Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Элвин Тоффлер. Третья волна. Часть II. Вторая волна. Глава 8. Имперская напористость

Нет цивилизации, которая бы расширяла круг своего действия без конфликтов. Цивилизация Второй волны быстро начала массированное наступление на мир Первой волны, одержала победу и навязала свою волю миллионам, а в конечном счёте — миллиардам людей.

Задолго до Второй волны, начиная с XVI века европейские правители стали создавать большие колониальные империи. Испанские священники и конкистадоры, французские трапперы, английские, голландские, португальские и итальянские авантюристы выдвинулись боевым порядком по планете, порабощали или уничтожали целые народы, захватывали обширные территории и посылали дань на родину, своим монархам.

Однако в сравнении с тем, что последовало далее, всё это было пустяком.

Сокровища, которые первые авантюристы и конкистадоры отправляли домой, представляли собой в действительности частное награбленное добро. Добыча финансировала войны и обеспечивала личное богатство — зимние дворцы, яркое великолепие, неторопливый праздный образ жизни придворных. Но этого было недостаточно для малоразвитого хозяйства страны–захватчицы.

Находясь вне денежной системы и рыночной экономики, крестьяне, которые едва зарабатывали себе на жизнь на иссушенных солнцем землях Испании или туманных вересковых пустошах Англии, производили мало или совсем ничего, чтобы экспортировать за границу. Выращиваемого едва хватало для местного потребления. Они ни в коей мере не зависели от сырья, украденного или купленного в других странах. Для них жизнь так или иначе продолжалась. Плоды заморских завоеваний обогащали правящие классы и города, а вовсе не простой народ, который в основном составляли сельские жители. В этом смысле империализм Первой волны был не столь суров, он ещё не был интегрирован в экономику.

Вторая волна преобразовала это относительно мелкое воровство в крупный бизнес. Она сделала из начинающего империализма большого хищника.

Оперившийся империализм не стремился к вывозу слитков золота и изумрудов, пряностей и шелков. Он принялся отправлять корабль за кораблём с нитратами, хлопком, пальмовым маслом, оловом, каучуком, бокситами и вольфрамом. Этот империализм создавал медные рудники в Конго и устанавливал нефтяные вышки на Аравийском полуострове. Это был империализм, который высасывал из колоний сырье, обрабатывал его и очень часто «отрыгивал» готовые изделия назад, в колонии, с колоссальной выгодой для себя. Словом, это был уже не периферийный империализм, а прочно интегрированный в базовую экономическую структуру промышленной нации, и от него стала зависеть жизнь миллионов простых рабочих.

Но не только рынок труда испытывал его воздействие. Помимо нового сырья, Европа нуждалась также во все возрастающих объёмах продовольствия. Поскольку государства Второй волны сосредоточились на промышленном производстве, перемещая сельскую рабочую силу на фабрики и заводы, им приходилось ввозить из–за границы значительное количество продуктов питания — говядину, баранину, зерно, кофе, чай и сахар из Индии, Китая, Африки, Вест–Индии и Центральной Америки 138.

В свою очередь, поскольку возрастало производство товаров массового потребления, новым индустриальным элитам необходимы были более широкие рынки сбыта и новые сферы приложения капитала. В 1880–1890-х годах европейские государственные деятели, не смущаясь, заявляли о своих целях. «Империя — это торговля», — провозгласил английский политик Джозеф Чемберлен 139. Премьер-министр Франции Жюль Ферри 140 высказался более определённо. В чём нуждалась Франция, заявил он, так это «в рынках сбыта для нашего промышленного производства, экспорта товаров и вывоза капитала» 141. Сотрясаемые циклами всплеска деловой активности и оглушительных банкротств, столкнувшиеся с хронической безработицей, поколения европейских лидеров испытывали страх, что, если колониальная экспансия закончится, безработица приведёт к революционным вооружённым выступлениям в их стране.

