наблюдателем, который действительно обладает ментальным структурным снаряжением, приспособленным для восприятия представлений, в их четырёхмерной целостности, но который при этом всё же пытается рассматривать подобного рода представления в качестве трёхмерных явлений. Следовательно, в отсутствие наблюдателя 1 ваше мышление предполагает нечто большее, чем просто обозрение четырёхмерной ассоциативной структуры. Оно предполагает интерпретацию этой структуры.

Теперь начинает казаться, что профессор Макдугалл был прав в одном частном, но важном вопросе. Вся его аргументация в пользу существования души сводится к утверждению: Макдугалловские «значения» суть интерпретации душой того, что мозг представляет посредством образов. Однако принять точку зрения Макдугалла во всей её простоте для нас было бы затруднительно. Ведь выдвинута и прямо противоположная теория — слишком сильная и рациональная, чтобы её игнорировать. Лучше всего, по моему мнению, она выражена профессором Дж. С. Муром. Он заявляет, что «Значение есть контекст» и что значение какой-либо специфической идеи есть просто-напросто периферия, состоящая из ассоциативно связанных идей, которые и образуют этот контекст.

С позиций сериализма, Мур, пожалуй, прав, но и Макдугалл не совсем ошибается.

Если значение задаётся контекстом — сопутствующими ассоциациями, — то оно должно задаваться периферией частично расслабленного внимания. Это подтверждается таким фактом: когда наше внимание сильно сконцентрировано на каком-либо объекте, мы замечаем качество и форму этого объекта, но игнорируем его значение. Далее, согласно нашей теории, когда внимание наблюдателя 2 окружает и следует за вниманием бодрствующего наблюдателя 1, оно удерживается сконцентрированным во временном измерении 1, и изменение степени концентрации происходит главным образом в трёх пространственных измерениях. Поэтому для бодрствующего наблюдателя контексты суть преимущественно отношения между пространственным положением и пространственным движением. То же самое, разумеется, можно сказать и о значениях, которыми он наделяет то, что воспринимает. Контексты, поставляемые слегка перекрывающей фокус 1 периферией внимания в четвёртом измерении, выявляют движение наблюдателя 1 во времени и намекают на наличие в субстрате паттерна Времени 1.

Все изложенное выше великолепно согласуется с предложенным Муром определением.

Для нашего воображаемого автоматического наблюдателя 2, мыслящего — в отсутствие наблюдателя 1 — четырёхмерно, контексты в четвёртом измерении должны были бы быть столь же ясными интерпретациями, как и интерпретации в трёх обычных пространственных измерениях. Между тем для действительного наблюдателя именно эти развёртывающиеся в четвёртом измерении контексты и не являются ясными интерпретациями. И они неясны ему потому, что они сами неверно интерпретированы им. Вместо того, чтобы рассматривать их как ассоциативные протяжённости в четвёртом измерении, он рассматривает их как сбивающие с толку трехмерные неустойчивые виды. И обратные движения внимания — из «будущей» части Времени 1 в «прошлую» — вообще не замечаются. Такого рода интерпретации должны быть интерпретациями, которые даются наблюдателем соответствующих контекстуальных периферий.

Здесь уместно прибегнуть к аналогии. Предположим, что ребёнок, выучился читать напечатанные на двухмерных листах ноты и привык интерпретировать изображённое как некую упорядоченность одномерных аккордов, переводя внимание с одного на другой в направлении слева направо. Читая такой нотный лист, ребёнок находится в положении наблюдателя, использующего поле 1. Теперь, развивая нашу аналогию, попытаемся представить его в положении спящего наблюдателя. В этом случае его фокус должен быть не настолько сильно сконцентрированным, чтобы в единицу времени содержать только один аккорд. Но представить такое нам затруднительно. Впрочем, мы можем преодолеть это препятствие, если вообразим, будто перед ним находится нотный лист, где аккорды изображены не отдельно друг от друга, а сгрудившимися настолько тесно, что каждый из них частично перекрывает аккорды, прилежащие к нему справа и слева.

В результате оказывается, что нельзя различить ни одного аккорда. Никто не будет отрицать, что, увидев перед собой этот нотный лист, ребёнок попытается прочесть загадочное изображение прежним, привычным для него способом, или что привычка, принуждающая его поступать подобным образом, коренится в его уме, а не в нотном листе. Значит, привычка к трехмерной интерпретации, одолевающая нас в сновидениях, есть свойство нас самих как наблюдателей, а не характеристика наблюдаемых четырёхмерных явлений. Что же касается нашей неспособности замечать в сновидениях перемещения нашего внимания назад во Времени 1, то её вполне можно объяснить привычным для конечного наблюдателя способом интерпретации.

При чтении нот ни один ребёнок, переводя внимание на начало новой строки, никогда не наблюдает то, что уже прошло перед его взором. Да и вы сами, я надеюсь, читая слова в данной книге, множество раз переводили взгляд с правого края страницы на левый; но вы ни разу не прочли строку в обратном направлении, равно как и не заметили, каково «обратное» изображение строки. И даже если сейчас вы попытаетесь это сделать, вам всё равно не удастся увидеть «обратный» вид строки. Наиболее доступный для вас способ хоть как-то воспринять его — увидеть слово, написанное «наоборот», но всё же по-прежнему слева направо, то есть воспользоваться зеркальным способом. Привычка же, скрывающая от вас «обратный» вид, заключена не в печатном листе, а в вас самих.

Итак, мы подошли к очень интересной концепции — концепции конечного мыслителя, который учится интерпретировать то, что представлено его вниманию, причём процесс обучения состоит в том, что в часы бодрствования его внимание неустанно следует за незамысловатыми автоматическими действиями удивительнейшей детали ассоциативного механизма, именуемой мозгом.

Можно предположить, что изложенное выше есть полная противоположность анимистической концепции «высшего» наблюдателя как индивидуума, наделённого высоким интеллектом и с помощью грубого материального снаряжения совершающего то лучшее, на что он способен. Но мне думается, что нам никуда не деться от очевидного доказательства, которое преподносит нам сама природа нашего сновидческого мышления. Какие бы возможности обрести в конечном счёте высший интеллект ни были заложены в «наблюдателе в бесконечности», они все ещё ждут своей реализации. С самого начала мозг играет роль учителя, а ум — ученика. Ум вступает в борьбу за обретение собственной структуры и индивидуальности, беря за образец мозг.

На протяжении, быть может, восьмисот миллионов лет эволюция совершалась в направлении развития мозга. В наши дни профессор Маккендрик отмечает, что практически все функции нашего тела нацелены на адекватное питание серого вещества. Теперь же нам представляется, что мозг не только осуществляет работу по самоподдержанию и самосовершенствованию, но и служит машиной для обучения мышлению эмбриональной души.

