Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Элвин Тоффлер, Хейди Тоффлер. Революционное богатство. Часть V. Доверяя знанию. Глава 20. Лабораторию — в отбросы

Ничто за последние века в такой мере не способствовало увеличению продолжительности жизни, улучшению питания и здоровья, приумножения богатства, как знания и наука, включая даже то, что теперь устарело. Однако на фоне многочисленных знаков перемен в ряду глубинных основ богатства сегодня все заметнее делается активизация партизанской войны против науки.

Эта война ведётся не против отдельных научных фактов, она нацелена на обесценивание самой науки. Это попытка навязать изменение в самом способе ведения научной работы, поставить рамки тому, что учёные могут или же не должны изучать. На глубинном уровне это попытка навязать глобальный «сдвиг доверия» — девальвировать доверие к науке как способу верификации истины. Если эти попытки удадутся, это фатальным образом скажется на будущем наукоёмкой экономики, уменьшит шансы в борьбе с глобальной бедностью и нищетой, и само наше будущее потонет во мраке.

На поверхностный взгляд может показаться, что мировая наука процветает. Во всём мире растёт число учёных и инженеров, увеличиваются расходы на исследования и конструкторскую деятельность — в 2003 году только в США на эти цели было затрачено 284 миллиарда долларов.

Довольно значительные суммы были выделены иностранным исследователям и иммигрантам из всех уголков Земли, приток которых пополнил ряды американского научного сообщества. США также стали тренировочной базой для легионов учёных, работающих в разных странах мира — от Китая и Индии до Ближнего Востока и Мексики.

В секторе бизнеса в 2004 году одна только компания Ай-би-эм затратила на научно-исследовательскую и инженерно-конструкторскую деятельность 5 миллиардов. Её исследователи во главе с Полом Хорном запатентовали в общей сложности 3248 инноваций — то есть по одной каждые 2,6 часа каждые сутки все 365 дней в году. Она получила на 68 процентов патентов больше, чем занявшая второе место компания «Мацушита».

Эти инновации не только улучшили продукцию самой Ай-би-эм, но, что гораздо важнее, представляют продаваемую интеллектуальную собственность, которая принесла 1,2 миллиарда прибыли за счёт лицензирования — это составило примерно 15 процентов чистой прибыли компании в 2004 году. Основные продукты Ай-би-эм уже не просто физические объекты — это сервисные услуги и знания.

Пути трансляции науки в общий экономический рост чрезвычайно сложны и являются предметом жарких дебатов. Но, по словам Гэри Бачулы, бывшего заместителя министра торговли США, «сегодня ведущие экономисты считают технический прогресс наиболее важным, если не самым важным фактором экономического роста, обеспечившим за последние полвека половину прироста национального продукта США».

Согласно данным Национального научного фонда, в последние годы «другие страны увеличивают объём научной и конструкторской деятельности, сосредоточивая внимание на таких областях, как физические науки и инжиниринг, которые в США получают сравнительно меньшее финансирование».

Стало уже общим местом повторять, что научное знание — это обоюдоострое оружие, поскольку его открытия используются и в деструктивных целях. Однако то же самое справедливо в отношении религии и вообще ненаучного знания, хотя ни то, ни другое не породило такого количества открытий, которые внесли бы свой вклад в здравоохранение, питание, безопасность и прочие общественные блага.

Бритвенные лезвия и права

Имея в виду этот вклад, можно подумать, что учёные, причём не только в США, но и во всём мире, пользуются огромным уважением, как это было в прошлом.

Но нет. Когда учёные-медики из американских университетов несколько лет назад, получив почту и вскрыв конверты, обнаружили там бритвенные лезвия — это было предупреждение со стороны защитников животных, требовавших прекратить эксперименты над животными, а не то… Под «а не то» подразумевались заложенные в автомобили бомбы, поджоги и прочие формы устрашения и насилия.

Фанатики прав животных представляют только одну ветвь широкой антинаучной коалиции, членами которой являются представители маргинальных групп таких движений, как феминизм, охрана окружающей среды, марксизм и другие якобы прогрессивные течения. Получая поддержку в академических и политических кругах, в среде медийных знаменитостей, они обвиняют науку и учёных в многочисленных грехах: от лицемерия в лучшем случае до жестокости и преступлений — в худшем.