Однако не только экономические причины способствовали появлению империализма нового типа. Стратегические соображения, религиозное рвение, идеализм, жажда риска — все сыграло в этом свою роль, в том числе и расизм с его безоговорочным утверждением превосходства белой расы или европейского превосходства. Многие рассматривали империалистические завоевания как возложенный на них свыше долг. Высказывание Киплинга 142 о «ноше белого человека» отразило миссионерское намерение европейцев распространять христианство и «цивилизацию», что, конечно же, подразумевало цивилизацию Второй волны. Ибо колонизаторы считали цивилизации Первой волны, в том числе с развитой материальной и духовной культурой, отсталыми и примитивными. Сельские жители, особенно если они были темнокожими, считались наивными, как дети. Они были «хитры и нечестны». Они были «ленивы», «не ценили жизнь».

Такая позиция позволяла захватчикам Второй волны легче находить оправдание истребления тех, кто стоял у них на пути. В книге «Социальная история пулемета» Джон Эллис показал, как это новое мощное скорострельное оружие, изобретённое в XIX веке, вначале постоянно применяли против «туземных» народов, а не против белых европейцев, потому что считалось недостойным делом убивать равного себе. А вот стрельба по жителям колоний более походила на охоту, чем на войну, поскольку тут применялся иной подход. «Убийство матабельцев, дервишей или тибетцев, — писал Эллис, — считалось скорее своеобразным видом «охоты», содержащим в себе риск, нежели настоящей военной операцией». От Омдурмана вдоль Нила до Хартума эта высшего качества технология была внушительно продемонстрирована в 1898 году, когда английские войска, вооружённые шестью пулеметами «Максим», разгромили армию дервишей, возглавляемую Махди. Очевидец утверждал: «Это был последний день махдизма и самый великий день… Это было не сражение, а истребление». Потери англичан в этом бою составили 28 человек, а у дервишей было почти 11 тысяч убитых, то есть где–то по 392 бунтаря на каждого англичанина. «Это стало примером триумфа британского духа, демонстрацией превосходства белого человека», — считал Эллис 143.

Когда англичане, французы, немцы, голландцы и другие распространились по миру, для всех них открылась суровая реальность. Цивилизация Второй волны не могла существовать изолированно. Она отчаянно нуждалась в скрытых субсидиях в форме поступающих извне дешёвых ресурсов. А главное — ей был необходим единый интегрированный мировой рынок, через который вливаются эти субсидии.

Газовые насосы в огороде

Побуждение создать такой интегрированный мировой рынок основывалось на убеждении, которое лучше всех выразил Давид Рикардо 144: для государств следовало применить тот же принцип разделения труда, как и для промышленных рабочих. В своём известном высказывании он утверждал, что если Англия станет специализироваться на производстве текстиля, а Португалия — на изготовлении вина, это будет выгодно им обеим, поскольку «международное разделение труда, определяющее специализацию производства для каждои страны, приведёт к экономическим выгодам для всех» 145.

Данное утверждение превратилось в догму для последующих поколений, которая продолжает превалировать и сегодня, хотя её проявления часто остаются незамеченными. Так как разделение труда во всякой экономике вызывает насущную необходимость в интеграции, что в свою очередь способствует росту интегрирующей элиты, то и международное разделение труда требует интеграции в мировом масштабе и способствует росту мировой элиты — небольшой группы стран, которые для осуществления своих практических целей распространяют своё влияние на большие регионы остального мира.

Успешное осуществление намерения создать единый интегрированный мировой рынок можно видеть в небывалом приросте мировой торговли, произошедшем во время прохода по Европе Второй волны. Между 1750 и 1914 годами объём международной торговли возрос более чем в 50 раз, от 700 миллионов долларов до почти 40 миллиардов долларов 146 Если Рикардо был прав, преимущества этой международной торговли должны были ощущаться в более или менее равной степени всеми. Однако же чрезмерная уверенность, что специализация будет выгодна всем, основывалась на фантазии о честной конкуренции.