Теперь наконец мы вправе обратиться к вопросу о происхождении привычки, удерживающей внимание конечного наблюдателя сфокусированным в поле 1.

В поле 1 он вынужден иметь дело с простой последовательностью трёхмерных явлений в трехмерном поле. Между тем в поле 2 он сталкивается с четырёхмерными явлениями в четырёхмерном поле. Вдобавок ко всему происходит удвоение этих четырёхмерных явлений. Например, в точке а (рисунок 11) он может найти воспоминание о каком-то предшествующем событии во Времени 1; а где-то между G и а обнаружить событие-оригинал, оставившее в памяти следы, которые и были позднее оживлены. В поле 3 субстрат (см. рисунок 10) заполнен пятимерными явлениями, содержащими в себе, однако, лишь то, что уже представлено в простой четырёхмерной форме в поле 2; но из-за меньшей степени концентрации фокуса эти явления менее интенсивны, чем явления, представленные в поле 1 или поле 2. И чем дальше мы продвигаемся по нашей серии, тем менее умопостигаемыми и менее живыми делаются представления.

Итак, для ребёнка именно в поле 1 явления впервые становится различимыми. И его внимание задерживается там, где есть что-то, доступное наблюдению.

Нам известно, что даже в пределах поля 1 внимание взрослого человека может быть либо привлечено чем-то извне, либо направляться чем-то изнутри. И научиться отвлекать своё внимание от притягивающего его объекта — весьма болезненный процесс, который необходимо освоить ещё на школьной скамье. Итак, внимание ребёнка отдано во власть объектов притяжения. Между тем нам известно, что сильнее всего привлекают внимание грубые телесные наслаждения и физическая боль. Они же существуют только в поле 1. Следовательно, боли отводится не только чисто физиологическая роль.

Наконец, ребёнок достаточно быстро усваивает, что в поле 1 он может вмешаться в ход событий, чтобы доставить себе эти наслаждения и избежать боли. И очень скоро это становится главной целью человека.

* * *

Просматривая предыдущие разделы этой главы, мы понимаем, что конечный ум — ум, умеющий оценивать лишь самые элементарные виды в том сложном структурном снаряжении, которое имеется в его распоряжении, — всегда должен выставлять себя как нечто внешнее по отношению к любой концепции своей структуры — концепции, которую мы можем попытаться сформировать.

* * *

В части 1 данной книги мы всячески избегали отвечать на вопрос: следует ли приписать направление внимания изнутри конечному наблюдателю или чисто автоматическим процессам, происходящим внутри мозга. Мы довольствовались замечанием о том, что если мы рассматриваем конечного наблюдателя как агента, ответственного за свои действия, мы должны признать за ним статус animus, наделённой способностью вмешиваться в ход событий, ибо концентрация внимания оказывает, как известно, примечательное воздействие на образование в памяти следов.

Однако, чтобы обезопасить беспечного мыслителя от возможных ловушек, лучше всё же показать, что такое направление внимания, такое вмешательство следует приписать «наблюдателю в бесконечности».

В действительности вопрос формулируется так: должно ли внимание в любом из полей более высокого порядка непременно совпадать с некоей характеристикой в субстрате, аналогичной «максимальному потоку мозговой энергии» в поле 1?

В ходе нашего исследования мы не обнаружили никакого закона, принуждающего внимание направляться на какое-либо конкретное явление в каком-либо конкретном поле. Проведённый нами анализ позволил нам резко разграничить внимание, сводящееся к «наблюдателю в бесконечности», и то, что представлено вниманию, иначе говоря, содержимое субстрата. «Максимальный поток мозговой энергии» или нечто подобное в любом поле более высокого порядка есть характеристика субстрата и в качестве таковой безусловно отличается от «фокуса внимания». Теоретически можно отграничить одно от другого. А «эксперимент наяву» показывает, что теоретическое разграничение есть практическое, реальное разграничение, а не мелочный педантизм метафизика. Ведь в «эксперименте наяву» одно присутствует, а другое отсутствует.

Есть большая разница между условиями проведения «эксперимента наяву» и условиями, данными в сновидении. В первом случае прекращение внимание в поле 1, высвобождающее внимание в поле 2, не сопровождается прекращением поддерживаемой телом мозговой активности. Глаза могут оставаться открытыми, транслируя мозгу раздражения, вызываемые попаданием света различной степени интенсивности на различные участки поля зрения. На ушные перепонки могут обрушиваться шумы различной степени громкости. Мозговая активность потоком устремляется по ассоциативным дорожкам, поставляя множество ассоциативно связанных образов, от которых внимание следует решительно отвлечь (в этом, как мы видели, и заключается смысл «эксперимента наяву»).

Итак, теоретическое различие между фокусом внимания «наблюдателя в бесконечности» и любой линией в субстрате, по которой оно может по привычке следовать, есть реальное различие, а значит, у фокуса всегда имеется возможность отделиться от любой такой линии. Но когда фокус и линия совпадают, «наблюдателя в бесконечности» необходимо рассматривать как соучастника — активного или пассивного — этого совпадения.

Учитывая вышесказанное, мы, разумеется, должны признать, что «наблюдатель в бесконечности» есть индивидуум, потенциально способный реализовывать то, что называется «свободной волей» 14; но насколько развита у него эта способность — совершенно другой вопрос.

Теперь нам абсолютно ясно, что он может направлять и действительно направляет внимание в поле 1. Однако контроль, осуществляемый им в поле 2, равно как и понимание им этой сферы, похоже, ограничен. Впрочем, нужно отметить, что в сновидениях его рудиментарный интеллект чрезвычайно активно интерпретирует то, что он наблюдает. (И поистине он, как я уже подчёркивал, является искуснейшим лжеинтерпретатором.) Он, как известно, использует функцию интерпретации для того, чтобы из разнообразнейших представлений, на которых фокусируется его внимание, сплести сюжет сновидения — историю своих собственных похождений. Умея направлять своё внимание на все в этом поле, он может изменять ход событий; он действительно может так выстроить сюжет, чтобы доставить себе удовольствие; имеющийся у него материал практически неисчерпаем. Потенциально он, как мы убедились, способен осуществлять такой контроль, и на основании моего личного опыта я склонен думать, что в небольшой степени он делает это и его способности в этом плане возрастают по мере практики. Взрослые, полагаю, не настолько полно находятся во власти снов, как дети, и временами могут (лично я, несомненно, могу) изменить неприятную ситуацию.

Однако все эти проблемы — удел психоаналитика. Впрочем, научившись интерпретировать протянувшиеся в четвёртом измерении контексты как «настоящие» («present») целостности, иначе говоря, мыслить четырёхмерно и управлять перемещениями нашего внимания, мы, вероятно, нашли бы поле 2 более интересным, чем поле 1. Но такое расширение границ понимания и развитие способности к контролю вряд ли свершится, если в течение 19 из 24 часов продолжать практиковать трёхмерное внимание в поле 1.