Они, к примеру, утверждают, что исследователи-фармацевты продают свою объективность корпорациям, которые больше заплатят. (Несомненно, некоторые так и поступают, но отсутствие порядочности не является привилегией только одной профессии.)

С другого фронта неофеминисты возлагают на них вину за то, что во многих странах женщины страдают от дискриминации при получении образования, и им чинят препятствия при приёме на работу и в профессиональном росте. Борьба против этого совершенно справедлива — такие действия глупы, нечестны и лишают нас интеллектуального потенциала половины человечества. Но опять-таки гендерная дискриминация свойственна не только науке и, к сожалению, превалирует в бесчисленном множестве других профессий.

Одновременно наука подвергается нападкам радикальных участников экологического движения. Учёные, говорят они, богатство грозят уничтожить человечество генетически модифицированными продуктами.

Мы одними из первых ещё лет тридцать назад предупреждали о необходимости быть крайне осторожными с генной инженерией, но паническая иррациональная оппозиция вряд ли оправданна.

Экоэкстремисты в Европе сливают в СМИ сенсационные истории о «пище Франкенштейна» и входят в альянс с европейскими протекционистски настроенными правительствами, требуя наложить эмбарго на американский продовольственный импорт. Несмотря на кризис, угрожающий массовым голодом в Зимбабве, некоторые европейские страны оказывают давление на правительство этой страны, под угрозой торговых санкций требуя отказаться от продовольственной помощи, посылаемой туда Соединёнными Штатами, на том основании, что поставляемые продукты являются генетически модифицированными.

А между тем Джеймс Моррис, исполнительный директор Всемирной программы пищевых продуктов ООН, заявил африканским правительствам, что «генетически модифицированная кукуруза употреблялась в пищу буквально миллиарды раз, и никаких отрицательных эффектов не наблюдалось. Так что если речь идёт о безопасности продукта, то научно обоснованных причин для опасений нет».

Оголтелая кампания против ГМ-продуктов в Европе нанесла большой урон корпорации «Монсанто», лидирующей в создании генетически модифицированных семян. В Лоди (Италия) активисты подожгли склады компании, чтобы уничтожить семена кукурузы и сои, и написали на их стенах «Монсанто — убийцы» и «Нет ГМ!»

Подобные акции заставляют и другие компании опасаться; сокращения рынков продуктов, связанных с наукой, слишком) суровых или плохо продуманных регламентации, перемещению инвестиций в другие секторы и оттока перспективных молодых кадров.

Под знамена враждебно настроенных к науке активистов стягиваются самые разные силы, от левых социалистов до британского принца Чарльза, который в своей лекции на BBC под названием «Уважение к Земле» атаковал «неодолимый рационализм науки». Ранее он обвинял науку в попытках установить «тиранию над нашим сознанием», вторя радикальным защитникам экологии, апологетам Нью-эйдж и другим, кто жаждет возврата к «сакральному» прошлому.

Это обращает нас к ещё одному источнику антинаучной пропаганды — не знающим устали религиозным «креационистам», чья яростная ненависть к дарвиновской теории провоцирует развязывание кампаний против научных учебников, за цензуру программ образования и атаки на секуляризм, который у них ассоциируется с наукой.

К армии всех этих противников науки можно добавить независимых воителей, не всегда психически здоровых, готовых ради своей идеи совершать убийства.

Тед Качински в 1990-х годах убил троих и ранил 23 человека. Он шантажировал крупные газеты, заставляя публиковать свои пространные диатрибы против науки и технологии, в противном случае угрожая убить ещё больше людей. Общая реакция глубоко возмущенного общества была резко отрицательной, но нашлись учёные, которые поддержали его манифесты, а в Интернете появилось несколько сочувствующих сайтов вроде страницы Chuck’s Unabomb и alt.fan.unabomber.

В целом имеется антинаучное партизанское движение, смыкающееся на периферии с легионами верящих в паранормальные явления и зелёных человечков из космоса, не говоря уже о практикующих всевозможные формы «альтернативной» медицины и левитацию.

Голоса этой армии усиливаются стараниями Голливуда, изображающего учёного как злого гения, и бесконечными телешоу на темы «запредельного» (помогающего пообщаться с родными мертвецами или околевшей домашней любимицей игуаной).