Это предполагало полную эффективность использования рабочей силы и ресурсов, а также следование курсом, предусматривающим отказ от применения политической или военной силы. Надо было заключать сделки на более или менее равноправной основе, устраивающей обе стороны. Одним словом, предусматривалось многое, но очень уж расходилось с реальностью.

В действительности переговоры между коммерсантами Второй волны и людьми Первой волны относительно сахара, меди, какао и других ресурсов часто велись на неравноправной основе. По одну сторону стола восседали оборотистые европейские или американские торговцы, поддерживаемые крупнейшими компаниями, разветвлёнными банковскими сетями, мощными технологиями и сильными национальными правительствами. По другую же сторону можно было встретить местного правителя или племенного вождя, чей народ только что вошёл в денежную систему и чья экономика базировалась на мелкотоварном земледелии или местных ремеслах. По одну сторону находились представители активно теснящей, чуждой, технически передовой цивилизации, убеждённые в своём превосходстве и готовые использовать штыки или пулеметы, чтобы доказать это. По другую — представители малых преднациональных общностей, вооружённых стрелами и копьями.

Часто местных правителей или предпринимателей просто подкупали, всунув им взятку или предложив подумать о собственной выгоде, а в обмен вводили потогонную систему труда, подавляли сопротивление и переделывали в свою пользу местные законы. Завоевав колонию, имперская власть устанавливала льготные цены на сырье для своих бизнесменов и воздвигала плотные барьеры, препятствуя торговцам стран–конкурентов повысить цены.

При таких условиях не было ничего удивительного, что индустриальный мир мог приобретать сырьевые или энергетические ресурсы по ценам ниже рыночных.

Помимо того, нередко цены ещё более занижались в интересах покупателей при помощи махинации, которую можно было назвать «законом первой цены». Множество сырьевых материалов, необходимых для государств Второй волны, фактически не имело никакой цены для народов Первой волны, располагавших такими ресурсами. Африканским крестьянам не нужен был хром. Арабские шейхи не использовали чёрное золото, которое находилось под песками их пустынь.

Поскольку прежде торговля подобным товаром не производилась и его стоимость не была ранее определена, цена, установленная при первой сделке, становилась исходной. И определяющим фактором для стоимости товара были не такие экономические параметры, как цена, прибыль или конкурентоспособность, а соответствующая военная и политическая мощь. Поскольку обычно всякая конкуренция отсутствовала, для местного властителя или вождя племени была приемлемой любая цена: они считали свои местные ресурсы ничего не стоящими, а от воинской части, на вооружении которой были пулеметы, хорошего ждать не приходилось. И эта первоначальная цена, некогда установленная на самом низком уровне, работала на понижение всех последующих цен.

Как только это сырье было доставлено в индустриальные государства и включено в конечный продукт, закон первоначальной цены во всех отношениях продолжал действовать 147. В конечном счёте, когда постепенно были установлены мировые цены для каждого предмета потребления, все индустриальные страны извлекли пользу из того факта, что первоначальная цена была установлена на наиболее выгодном низком уровне. Поэтому вследствие многих разных причин, несмотря на многоречивое восхваление достоинств беспошлинной торговли и свободного предпринимательства, государства Второй волны в значительной степени получали прибыли за счёт того, что эвфемистически было названо «неполной конкуренцией».

Несмотря на официальные заявления и слова Рикардо, выгоды от возросшего объёма торговли ощутили далеко не все. Главным образом происходил их отток из мира Первой волны в мир Второй.

Маргариновая плантация

Чтобы расширить и интегрировать мировой рынок, индустриальные державы действовали жёстко. Так как для торговли не существовало национальных границ, каждый национальный рынок стал частью более крупного регионального или континентального рынков и, в конечном счёте, оказался включённым в единую, объединённую валютную систему, созданную интеграционными элитами, которые развивали цивилизацию Второй волны. Единая денежная сеть была соткана вокруг мира.