Мы должны жить, прежде чем обретем контроль или интеллект. Мы должны спать, если не хотим в момент смерти оказаться абсолютно чуждыми новым условиям. (Кстати, универсальность сна — примечательнейшая черта плана Природы.) И мы должны умереть, прежде чем сметь надеяться раздвинуть границы своего понимания.

Глава XXIV

Теперь рассмотрим ситуацию, изображённую на рисунке 13. Когда (в Абсолютном Времени) поле 2 находится на линии GH, субстрат между а и Н содержит некую упорядоченную конфигурацию трёхмерных состояний мозга, относящихся к «будущей» части Времени 1. Представим себе, что в этот самый момент наш конечный мыслитель, то есть существо, наблюдающее за сновидениями и, значит, наблюдающее поле 2 как «настоящий» момент, наблюдает одно из упомянутых выше «будущих» состояний мозга, обозначенное нами буквой b’. После пробуждения, когда поле 2 находится на линии G’H’, а поле 1 — в точке О, наш мыслитель вмешивается в ход событий в этой точке. Его вмешательство, по нашему предположению, осуществляется благодаря припоминанию им своего сновидения; аналогичным образом каждое слово, написанное мной в этой книге, есть вмешательство, осуществлённое благодаря моим воспоминаниям о сходных сновидениях. (Наш график, заметим, пригоден для иллюстрации результатов акта вмешательства, которое порождается любым другим видом деятельности частично тренированного ума конечного наблюдателя.)

Далее следует указыва, что акт вмешательства может радикально изменить некоторый отрезок будущего жизненного пути наблюдателя 1. Например, вместо того, чтобы сесть в экспресс до Саутгемтона, он садится на поезд до Дувра. В результате может оказаться, что он будет обезглавлен русскими властями вместо того, чтобы быть побитым дубинкой нью-йоркского полицейского. Итак, он может никогда и не натолкнуться на мозговое событие, представленное линией bb’ — событие, увиденное во сне, — но вместо этого пережить совершенно иное событие в момент, когда поле 2 будет находиться на линии G’H’’.

Впрочем, в жизни обычного цивилизованного человека вмешательство редко оказывает серьёзное воздействие на его будущее. Мы слишком увязли в повседневной рутине. Обыватель в понедельник может купить билет на субботний дневной спектакль и в последующие несколько дней совершать множество мелких актов вмешательства; однако они не обязательно помешают ему занять в субботу своё место в зрительном зале или увидеть на сцене эпизод, приснившийся ему в ночь с понедельника на вторник.

Таким образом, вмешательство в точке О может изменять одни события, находящиеся между О и Н’, и оставлять без изменения другие. Изобразив изменения в виде разрывов (прямо над ОН’) вертикальных линий, мы получим следующую картину:

Рисунок 13.

Следует отметить, что разрывы вертикальных линий надо рассматривать не как неизменные характеристики субстрата, существовавшие (в Абсолютном Времени) до того, как наблюдатель 1 достиг точки О, но как изменения, происходящие в субстрате именно в момент, когда (в Абсолютном Времени) наблюдатель достигает данной точки. Это означает, что на рисунке разрывы представлены как происшедшие благодаря вмешательству и явившиеся следствием интерпретации, которую конечный мыслитель дал событию, воспринятому им в сновидении в точке b’. (В предыдущей главе мы убедились, что такого рода интерпретация не может быть представлена как какой-либо контекст или след в субстрате.) Рассматривать же разрывы как предсуществовавшие (в Абсолютном Времени) устойчивые образования в карте времени, по которой совершается движение, означало бы, что конечный мыслитель натолкнулся бы на новое (то есть изменённое) событие независимо от того, видел ли он во сне прежнее (то есть ещё не претерпевшее изменений) событие или нет, иначе говоря, разрывы не явились бы результатом сновидения.

Из предыдущей главы мы узнали, что все перемещения внимания требуют либо пассивного согласия, либо активного вмешательства со стороны «наблюдателя в бесконечности». В случае, если такое перемещение предполагает отвлечение внимания от той линии в субстрате, которая изображает максимальный поток мозговой энергии, мы имеем дело с активным вмешательством, сопровождаемым изменениями в субстрате, аналогичными изменениям, показанным на рисунке 13. Однако, учитывая тот уровень интеллекта, который демонстрирует осуществляющий вмешательство индивидуум, когда его мозг спит и не используется им как вспомогательное средство при размышлении, вряд ли можно утверждать, что его вмешательство в происходящие в мозгу мыслительные процессы предполагает нечто гораздо большее, чем настойчивое требование, чтобы этот механизм (то есть мозг) работал в соответствии с каким-то своим предназначением. Действительно, вмешивающееся существо подобно не музыканту-профессионалу, сочиняющему произведения с помощью пианино, а увлечённому исполняемой на пианоле музыкой дилетанту, чьё вмешательство в сложную игру этого инструмента сводится к замене перфорированных лент.

Тот факт, что изменение в субстрате происходит мгновенно (в Абсолютном Времени) по всей линии ОН’, достаточно очевиден, если рассмотреть результаты вмешательства с точки зрения более привычной для нас трёхмерной философии. Если вы предпринимаете определённый шаг для предотвращения какого-либо вероятного события, степень вероятности этого события (каким бы отдалённым оно ни было) меняется в тот самый момент, когда вы предпринимаете задуманный шаг. Против этого утверждения никто возражать не станет. На языке четырёхмерной философии оно означает следующее: вероятность того, что наблюдатель 1 в момент (в Абсолютном Времени) достижения им точки с натолкнётся на событие bb», меняется в «тот самый момент», когда он осуществляет вмешательство. «Тот самый момент» есть момент времени, которое отмеряет движение наблюдателя 1 вдоль линии О’О’’, то есть Времени 3 — Абсолютного Времени применительно к данному графику. Следовательно, разрывы происходят тогда, когда (в Абсолютном Времени) наблюдатель 1 достигает точки О, иначе говоря, когда (в Абсолютном Времени) поле 2 достигает линии G’H’. Измененное течение событий между О и Н’ будет на протяжении всей этой линии такой же механической последовательностью, как и прежде.

Очевидно, что изменение субстрата вдоль линии ОН’ должно отразиться и на её протяжённости в виде плоскости (перпендикулярной листу бумаги), которая представляет собой длительность этой линии во Времени 3. Вместе с изменением данной линии должна измениться также и «будущая» часть плоскости, равно как и все «будущие» части, находящиеся впереди точки О во всех времённых измерениях. Вот почему на наших серийных картах времени впереди точки О невозможно проследить путь, который был бы абсолютно определён на всех своих участках.

Вероятно, нет особой необходимости подчёркивать, что в нашем исследовании под конечным «наблюдателем» и конечным «мыслителем» подразумеваются наблюдатель и мыслитель, которые по завершении каждой ступени анализа остаются нерассмотренными нами, иначе говоря, индивидуум, движущийся в последнем из изображённых графически временных измерений. Они — одно и то же существо.