Хор антинаучно настроенных активистов достиг такой громкости в Великобритании, что, когда ведущий британский специалист в репродуктивной биологии Ричард Госден уехал из страны, получив пост в Канаде, Британское королевское общество испугалось, что вслед за ним начнётся эпидемия утечки мозгов. А в это время во Франции, в Сорбонне, невзирая на протесты, была присуждена степень доктора астрологии бывшей «мисс Франция», штатному астрологу телевизионного еженедельника. По иронии судьбы, защита её диссертации имела место перед блестящей аудиторией. И где? В университете Рене Декарта.

Политическое сальто-мортале

Ненависть к науке в прошлом — как в США, так и в Европе — традиционно исходила с правого крыла, иногда от деятелей фашистского толка, в том числе нацистов. Даже теперь многие американские учёные говорят о «гражданской войне против науки», упрекая партию республиканцев и в особенности Джорджа Буша и Белый дом в политическом манипулировании или искажении научных данных, касающихся глобального потепления, контроля над рождаемостью, кислотных дождей и исследований клеток. Левые, напротив, как правило, науку поддерживали. В частности, марксизм всегда претендовал на звание «научного» социализма.

Сегодня эта политика сделала странное сальто-мортале; антинаучным знаменем яростнее всего размахивают левые элементы. Их чаще всего можно встретить на филологических факультетах, на отделениях гендерных исследований американских и европейских университетов. В то время как одни левые в Америке горячо выступают против религиозных прав по таким эмоционально заряженным общественным проблемам, как аборты или государственное финансирование церковных школ, другие левые смыкаются с правыми в партизанских действиях против науки.

Мы вовсе не утверждаем, что все учёные бескорыстны и безупречны, что в научной среде никогда не происходит мошенничеств, что в лабораториях никогда не проводятся безответственные или опасные эксперименты, а также о том, что к благам, добытым благодаря науке, имеют доступ равно и богатые, и бедные. Конечно, здесь много проблем, и они требуют своего решения, но у партизанской войны против науки иные, более широкие цели.

Она была развязана именно в тот момент, когда революционные научные открытия стали происходить всё чаще и чаще, захватывая все новые и новые области. Благодаря одной только дешифровке генома человека радикально расширилась база познания мира, а накопление знаний значительно ускорилось. Но вот что говорит по этому поводу биогеограф Филипп Стотт из Лондонского университета: «Мы стоим на высокой вершине, и перед нами расстилается огромная неизведанная страна. Беда в том, что далеко не все желают её исследовать». Вместо этого, пишет он, «люди отчаянно стремятся не выпускать науку о новом из колыбели, ограничить её распространение».

Патриархальность и хиромантия

Многие критики науки не признаются в желании её уничтожить и не оспаривают того, что составляет её сущность, — методологии. Они лишь сетуют на то, что только три процента исследований в области фармацевтики, например, направлены на поиск лекарств против болезней, распространённых среди бедноты. Или на то, что на поиск лекарств против мужских болезней тратится больше средств, чем на лекарства для лечения женских заболеваний. Или на негуманное обращение с животными при исследованиях в таких далеко не жизненно важных областях, как косметическая продукция. Или на то, что слишком большая часть научного сообщества занята созданием нового оружия. Все эти обвинения абсолютно обоснованны. Если эта критика будет учтена, это пойдёт только на пользу науке.

Критики также вполне справедливо сетуют на то, что, несмотря на свой имидж, наука не является, да и не может являться полностью бескорыстной. Некоторые феминистки упрекают её за то, что она по своей природе андроцентрична и маскулинизирована. Гуманитарии предъявляют ей счёт за позитивистский, количественный подход и отрицание интуиции. Идут дебаты на тему о том, нельзя ли создать альтернативную, феминистскую науку, не основанную на сциентистских методах.

Свои требования выдвигают и поп-спиритуалисты Нью-эйдж и прочие приверженцы оккультных учений. Пройдитесь по любому торговому кварталу, и непременно увидите магазин, предлагающий широкий ассортимент книг Нью-эйдж, курения и амулеты. Любому, кто захочет открыть такой магазин, надо просто зайти в Интернет: тут же обнаружится 1200 оптовых фирм, предлагающих четыре тысячи разновидностей товаров, относящихся к колдовству и магии. Один онлайновый распространитель предлагает 900 постеров по 40 категориям Нью-эйдж: астрологии, чакрам, божествам, колдовству, хиромантии, картам Таро, шаманизму, ангелам, йоге, китам, дельфинам, цыганам, египтянам, дзен-буддизму и многому другому.