Рассматривая остальной мир как источник доходов, проистекающих от газового насоса, сада, рудника, карьера и дешёвой рабочей силы, мир Второй волны вызвал глубокие изменения в общественной жизни неиндустриальных народов. Культуры, которые существовали самостоятельно тысячи лет, производя свои продукты питания, волей–неволей оказались вовлечёнными в систему международной торговли и вынуждены были или торговать, или погибнуть. Внезапно жизненный уклад боливийцев или малайцев оказался сопряжённым с требованиями индустриальных экономик далёких стран, так как на их землях возникли оловянные рудники и плантации каучуконосов, которые должны были питать прожорливые промышленные утробы.

Подходящим примером может послужить такой невинный домашний продукт, как маргарин. Впервые маргарин был произведён в Европе из местного сырья. Однако он сделался настолько популярен, что сырья оказалось недостаточно. В 1907 году исследователи открыли, что маргарин можно производить из кокосовых орехов и пальмового масла. Это европейское открытие изменило уклад жизни западных африканцев.

«В главных областях Западной Африки, — писал Магнус Пайк, бывший президент Британского института пищевой науки и технологии (British Institute of Food Science and Technology), — где традиционно производилось пальмовое масло, землёй владела община, как коллектив». Использование пальмовых деревьев регулировали сложные местные обычаи и правила. Иногда человеку, посадившему дерево, предоставлялось пожизненное право на его продукты. В некоторых местах особые права были у женщин. Согласно Пайку, западные бизнесмены, которые наладили «широкомасштабное производство пальмового масла для изготовления маргарина, как «подходящего» продукта питания для индустриального населения Европы и Америки, разрушили хрупкую и сложную общественную систему неиндустриальных африканцев» 148. В Бельгийском Конго, Нигерии, Камеруне и на Золотом Берегу возникли огромные плантации. Запад получил свой маргарин. А африканцы стали полурабами на бескрайних плантациях.

Другой пример — каучук. В начале XX века, когда в США возникло массовое производство автомобилей и стремительно повысился спрос на каучук для шин и трубопроводов, торговцы, вступив в сговор с местными властями, заставили индейцев Амазонки собирать его 149. Роджер Кэсмент, английский консул в Рио–де–Жанейро, рассказывал, что производство четырёх тысяч тонн каучука компанией «Путумайо рубер» (Putumayo rubber) в период между 1900 и 1911 годами привело к смерти 30 тысяч индейцев.

Разумеется, можно возразить, что подобное — «крайность» и не типично для империализма нового типа. Конечно же, колониальные власти порой были жестоки и причинили немало зла. Но они строили школы и оказывали элементарную медицинскую помощь местному населению, находящемуся под их властью. Они проводили санитарные мероприятия и улучшили водоснабжение. Несомненно, что они в определённом смысле повысили уровень жизни.

Также не вполне оправданно романтически идеализировать доколониальные общества или возлагать всю вину за нищету современных неиндустриальных народов только на империализм. Климат, местная коррупция и тирания, невежество и неприязнь к иностранцам — все способствовало такому положению. Нищета и угнетение царили здесь задолго до появления европейцев.

Некогда вырванные из мелкотоварного хозяйства и обязанные производить для денежного и валютного обмена, поощряемые или принуждаемые реорганизовывать свои социальные структуры с ориентацией, к примеру, на разработку месторождений полезных ископаемых или работу на плантациях, народы Первой волны оказались ввергнутыми в экономическую зависимость от рынка, на который они не могли влиять. Нередко их лидеров покупали, их культуры осмеивали, их язык запрещали. Помимо того, колониальные власти внушали порабощенным народам чувство психологической неполноценности, что даже сегодня проявляет себя как препятствие к экономическому и социальному развитию.