* * *

Автору данной книги неведомо, что думает читатель по поводу вышеизложенного. Однако теперь и он был бы рад сделать перерыв минут на десять, чтобы систематизировать огромный массив информации, полученной в ходе исследования. Результаты анализа, по его мнению, можно сформулировать следующим образом. Сериализм есть усовершенствованное выражение отношений между наблюдателем и наблюдаемым.

Анализ необходимо начать с рассмотрения обоих компонентов (наблюдателя и наблюдаемого) в качестве объектов по отношению к вам как мыслящему субъекту, одним словом, изобразить их на рисунке. Это означает, что вы должны принять за наблюдателя не себя, а некоего воображаемого индивидуума, который, как предполагается, подобен вам. Для краткости и благозвучия назовём его Джонсом.

Вы начинаете изучать Джонса как сознательного индивидуума. На данном этапе вам удаётся лишь выяснить, что он, по-видимому, может быть сознателен только в том случае, если он серийно сознателен.

Далее вы изучаете его как индивидуума, который последовательно, одно за другим, переживает все состояния того, что он наблюдает. Такой анализ требует добавить новое измерение в ваш рисунок. Теперь график имеет на одно измерение больше, чем Джонс, а Джонс предстает перед вами как сознательный психический индивидуум, движущийся во временном измерении. Но анализ пока не даёт никаких указаний на то, что Джонс есть нечто большее, чем просто автомат.

На данном этапе, однако, вы замечаете, что логика вынуждает вас расширить рисунок ещё на одно измерение. В результате Джонс 1 оказывается лишь объектом наблюдения для другого имеющего на одно измерение больше наблюдателя, который, впрочем, является не вами, а опять-таки Джонсом — Джонсом 2, — тогда как Джонс 1 однозначно выступает перед вами бренным автоматом, каковым его всегда и считали материалисты. Джонс 2, напротив, кажется нетленным.

Дальнейший анализ выявляет целую серию Джонсов, каждый из которых наблюдает Джонса, стоящего на порядок ниже. Все они, за исключением первого, нетленны; и все они, за исключением последнего, автоматы. Но знаний об этом последнем Джонсе у вас ещё недостаточно, чтобы высказывать какие-либо суждения.

Здесь вы делаете небольшой перерыв, желая окинуть критическим взором свою работу и, в частности, проверить, не погрешили ли вы против правил в ходе анализа. Но никакого просчёта вы не находите. Вы ни разу не оплошали, пытаясь анализировать самих себя. Вы нигде не подменяли собой рассматриваемого вами объективного наблюдателя. На протяжении всего анализа вы имели дело только с Джонсом, а значит, вели честную игру.

Далее вы замечаете, что серийный Джонс серийно сознателен именно в том смысле, в каком требуется, согласно вашим первоначальным выводам касательно сознания. Джонс между тем подобен вам. Следовательно, вы на своём собственном опыте можете проверить истинность своих открытий относительно Джонса, сделанных чисто логическим путём.

Серийный Джонс должен быть способен наблюдать своё действительное движение во временном измерении. А поскольку это в равной степени применимо и к вам самим, вы получаете ответ на вопрос: каким образом все взрослые (образованные и необразованные) и дети единодушно признают течение некоего фундаментального, но не поддающегося объяснению «времени».

Вы замечаете, что когда мозг Джонса полностью бездействует, Джонс 2 должен быть способен наблюдать образы тех событий, которые его мозг, находясь в состоянии активности, последовательно поставляет ему. Это явление, по вашему мнению, чрезвычайно интересно. Между тем обращаясь к своему опыту, вы обнаруживаете, что когда ваш мозг явно спит, вы «видите сны» и действительно переживаете образы реальных событий.

Вы делаете ещё более удивительное открытие: среди образов, воспринимаемых Джонсом в «сновидениях», должны быть образы, относящиеся к будущим реальным событиям. Вы проводите на себе эксперимент и убеждаетесь в истинности своего открытия.

В ходе анализа вы выяснили, что фокусировка внимания есть функция конечного (то есть последнего из рассмотренных в серии) Джонса; что сфокусированное таким образом внимание есть психический элемент, совершенно отличный от той характеристики в субстрате Джонса, на которой сфокусировалось внимание; и что в природе нет закона, принуждающего внимание фокусироваться на каком-либо конкретном участке субстрата. Отсюда следует, что когда внимание сфокусировано в каком-либо месте субстрата, его фокусировка должна быть вызвана действием конечного Джонса. А если это на самом деле так, то конечный Джонс должен быть способен перемещать внимание из поля 1 в поле 2 даже тогда, когда бодрствующий мозг поставляет события Джонсу 1. Проведя «эксперимент наяву», вы убеждаетесь в правильности своих выводов.

Но раз конечный Джонс может направлять внимание, значит, он может и вмешиваться в механическую последовательность событий, чтобы изменить их. Вы проверяете истинность данного положения на собственном опыте, совершая наяву механическое действие — записываете один из своих снов о грядущем событии.

На основе изучения умственных операций, требуемых для совершения этого акта вмешательства, вы заключаете, что ваш «наблюдатель в бесконечности» должен быть способен припоминать и мыслить без помощи мозга. В этом случае припоминание и мышление должны быть явными, когда мозг спит и наблюдатель 2 обозревает упорядоченные фиксированные состояния мозга, расположенные где-то в другом месте во Времени 1, иначе говоря, видит сны. Эксперимент убеждает вас в том, что, видя сны, вы действительно думаете о них и припоминаете ранее произошедшие в них события.

Изучение наличествующего в ваших сновидениях мышления и припоминания показывает, что, хотя ваш мозг спит, вы — как конечный (в своей серии) наблюдатель — пытаетесь продолжать наблюдение и припоминание все тем же трёхмерным способом, каким вы пользуетесь тогда, когда ваш мозг бодрствует и вы наблюдаете последовательность его состояний, представленных в поле 1. Вы осознаете (поскольку в сновидениях ваше внимание четырёхмерно), что именно эти попытки неизбежно влекут за собой загадочную и сбивающую с толку временную неустойчивость наблюдаемых и припоминаемых образов — неустойчивость, которая должна делать возникающие в сновидениях образы гораздо менее определёнными по сравнению с «образами», создаваемыми вашим воображением тогда, когда вы бодрствуете. Эксперимент подтверждает правильность ваших выводов.

На основании вышеизложенного вы вынуждены заключить, что ум конечного наблюдателя формирует себя в процессе наблюдения за последовательно представляемыми состояниями мозга, а значит, учится мыслить трёхмерным способом. Отсюда следует, что на нынешнем этапе вашей жизни ваше мышление в сновидениях должно уступать по качеству вашему мышлению наяву (когда вы как конечный наблюдатель, наделённый способностью вмешиваться в ход событий, прибегаете к помощи мозга). Это заключение подтверждается исследованием степени ясности вашего мышления в сновидениях.