Вся наша культура настолько погрязла в паранормальном, оккультном и иррациональном, что журнал «Нью-Йорк» посвящает свою обложку «оккультному Нью-Йорку» и «сверхъестественным суперзвездам большого города». На обложке изображена ладонь, испещренная словами «ясновидящие… медиумы… телепаты… мистики… шаманы».

Нью-эйдж охватывает множество видов практики и верований, но, вообще говоря, шизофренически относится и к науке, и к религии.

Согласно формулировке, данной Вутером Ханеграаффом в его магистерской работе «Религия Нью-эйдж и западная культура», Нью-эйдж — это система убеждений, которая «не отрицает ни религию и духовность, ни науку и рациональность», претендуя на соединение того и другого в «высшем синтезе». Однако бесконечное взывание к «существам высшего уровня» и представление реальности как о нематериальной проекции наших верований оказывается путаницей язычества, шаманства, «жизни после жизни» и обещаний блаженства; нам предполагается поверить в некие научно непроверяемые и нефальсифицируемые утверждения.

Лас-Вегас как ролевая модель

Ещё одна атака на науку как фильтр истины исходит от постмодернизма, мутной французской философии, которая на протяжении последних десятилетий начала проникать на гуманитарные факультеты и даже в бизнес-школы всюду — от США и Европы до Латинской Америки и Южной Кореи. Бизнесменам внушали, что они должны принять «постмодернистский менеджмент». Им предлагают системы передачи данных для «постмодернистских ПМБ (предприятий малого бизнеса)»; В Лондонском университете или университете Саймона Фрейзера в Канаде студентам предлагают курсы «бизнес-этики постмодерна». И кроме того, им настоятельно рекомендуют поехать в Лас-Вегас, чтобы увидеть постмодернистскую «ролевую модель бизнеса».

Постмодернизм (или ПОМО) не играл бы сегодня столь большой роли — его место могли бы занять другие версии обскурантизма, — если бы не его атаки на саму истину.

Пытаясь дискредитировать науку как способ проверки истины, постмодернисты говорят, что научные истины не универсальны, и в этом есть свой резон. Многие учёные с этим согласятся. Поскольку мы не знаем границ Вселенной, в которой живём, и, возможно, не сможем никогда их узнать, то и не можем логически доказать универсальность чего бы то ни было.

Как и критики науки из лагеря феминистов и прочих, постмодернисты также правы, когда говорят о том, что научные истины не являются абсолютно нейтральными. В конце концов, деньги часто определяют сферы и цели исследований, выбор темы, которой займётся учёный, гипотезы; которые он выдвигает, и даже язык, на котором он сообщает о полученных результатах.

Но это именно тот случай, когда аргументы оказываются не столько «наполовину истинными», сколько «наполовину ложными». Нам говорят, что все истины относительны, а потому ни одно объяснение чего бы то ни было не может быть лучше другого. Однако вопрос следует сформулировать так: «Лучше для чего?» Если мы хотим полететь на самолёте в Мюнхен или на остров Мауи, то кого хотим увидеть в кабине самолёта — компетентного, опытного пилота или лучшего в мире флориста-аранжировщика?

Когда постмодернисты говорят о том, что все истины — научные или иные — субъективны и существуют только в головах людей, они впадают в наивный солипсизм студента-второкурсника. По их теории выходит, что их собственные утверждения точно так же субъективны и неверифицируемы. Даже если бы они были истинными, мы продолжали бы жить так, словно их не существует. Попробуйте расплатиться деньгами, которые существуют лишь в вашем воображении!

В сущности, постмодернистская теория не только пытается дискредитировать науку. В крайней своей форме она подрывает все критерии истины, поскольку ставит под вопрос само понятие истины. И вот тут-то она смыкается с армией мошенников-коммивояжеров, глав культов мистификаторов и всех тех, кто в максимальной мере пользуется нашей доверчивостью и кто на вопрос «Почему вам можно верить?» не может дать лучшего ответа, чем: «Потому».