В мире Второй волны империализм не был очень щедрым. Как писал историк Уильям Вудраф: «Ради невиданно возросшего благосостояния европейских стран им приходилось выносить эксплуатацию своих территорий и возрастающую торговлю» 150. Глубоко внедрённый в саму структуру экономики Второй волны, удовлетворяющий свою ненасытную потребность в ресурсах, империализм маршировал по планете.

В 1492 году, когда Колумб впервые высадился в Новом Свете, европейцы контролировали только 9 процентов территории земного шара. К 1801 году они управляли третью. К 1880 году — двумя третями. К 1935 году европейцы осуществляли политический контроль над 85 процентами земной поверхности планеты и над 70 процентами её населения. Как и само общество Второй волны, мир был поделен на интеграторов и интегрируемых.

Интеграция по–американски

Однако не все интеграторы были равны. Государства Второй волны вели между собой усиливающуюся кровавую битву за власть над возникающей мировой экономической системой 151. Авторитет Англии и Франции попыталась поколебать в Первой мировой войне возрастающая индустриальная мощь Германии. Опустошительные разрушения, невероятный всплеск инфляции и последовавшая за тем депрессия, революция в России — всё это ослабило мировой индустриальный рынок.

Эти обстоятельства повлекли за собой спад темпов роста мировой торговли, и хотя торговая система объединила большое число стран, фактический объём международного товарооборота уменьшился. Вторая мировая война ещё более замедлила развитие интегрированного мирового рынка.

К концу Второй мировой войны Западная Европа лежала в дымящихся руинах. Германия походила на лунный ландшафт. Советский Союз понес неописуемые материальные и людские потери. Японская промышленность была разрушена. Из главных промышленных держав только экономика Соединённых Штатов не пострадала. В 1946–1950 годы мировая экономика пребывала в такой разрухе, что внешняя торговля находилась на более низком уровне, чем в 1913 году. 152 Помимо того, слабосилие переживших войну европейских держав благоприятствовало тому, что одна колония за другой требовали политической независимости. Ганди 153, Хо Ши Мин 154, Джомо Кениата 155 и другие лидеры национальных движений разворачивали борьбу за освобождение от колонизаторов.

Даже ещё до того, как смолкли военные орудия, стало очевидно, что вся мировая индустриальная экономика после войны будет реконструирована на новой основе. Задачу реорганизации и реинтеграции системы Второй волны взяли на себя два государства — Соединённые Штаты и Союз Советских Социалистических Республик.

До того времени Соединённые Штаты играли ограниченную роль в широкой имперской кампании. Устанавливая свои собственные границы, они уничтожили коренные индейские народы и загнали их в резервации. В Мексике и Пуэрто–Рико, на Кубе и Филиппинах американцы копировали имперскую тактику англичан, французов и немцев. В Латинской Америке на протяжении первых десятилетий XX века американская «дипломатия доллара» помогла «Юнайтед фрут» (United Fruit) и другим корпорациям обеспечивать низкие цены на сахар, бананы, кофе, медь и другие товары. Однако же в сравнении с европейцами Соединённые Штаты были младшими партнёрами в грандиозном имперском крестовом походе.

После Второй мировой войны Соединённые Штаты Америки, напротив, заняли ведущее положение как главный кредитор в мире. Они располагали наиболее передовой технологией, наиболее прочной политической структурой и представившейся возможностью двигаться в сильно разреженной атмосфере власти, оставляя позади побеждённых соперников, в то время как те были вынуждены ретироваться из колоний.

Ещё в 1941 году финансовые стратеги США начали строить планы послевоенной реинтеграции мировой экономики в интересах Америки. Во время конференции в Бреттон Вудсе, которая проходила в 1944 году под руководством Соединённых Штатов, сорок четыре государства согласились учредить две основных интеграционных организации — Международный Валютный Фонд (МВФ) и Всемирный банк 156.