Результаты анализа убеждают вас в том, что в сновидениях — Джонса или ваших собственных — телесные ощущения должны быть гораздо менее интенсивными, чем наяву. Эксперимент доказывает истинность данного положения.

Вы находите причину того, почему конечный Джонс должен удерживать своё внимание сфокусированным на Джонсе 1 до тех пор, пока мозг поставляет Джонсу 1 хоть что-то доступное наблюдению. Именно это, как обнаруживается, делаете и вы сами.

И тут вы выдвигаете предположение — первое и единственное — касательно предмета не столь уж и существенного. Когда в том месте Времени 1, где находится Джонс 1, нет ничего доступного наблюдению, Джонс 1 перестаёт обеспечивать Джонса 2 движущимся ориентиром; в этих условиях, по вашему мнению, перемещения внимания Джонса 2 в поле 2, вероятно, должны быть крайне беспорядочными. Это предположение, как выясняется, полностью согласуется с вашим собственным приобретённым в сновидениях опытом.

Наконец, сформулированная вами концепция наблюдателя даёт вам телеологическое обоснование случайностей рождения, трёхмерной жизни, боли, сна и смерти.

* * *

Конечный мыслитель или интерпретатор — член серии, чьё мышление превосходит простое наблюдение за содержимым его поля, — есть наблюдатель, который, подобно конечному времени, остаётся необозначенным на любом графике из нашей серии. В её первом члене, изображённом на рисунке 7 (а) и 7 (б), он предстает как наблюдатель 1; во втором члене — как наблюдатель 2, чьё поле показано на рисунке 9. И так далее до бесконечности. Крайне важно, что мы рассмотрели серию вплоть до её третьего члена, ибо в противном случае нам не удалось бы полностью выявить серийное отношение. Но нет никакого практического смысла в рассмотрении более отдалённых членов. Третий член серии не содержит никаких новых отношений между наблюдателем и наблюдаемым.

Продолжать анализ означало бы всё дальше отодвигать конечного наблюдателя и мыслителя вместе со всеми его специфическими функциями и вводить дополнительные реагенты, реагирующие на содержимое субстрата и бессознательные всюду, за исключением того места, где их использует конечный наблюдатель для усиления остроты зрения.

Следовательно, вполне достаточно изобразить мир как мир, содержащий наблюдателя 2, иначе говоря, как поле 2, показанное на рисунке 9. Такое изображение даст вам серийное отношение во всей его полноте.

Глава XXV

(Читателю рекомендуется пропустить эту главу, если его не интересует физика. — Прим. авт.)

Незадолго до релятивистского бума физика пережила два великих потрясения — настолько сильных, что ещё не определён полностью причинённый ими ущерб. Первое потрясение связано с тем, что служившее верой и правдой на протяжении столетий понятие о материи как фундаментальнейшей из всех вещей было отброшено и подлинным основанием объективной вселенной провозглашен «электрон». Второе потрясение, вызванное открытием удивительной частицы под названием «квант», произвело ещё более глубокие изменения.

Квант, по-видимому, каким-то загадочным образом соответствует реальному атому некоей физической величины, которая долго время (даже тогда, когда она мыслилась не конкретнее, чем физико-математический термин) признавалась самой фундаментальной вещью в своём роде. Эта физическая величина называется «действие», и её не следует путать с действием в обычном смысле этого слова. Эта величина каким-то странным образом представляет собой кинетическую энергию, помноженную на время, или импульс, помноженный на пространство.

Впрочем, рядовому читателю не нужно беспокоиться по поводу смысла этих крайне любопытных терминов. При современном уровне развития физики всякий, кто пытается создать ментальный образ того, что обозначается словом «действие», рискует нарваться на неприятности; и неспециалисту, натолкнувшемуся на этот термин, лучше всего условиться с самим собой, что он означает просто некую известную, но ещё не идентифицированную целостность.

«Действие, — говорит профессор Эддингтон, — обычно рассматривается как самая фундаментальная вещь в объективном мире физики, хотя ум не в силах воспринять её из-за её изменчивости; согласно смутным догадкам атомность действия есть всеобщий закон и появление электронов каким-то образом зависит от этого. Но дать точную формулировку теории квантов действия физикам пока ещё не удалось».

Однако, если рассматривать атомы «действия» с позиций сериализма, очевидно, что их следует мыслить в виде крошечных целостностей, усеивающих, словно точки, Время 1 и длящихся во Времени 2, то есть в виде реальных целостностей в поле 2, причём столь же реальных, как электроны в поле 1.

В физике до открытия кванта одним из величайших основополагающих обобщений считался принцип наименьшего действия. Он описывает пути, по которым будут двигаться обладающие «массой» тела, когда они переходят из одной конфигурации в другую за некоторый промежуток времени. Согласно этому принципу, путь движения будет таков, что «действие» (энергия, помноженная на количество времени) будет наименьшим в данных условиях. Следовательно, указанный принцип вполне применим для предсказаний.

Однако, есть и другая точная наука, которая может претендовать на звание предсказательной. Речь идёт о чисто математической науке. Здесь, в отличие от физики, человек, занимающийся вычислениями, не располагает средствами выяснить, какие законы механических причины и следствия — если таковые вообще имеются — лежат в основе изучаемого им объекта. Поэтому он игнорирует их и делает выводы, исходя из оценки «вероятности». Физика может предсказать, каким будет в ближайшем будущем путь движения планеты, с помощью принципа наименьшего действия; столь же точное предсказание может сделать и математическая наука о «вероятности» с помощью принципа наибольшей вероятности. Эту же науку непреднамеренно использует и обыватель, когда говорит о каком-нибудь грядущем событии: «Шансы настолько велики, что оно непременно произойдёт». Математическая наука рассматривает все будущие события как «вероятности» и сообщает вам о степени их вероятности. И когда степень вероятности свершения события так велика, что не вызывает сомнений, эта наука становится столь же пророческой, как и физика.

По мнению представителя математической науки, существует одно и только одно будущее состояние вселенной, а именно то, про которое мы, учитывая все наличные условия, можем сказать, что оно имеет «наибольшую вероятность». По мнению физика, также существует одно и только одно будущее состояние вселенной — то, про которое мы, приняв во внимание все наличные условия, можем сказать, что оно предполагает «наименьшее действие».

Поскольку обе науки говорят об одном и том же будущем состоянии вселенной, рассмотрим оба принципа, приводящих нас к одному и тому же выводу, казалось бы, совершенно различными путями. И у нас есть веские основания подозревать, что эти принципы суть лишь различные способы рассмотрения какого-то одного фундаментального принципа строения вселенной.

Делая изыскания в области математической физики, Эддингтон заметил, что и «вероятности» и «действию» присуще некое очень специфическое свойство. Отсюда следовало не только то, что «вероятность» и «действие» взаимосвязаны, но и то, что отношение между ними должно явно иметь математическую природу. Вскоре догадка подтвердилась. Математическое отношение было найдено без помощи этих принципов. Но когда Эддингтон применил его для математического выражения обоих принципов, он обнаружил, что на самом деле оно превращает принцип наибольшей вероятности в принцип наименьшего действия, и наоборот. Таким образом, принципы оказались просто различными способами выражения одного и того же фундаментального факта.

Подводя итог, Эддингтон отождествляет «действие» с тем, что называется «функцией» «вероятности». «Действие, — полагает он (читая приводимую цитату, читатель не должен тревожиться по поводу своих познаний в области математики), — есть минус логарифм статистической вероятности состояния существующего мира». («Существующего» означает «существующего в данном конкретном месте времени безотносительно к тому, находится ли это место в настоящем, прошлом или будущем».)

Читатель может ничего не смыслить в логарифмах, но он всё же способен понять, что вероятное «состояние мира», которое предсказывается в приведённой выше цитате, не есть вероятное состояние «действия». В противном случае в предложении утверждалось бы, что «действие» есть минус логарифм статистической вероятности своего собственного состояния! Тогда какого рода мир подразумевает Эддингтон под «существующим миром», если это не мир «действия?» Ответ может быть только один (поскольку эддингтоновское отождествление предполагает, что «действие» рассматривается как самая фундаментальная целостность): это мир, который состоит из целостностей, менее фундаментальных по сравнению с «действием».

Внеся ясность в этот вопрос, мы вправе перейти к рассмотрению того, что означает упомянутое выше отождествление, будучи выраженным не на языке математики.

Прежде всего, мы не должны забывать, что Эддингтон пишет как сторонник теории временного измерения, и для него единицы действия суть целостности, существующие в позитивной, настоящей (present) вселенной. Между тем термин «вероятности» употребляется в науке, для которой время есть просто абстракция. Следовательно, «вероятные» будущие конфигурации, изучаемые этой наукой, суть конфигурации неких целостностей, принадлежащих к миру с меньшим — по сравнению с миром Эддингтона — числом измерений.

Таким образом, отождествление примиряет две науки, одна из которых имеет дело с вероятными конфигурациями трёхмерных целостностей, а другая — с существующими конфигурациями целостностей с большим числом измерений. А это означает следующее: всякий раз, когда мы (мысля в терминах трёхмерной науки) допускаем наличие в «будущей» части воображаемого времени событий, имеющих максимальную степень вероятности, мы должны (мысля в терминах любой науки, признающей временное измерение) допускать наличие в настоящем (present), существующем временном поле единиц действия (реальных конфигураций более фундаментальных целостностей), упорядоченных таким образом, чтобы удовлетворять условию наименьшего действия.

Теперь нам ясно, что заявление о «вероятных конфигурациях» касается того, что мыслилось бы в виде «вещей» физиком, который считает наше поле 1 своим настоящим (present), существующим миром. А заявление о соответствующем «действии» касается того, что рассматривалось бы в виде вещей физиком, который считает некое поле более высокого порядка в нашей серии настоящим (present), существующим миром.

Субстрат, исследованный нами в предыдущих главах, очень прост по своему типу: он разрастается лишь за счёт непосредственного добавления новых временных измерений. Между тем все сложные компоненты сериализма, изображённые на наших графиках, — системы наблюдателей, полей, реагентов — имеют чисто психическую природу. Если отбросить гипотезу об атомности действия, наш субстрат предстанет как некий многомерный континуум. Его можно описать следующим образом. Атомы вещества или, скажем, электроны, разделённые между собой в пространстве, тянутся во Времени 1 в виде непрерывных мировых линий, которые, в свою очередь, тянутся во Времени 2 в виде мировых плоскостей. На этот континуум мы должны наложить (что мы и сделали) систему движущихся полей, имеющую психическую природу.

В результате мы получаем все главные составляющие сериализма, суть которого мы пытаемся изложить в данной книге. Но если мы допустим существование атомов действия более фундаментальных, чем электроны, то мы уже не сможем рассматривать содержимое поля 2 как просто протянутое во времени содержимое поля 1, поскольку конфигурация атомов действия предполагает временную атомность, что не только разрывает предполагаемые мировые линии, но и превращает их в потоки атомов, более фундаментальных и имеющих больше измерений, чем атомы поля 1. Впрочем, такого рода модификация не аннулирует результаты, полученные нами в предыдущих главах в ходе анализа психического аспекта рисунка.

* * *

Релятивист, разумеется, вправе рассматривать изображённое на рисунке 9 поле 2 как подверженное деформации, что сделало бы поле 3 подверженным деформации в этих четырёх измерениях, но не поколебало бы обоснованности аргументации сериалиста. Он не тревожился бы по поводу того, что поле 3 может быть подвержено деформации во всех пяти измерениях. Но, на мой взгляд, наиболее простой способ соединить сериализм с релятивистской точкой зрения — рассматривать поле 2 как признаваемый релятивистами реальный мир «точечных событий» — мир, который является одним и тем же для всех наблюдателей, и, следовательно, мир, где все психические наблюдатели движутся в общем временном измерении и имеют общее поле 1. В этом случае поле 3 простиралось бы вверх во Времени 2, покоясь на этом четырёхмерном основании.

Глава XXVI

Есть некоторое опасение, что способность наблюдателя вмешиваться в ход событий недостаточна для того, чтобы он стал полновластным господином своей судьбы. Ведь существуют и другие наблюдатели, использующие аналогичную способность. Например, не исключено, что пока наш приятель лежит в постели и видит во сне своё счастливое будущее, какой-нибудь недруг, одержимый манией вмешательства, спалит его дом и тем самым превратит вероятность счастливого будущего в несбывшиеся грезы. (В виде неких целостностей они, разумеется, навсегда останутся в «прошлой» части Времени 2, но поле 1 никогда не натолкнётся на них.) И если своим концом во Времени 1 наш наблюдатель может быть обязан вмешательству других наблюдателей, то своим началом он, несомненно, не обязан ничему иному. Прежде чем родиться, он мог быть лишь вероятностью в будущем человечества. Это рассуждение подводит нас к вопросу о том, как связаны между собой поля различных наблюдателей.

Раз наблюдатели могут осуществлять вмешательство, значит, их соответствующие поля 1 в своём движении во Времени 1 должны располагаться очень близко друг от друга. Если бы поле наблюдателя А двигалось позади поля наблюдателя В и А должен был бы вмешаться в жизнь В в той точке субстрата В, которая находилась бы вровень с А, то тогда В обнаружил бы, что события в его поле 1 чудесным образом изменились. Он, например, мог бы умереть загадочной смертью, не подозревая о том, что чуть раньше его умертвил наблюдатель А. Но такого рода вещи с нами не происходят.