МВФ заставил входящие в него страны искусственно поддерживать курс своих денег по отношению к доллару или золоту, большая часть которого находилась в руках Соединённых Штатов. (К 1948 году Соединённые Штаты владели 72 процентами всего мирового золотого запаса.) Таким образом МВФ определил базовое соотношение главных мировых валют 157.

Тем временем Всемирный банк, созданный вначале, чтобы обеспечивать послевоенные фонды реконструкции в европейских странах, постепенно начал предоставлять заемы и неиндустриальным странам тоже. Это часто делалось с целью строительства дорог, портов, гаваней и других «объектов инфраструктуры», чтобы содействовать развитию экспорта сырья и сельскохозяйственной продукции в государства Второй волны.

Вскоре в систему был включён третий компонент — Генеральное соглашение о тарифах и торговле, сокращённо ГАТТ. Данное соглашение, инициатором которого также были Соединённые Штаты Америки, подразумевало либерализацию торговли, но на деле не давало возможности бедным странам с отставшими технологиями защитить свою малую неокрепшую промышленность.

Эти три структуры были связаны между собой решением, что Всемирный банк не будет предоставлять кредиты стране, которая отказывается присоединиться к МВФ или выполнять условия ГАТТ. Такая система препятствовала должникам Соединённых Штатов, намеревавшимся сократить свои обязательства путём валютных или тарифных махинаций. Она усиливала конкурентоспособность американской промышленности на мировом рынке. Помимо того, она предоставляла промышленным державам, особенно Соединённым Штатам, возможность влиять на планирование экономики во множестве стран Первой волны даже после того, как они обрели политическую независимость.

Эти три взаимосвязанных органа образовали единую интеграционную структуру для мировой торговли. И с 1944 года до начала 1970-х годов Соединённые Штаты фактически контролировали эту систему. Среди стран они интегрировали интеграторов.

Социалистический империализм

Тем временем американское лидерство в мире Второй волны все более оспаривалось набирающим мощь Советским Союзом. СССР и другие социалистические страны изображали из себя противников империализма и друзей колониальных народов мира. В 1916 году, за год до прихода к власти, Ленин резко критиковал капиталистические страны за их колониальную политику. Его труд «Империализм, как высшая стадия капитализма» стал одной из наиболее влиятельных книг века и все ещё оказывает своё воздействие на сотни миллионов людей во всём мире.

Но Ленин рассматривал империализм как чисто капиталистическое явление. Капиталистические страны, писал он, притесняют и колонизируют другие страны не вследствие выбора, а по необходимости. Сомнительный закон, выдвинутый Марксом, утверждал, что прибыли в капиталистической экономике демонстрируют всеобщую, неопровержимую тенденцию с течением времени идти на убыль. Поэтому Ленин предполагал, что капиталистические страны на их последней стадии стремятся «сверхприбылями», получаемыми извне, компенсировать уменьшение прибылей, получаемых дома. Только социализм, убеждал он, освободит колониальные народы от угнетения и нищеты, потому что социализму не присуще стремление подвергнуть их экономической эксплуатации.

Ленин не учитывал, что множество тех же самых глубинных законов, которые управляли капиталистическими промышленными странами, действовали и в социалистических промышленных странах тоже. Они ведь тоже составляли часть международной валютной системы, тоже базировали свои экономики на отделении производства от потребления. Они так же нуждались в рынке (пусть даже не ориентированном на получение прибыли), чтобы вновь воссоединить производителя и потребителя. Они тоже испытывали нужду в сырье из–за границы, чтобы снабжать свои промышленные предприятия. И по всем этим причинам им так же нужна была интегрированная мировая экономическая система, через которую они могли бы удовлетворять свои потребности и продавать повсюду свою продукцию.

Действительно, Ленин в то же самое время, когда он критиковал империализм, говорил о цели социализма «не только теснее сплотить нации, но и объединить их». Как писал советский исследователь М. Сенин в «Социалистической интеграции», к 1920 году Ленин «считал сближение наций объективным процессом… который окончательно и навсегда приведёт к созданию единой мировой экономики, регулируемой на основе… общего плана» 158. И это выражало совершенно индустриальную точку зрения.

Социалистические индустриальные страны подталкивали те же самые сырьевые потребности, какие были в капиталистических странах 159. Они тоже нуждались в хлопке, кофе, никеле, сахаре, пшенице и других товарах, чтобы снабжать свои многочисленные предприятия и обеспечивать городское население. Советский Союз имел (и по–прежнему имеет) огромные запасы природных ресурсов. Это марганец, свинец, цинк, каменный уголь, фосфаты и золото. Но все это есть и у Соединённых Штатов, однако же это не удерживает ни одну из стран от стремления купить сырье у других по возможно более дешёвой цене.

С момента своего возникновения Советский Союз стал частью мировой валютной системы. Как только какая–либо страна входила в эту систему и принимала «обычные» правила коммерческой деятельности, она сковывала себя такими общепринятыми понятиями, как рентабельность и производительность, уходившими во времена раннего капитализма. А это заставляло принять, пусть даже неосознанно, традиционные экономические понятия, категории, определения, систему отчётности и систему мер.

Социалистические менеджеры и экономисты, точно так же как их капиталистические коллеги, рассчитывали стоимость производства собственного сырья и сравнивали с ценой, по которой можно было приобрести его на стороне. И тут уже они должны были честно решать, что выгоднее — «делать или купить», то есть вставали перед проблемой, с которой ежедневно сталкивались капиталистические корпорации. И вскоре становилось очевидным, что покупать определённое сырье на мировом рынке дешевле, чем пытаться производить его дома.

Как только принималось такое решение, энергичные советские торговые посредники прочесывали мировой рынок и покупали сырье по ценам более дешёвым, чем те, которые уже давно были искусственно занижены империалистическими торговцами. Советские грузовики ездили на резиновых шинах, каучук для изготовления которых был куплен по цене, установленной ab initie английскими коммерсантами в Малайе. Надо отметить, что в последние годы Советский Союз (который содержит там войска) платил Гвинее 6 долларов за тонну боксита, тогда как американцы платили 23 доллара 160. Индия выражала протест, что русские на 30 процентов завышали цены на импорт и к тому же платили на 30 процентов меньше за индийский экспорт. Иран и Афганистан поставляли Советам природный газ по ценам ниже рыночных. Таким образом, Советский Союз, так же как его капиталистические противники, извлекал выгоды из колониальных цен. Поступать иначе означало замедлить процесс индустриализации своего государства.

Советский Союз подталкивали к империалистическому курсу также и стратегические интересы. Столкнувшись с военной мощью нацистской Германии, русские первым делом колонизировали Балтийские государства и развязали войну в Финляндии. После Второй мировой войны при помощи войск и угрозы вторжения они помогали устанавливать и поддерживали «дружеские» режимы на всём протяжении большей части Восточной Европы. Эти страны, промышленно более развитые, чем СССР, периодически подвергались с его стороны эксплуатации, что подтверждало их положение колоний или «сателлитов» 161.

«Не может быть сомнений, — писал неомарксистский экономист Говард Шерман, — что в годы, непосредственно последовавшие за Второй мировой войной, Советский Союз вывез определённое количество ресурсов из Восточной Европы, не предоставив ничего на ту же сумму взамен… Это был прямой грабеж и военная репарация… Создавались также совместные компании, с тем чтобы Советы осуществляли в них своё руководство и получали прибыли от этих стран. На крайне неравноправной основе составлялись торговые соглашения, которые увеличивали объём дальнейших репараций» 162.