Эти поля 1 суть лишь точки пересечения неподвижных диагональных реагентов и полей 2. И поскольку поля 1 движутся приблизительно вровень друг с другом, неподвижные диагонали должны находиться приблизительно в одной плоскости. Кроме того, поля 2, перемещаясь во Времени 2, также должны соблюдать «равнение».

В настоящее время теория относительности вообще не рассматривает движения полей 1. Она имеет дело только с картами субстратов, по которым эти поля движутся 15. Между тем если бы мы приложили сериализм к теории относительности, мы, вероятно, обнаружили бы, что фиксированные диагонали в двух временных измерениях нельзя рассматривать как находящиеся строго в одной и той же плоскости. Однако пределы отклонения одного поля или диагонали от другого поля или диагонали были бы существенно ограничены законом, который гласит: если бы вмешательство какого-либо наблюдателя в его поле 1 заключалось в посылке светового луча другому наблюдателю, этот луч должен был бы достичь поля 1 второго наблюдателя.

Возьмём для примера мать и дитя. Очевидно, что в момент рождения ребёнка поля 1 обоих существ должны совпадать. Следовательно, в этой точке их поля 2 контактируют и находятся в одном и том же моменте Времени 2, а их соответствующие диагональные реагенты также контактируют и направлены вдоль одной и той же диагональной плоскости.

Теперь предположим, что нам необходимо изобразить графически на плоскости «родовое древо» всего человечества. Приняв одно измерение листа бумаги за пространство, а другое — за время, мы получили бы сеть, в которой многочисленные точки пересечения означали бы браки, а многочисленные ответвления — рождения. Вы обнаружили бы, что по этой сети можно проследить неразрывную связь между двумя любыми произвольно выбранными вами точками; подобным образом связаны между собой все человеческие семьи.

Если условиться, что мы вычертили только cerebra рассматриваемых индивидуумов, то наш график представлял бы собой первую временную протяжённость — первую ступень нашего анализа времени, причём мы имели бы дело уже не с одним наблюдателем, а сразу со всеми человеческими наблюдателями. А на второй ступени график изображал бы их поля 2, соединённые между собой.

По линиям этой сети универсального поля 2 двигались бы индивидуальные поля 1. Они определялись бы исключительно точками, в которых линии в сети движущегося поля 2 пересекаются с соответствующими линиями в сходной, но неподвижной сети, протянувшейся диагонально во Времени 1 и Времени 2 и состоящей из соединённых между собой диагональных реагентов рассматриваемых индивидуумов.

Здесь мы можем несколько отклониться от нашей темы и обратиться к довольно интересному вопросу: является ли эта сеть поля 2 с широкими пространственными промежутками между её линиями максимальным приближением к универсальному полю 2; или именно поле 2 заполняет все пространство, включая и эти промежутки? Вернёмся к рассмотрению сети универсального «родового древа», мозгового субстрата, часть которого, как предполагается, изображена в перспективе на рисунке 14 с помощью соединённых между собой линий АВ, ВС и ВD.

Рисунок 14.

Эти три линии протянуты вверх во Времени 2 в виде плоскостей АА’В’В, ВВ’С’С и BB’D’D. Плоскости пересечены соответствующими реагентами АЕ, ЕС’ и ED’, a также соответствующими полями 2 (для простоты показанными сверху фигуры) А’В’, В’С’ и B’D’, образующими часть сети поля 2 A’B’C’D’. Очевидно, что линии сети поля 2 должны корректироваться в соответствии с формой субстрата. Например, если сеть поля 2 находится в основании фигуры и вмешательство изменяет направление линий субстрата таким образом, что В’С’ и B’D’ расходятся под углом меньшим, чем угол между ВС и BD, то соответствующие линии поля 2 должны скорректироваться и сблизиться. В противном случае в С’ и D’ не оказалось бы полей 1, когда сеть поля 2 достигла бы верха фигуры. Но такую корректировку линий поля 2 в соответствии с изменяющейся формой фигуры субстрата можно объяснить только при условии, что эти линии рассматриваются как линии пересечения субстрата с универсальным заполняющим пространство полем 2, представленным в виде efgh.

Аналогично должен существовать универсальный, заполняющий пространство диагональный реагент (во избежание усложнённости не показанный на графике), пересечения которого с поддающимся изменению субстратом образуют поддающиеся изменению индивидуальные реагенты АЕ, ЕС’ и ED’. A местом пересечения универсального поля 2 и универсального реагента должно быть универсальное поле 1. 16.

Теперь нам предстоит выяснить, почему каждая из этих подтверждённых отклонениями линий, где подверженный отклонениям субстрат пересечен универсальным полем 2, должна при всех отклонениях корректироваться конкретным сознательным наблюдателем 2, чьё внимание в поле 1 не может выйти за пределы этой смещающейся линии. Не следует забывать, что этот индивидуальный наблюдатель не есть субстратное содержимое его поля. Согласно проведённому анализу, он есть независимое существо, которое сознательно наблюдает и примитивно интерпретирует и мыслит содержимое субстрата. Тогда почему же он прикован к этому содержимому во всех его пространственных изгибах и всех порождённых вмешательством изменениях его пространственного положения?

«Очевидно, потому, — можно было бы ответить, — что движущееся «поле представления» — это просто название той части доступного для наблюдения субстрата, которая совпадает или, так сказать, охватывается положением движущегося наблюдателя. Следовательно, всеобщее заполняющее пространство поле 2 есть область, охватываемая всеобщим наблюдателем, наблюдавшим все существующее, а индивидуальные сознательные наблюдатели суть просто те участки всеобщего наблюдателя, где его пересекают конкретные изменяющиеся участки субстрата, являющиеся сложными cere-bra живых организмов».

Надо признать, что вышеизложенное неоспоримо. Также следует отметить, что поскольку реагенты сознательны только там, где их пересекает этот универсальный наблюдатель, и поскольку линии пересечения между мозговыми субстратами и универсальным наблюдателем могут изменяться в пределах области, занимаемой этим наблюдателем, он должен быть способен наделять сознанием любой участок в указанной области.

Однако всё сказанное не даёт полного ответа на наш вопрос. Нам сообщено о том, что индивидуальные наблюдатели суть просто части всеобщего наблюдателя, но не разъяснено, почему они индивидуальны. Очевидно, что части всеобщего наблюдателя, оказавшиеся пересечёнными изменяющимися линиями во всеобщей сети мозгового субстрата, наделяются индивидуальностью… исключительно этими изменяющимися мозговыми линиями. Мы видели, что конечный наблюдатель в серии каждого индивидуального наблюдателя учится мыслить, беря за образец механическое мышление, свойственное мозгу. Поэтому всеобщий наблюдатель должен быть — в пределах своей заполняющей пространство области — неизвестным элементом, покоящимся на дне сознания и ума; и он дифференцируется в определённых далеко отстоящих друг от друга местах в виде сети индивидуальных мыслителей. Через минуту мы поймём, что это означает.