В настоящее время нет уже такого прямого грабежа, и совместные компании исчезли, но, констатировал Шерман, есть достаточно оснований полагать, что большинство обменов между СССР и странами Восточной Европы по–прежнему осуществляются на неравноправной основе, и СССР оказывается в более выгодном положении. Трудно определить, сколь много «прибыли» извлекается подобным образом, принимая во внимание недостоверность советских статистических данных. Вполне может оказаться, что расходы по содержанию советских войск по всей Восточной Европе фактически перекрывают экономические выгоды. Однако сам факт безусловно неоспорим.

В то время как американцы создали структуру МВФ — ГАТТ — Всемирный банк, Советский Союз двигался к осуществлению ленинской мечты о единой интегрированной мировой экономической системе путём создания Совета Экономической Взаимопомощи — СЭВ и принуждал страны Восточной Европы к вхождению в эту организацию. Москва заставляла страны, присоединившиеся к СЭВ, не только торговать друг с другом и с Советским Союзом, но и представлять свои планы экономического развития Москве на утверждение 163. Москва, усвоив положение Рикардо о преимуществах специализации, действовала точно так же, как старые империалистические державы по отношению к африканским, азиатским или латино-американским экономикам, определяя специализированные функции для каждой восточноевропейской экономики. Только Румыния открыто и стойко сопротивлялась.

Заявляя, что Москва пытается превратить её в «газовый насос и огород», Румыния намеревалась добиваться многостороннего развития своей экономики. Она сопротивлялась «социалистической интеграции», несмотря на оказываемое на неё давление. Таким образом, в то самое время, когда Соединённые Штаты Америки присвоили себе роль лидера капиталистических индустриальных государств и конструировали свои самообслуживающие механизмы, чтобы сразу после Второй мировой войны по–новому проинтегрировать мировую экономическую систему, Советы создавали своё подобие такой системы в той части мира, на какую распространялось их влияние.

Трудно описать такое значительное, сложное и изменяющееся явление, как империализм. Его влияние на религию, воспитание, благосостояние, литературу и искусство, на расовые отношения, менталитет человечества, так же как и более непосредственное — на экономику, все ещё продолжает находиться в центре внимания историков. Несомненно, что в нём есть определённые положительные стороны, но немало и жестокости. Однако не следует чрезмерно делать на этом упор.

Следует видеть в империализме катализатор промышленного развития мира Второй волны. Как скоро смогли бы индустриализироваться Соединённые Штаты Америки, Западная Европа, Япония или СССР, не имея возможности получать продовольствие, энергию и сырье извне? А что произошло бы, если на протяжении последних десятилетий цены на множество товаров, таких как бокситы, марганец, олово, ванадий или медь, были бы выше процентов на 30 или 50?

Стоимость тысяч конечных продуктов была бы соответственно более высокой, а в некоторых случаях настолько велика, что это сделало бы невозможным их массовое потребление. Потрясения, вызванные в начале 1970-х годов повышением цены на нефть, дают лишь слабое представление о возможных последствиях.

Даже если бы были отечественные заменители, экономическое развитие государств Второй волны было бы, по всей вероятности, более замедленным. Без скрытых дотаций, получаемых империализмом, будь он капиталистическим или социалистическим, цивилизация Второй волны вполне могла бы оказаться сегодня там, где она была в 1920 году или 1930 году.

Теперь должен быть ясен великий замысел. Цивилизация Второй волны поделила и основала мир в форме разрозненных наций-государств. Нуждаясь в ресурсах остального мира, она втянула общества Первой волны и оставшиеся первобытными народы в денежную систему, создала глобально интегрированное рыночное пространство. Но буйно разраставшийся империализм был более чем экономической, политической или общественной системой. Он стал также способом жизни и способом мышления. Он породил менталитет Второй волны.

Сегодня этот менталитет — главное препятствие на пути создания реально осуществимой цивилизации Третьей волны.

Приме­чания: Список примечаний представлен на отдельной странице, в конце издания.
Содержание
Новые произведения
Популярные произведения