Но сначала следует указать, что уже упоминавшееся нами универсальное поле 1, конечно же, будет полем 1 универсального, заполняющего пространство наблюдателя; ибо он должен быть серийным, как и индивидуальные наблюдатели. Он, как и они — ибо они суть его части, — должен сводиться в серии к одному высшему всеобщему «наблюдателю в бесконечности».

Следует отметить, что индивидуальный сознательный наблюдатель обретает существование тогда, когда универсальное поле 1 этого высшего наблюдателя достигает той точки в сети мозгового субстрата («точечного события»), где линия тела индивидуума (подтверждённая изменениям линия вероятностей) становится отличи мой от родительского ствола.

Поскольку поле 2 высшего всеобщего наблюдателя охватывает протяжённость во Времени 1 всего генеалогически связанного мозгового субстрата, его внимание должно быть способно перемещаться по всей длине этой сети во Времени 1.

Далее, поскольку он одаривает сознанием и, следовательно, сознательным наблюдением все те свои части, которые образуют индивидуальных «наблюдателей в бесконечности», и поскольку эти индивидуумы обладают, как мы убедились, способностью вмешиваться, являющейся функцией сосредоточенного сознательного наблюдения (внимания), мы должны рассматривать высшего наблюдателя как конечного дарителя способности к вмешательству.

Подводя итог, можно сказать, что этот высший всеобщий наблюдатель есть источник всякого сознания, намерения и вмешательства, скрывающихся за чисто механическим мышлением; что он — в местах его пересечения с мозговыми субстратами — воплощён во всех земных (mundane) сознательных формах жизни, во всех времённых измерениях; и что он — благодаря единству сформированной в нём таким образом сети и благодаря способности его внимания странствовать по всей её протяжённости — должен содержать в себе особую персонификацию всей генеалогически связанной сознательной жизни. Мы могли бы ещё добавить, что эта персонификация должна быть способна мыслить более масштабно по сравнению с нами за счёт необъятной временной и пространственной протяжённости её поля 2 и за счёт необъятного опыта, имеющегося у неё как у «конечного мыслителя» в этом поле.

Мы, однако, отклонились от нашей главной задачи и вторглись в область, предназначенную, кажется, для теолога. Предоставим же ему её изучение (он обнаружит великое множество dicta, вполне согласующихся с вышеизложенным), а сами вернёмся к нашей теме.

* * *

Ученики Ницше подметят, что в свете сериализма теории циклического возвращения (будь то принятые или непринятые) приобретают совсем иной облик. Если допустить в качестве аргумента в споре, что происходит возвращение к какой-либо прошлой конфигурации материальной вселенной, то это уже не означает, что такое возвращение есть возобновление цикла, аналогичного нашему нынешнему циклу. Ведь вмешательство может помочь избежать неудовлетворяющих нас конфигураций. Одним из следствий такого вмешательства в чисто автоматическую последовательность событий было бы, разумеется, громадное увеличение длины цикла. Но самым важным результатом было бы укорачивание этого длиннейшего цикла настолько, насколько вмешивающиеся наблюдатели — всеобщий и частный — сочтут приемлемым.

Не следует также забывать, что сходные телесные конфигурации, отделённые друг от друга во Времени 1, принадлежали бы различным наблюдателям 2 — различным душам (это, наверное, обрадовало бы Марион Кроуфорд). Аесли бы во Вселенной 2 имелись бы повторения четырёхмерных конфигураций одного из упомянутых наблюдателей 2, то эти повторения — по аналогии — принадлежали бы различным наблюдателям 3 (частям первоначально рассмотренного нами индивидуального наблюдателя 3; точно так же разделённые во Времени 1 наблюдатели 2 суть части всеобщего наблюдателя сети поля 2). И так далее до бесконечности.

* * *

Эта книга является лишь общим введением в сериализм как теорию вселенной. Любая точка подобного рода должна иметь психологический, физический, теологический и телеологический аспекты. На каждый из них мы бросили беглый взгляд, достаточный, впрочем, для того, чтобы понять, насколько обширно и многообещающе поле для исследований, открытое благодаря новому аналитическому методу. Но надлежащее изучение этих сфер входит, как мы полагали, в компетенцию соответствующих специалистов.

Обыватель, однако, ожидает от нас чего-то вроде итогового заключения касательно того, какое значение имеет сериализм конкретно для него. Делать такие заключения не всегда целесообразно по причинам, вполне очевидным для людей рассудительных. Но в данном случае все моменты, непосредственно касающиеся обывателя, непременно должны были быть затронуты в книге, поскольку упустить хотя бы один из них означало бы прервать аргументацию в критической точке и оставить теорию подвешенной в воздухе. Поэтому мы не причиним никакого вреда, если подытожим то, о чём уже говорилось на предыдущих страницах в отдельных абзацах.

Итак, формулируя идеи в самом общем виде, я должен сказать:

  1. Сериализм выявляет существование души разумной — индивидуальной души, имеющей конкретное начало в Абсолютном Времени; души, чьё бессмертие, пребывая в других временных измерениях, ничуть не противоречит явному концу индивилуализма в признаваемом физиологами временным измерении души, чьё существование не отменяет сделанное физиологами открытие того, что активность мозга служит формальным основанием всякого рола земного опыта и всякого рола ассоциативного мышления.
  2. Он показывает, что природа этой души и её умственного развития лает нам удовлетворительный ответ на вопрос о причине эволюции, рождения, боли, сна и смерти.
  3. Он выявляет существование высшего всеобщего наблюдателя — источника всякого сознания, намерения и вмешательства, скрывающихся за чисто механическим мышлением, — который содержит в себе не столь обобщённого наблюдателя — персонификацию всей генеалогически связанной жизни — и который может мыслить по-человечески и имеет способность к предвидению, превосходящему наши индивидуальные способности. В этом высшем наблюдателе мы, индивидуальные наблюдатели, и древо, ветвями которого мы являемся, живём и обретаем наше существование. И нам не уготовано никакого грядущего «поглощения»; мы уже поглощены, и нынешняя тенденция есть тенденция к дифференциации.
  4. Он указывает на существование общего для всех поля 1, заполняющего все пространство (что вполне совместимо с теорией относительности). Во всяком случае это лает нам самое главное для осуществления чего-то вроде реальной телепатической связи друг с другом. Более того, взаимосвязь линий в древоподобной сети поля 2, кажется, предоставляет нам и другого рола возможность в этом плане.
Приме­чания: Список примечаний представлен на отдельной странице, в конце издания.
Содержание
Новые произведения
Популярные произведения