Экомиссионеры

Как мы видели, наука подвергается и атаке членов экологических движений, которые все более отчётливо приобретают религиозный характер.

Вот что пишет профессор Роберт Н. Нельсон из Мэрилендского университета: «К концу XX века в западном обществе возник религиозный вакуум… Его заполнило движение защитников окружающей среды. Для многих его последователей оно стало заменой исчезающего христианства и прогрессивных убеждений…»

Хотя движение по защите окружающей среды полагается на научные данные, оно, как указывает Нельсон, «в значительной мере проникнуто миссионерским духом». Более того, сам его язык очевидно религиозный: «спасение» Земли от насилия и загрязнения; строительство «храмов» в пустыне; создание нового Ноева Ковчега со своими законами типа «Акта об исчезающих видах»; следование «зову» сохранять оставшиеся дикие места; защищать то, что осталось на Земле от Сотворения.

Сердцевиной учения экологистов, указывает он, является «новая история грехопадения, утраты человечеством прежнего более счастливого, более естественного и невинного образа жизни — секулярная версия библейского предания об изгнании из Эдема».

В конечном счёте, заключает Нельсон, «несмотря на современную упаковку, движение по охране окружающей среды ближе всего к старомодному религиозному фундаментализму».

Тайное знание

Если бы только этим исчерпывались угрозы науке — этому краеугольному камню наукоёмкой экономики, — наша озабоченность уже была бы оправданна. Но назревает новая, гораздо более серьёзная угроза, которая может вложить в руки ненавистников науки очень действенное оружие. Эта атака нацелена не на научную методологию как таковую, а на два этических элемента, которые с ней ассоциируются: это убеждения в том, что знание, продуцируемое наукой, должно свободно циркулировать и что учёные должны быть свободны изучать все что угодно.

Свободная циркуляция научных открытий находится под критическим огнем и бизнеса, и правительств. Все больший объём научных исследований либо финансируется, либо осуществляется корпорациями, которые ради коммерческих целей стараются запатентовать открытия или придать им статус секретности. В это же время правительства, реагируя на реальную опасность терроризма, требуют, чтобы всё больше открытий сохранялось в секрете — уже в целях безопасности.

Быстро приближается эпоха «сверхмогучего индивида» — террориста, преступника или параноика, вооружённого средствами массового уничтожения. Хотя все понимают, что СМИ и Интернет не должны более публиковать учебники по изготовлению бомб и манипуляциям с отравляющими веществами, продолжаются тревожные дебаты о том, в какой мере наука должна быть закрыта для всеобщего доступа.

С одной стороны, ввиду угрозы-терроризма сейчас необходима регистрация лабораторий и надзор за исследовательской деятельностью. Так считает Нобелевский лауреат Дэвид Балтимор, возглавляющий Калифорнийский технологический институт. Однако он же говорит следующее: «Самое опасное — это секретность», отмечая, что биологическое оружие разрабатывалось именно в условиях жесточайшей секретности.

Балтимор председательствовал на «круглом столе» в Национальной академии наук США, который был посвящён теме свободы научной коммуникации. «Чрезвычайно трудно принимать решения о том, что некоторые исследования опасны и должны подвергаться цензуре», говорит он; например, продолжается, «различие между защитным и вредоносным использованием биологических агентов, в сущности, является результатом не самой информации, а её использования. Нужно уметь защищаться от биотерроризма, но, обладая этим умением, вы оказываетесь сами способны осуществлять биотеррористические акции».

Одно дело — предотвращение распространения сведений о новых открытиях, но ещё больше опасений вызывают предложения о запрещении исследования в целых научных областях. Некоторые из таких предложений исходят от самих учёных, приводящих в подтверждение своих взглядов апокалиптические пророчества.

Билл Джой, главный специалист компании «Сан Майкросистемс», оказался в центре громкого скандального обсуждения, выступив с призывом к науке «отставить» исследования, которые могут привести, по его мнению, к установлению доминирования над человеческой расой сбежавших из лаборатории представителей характеризующихся «деструктивной саморепликацией» видов, порождаемых развитием генетики, роботехники и нанотехнологии. К 2030 году, предсказывает он, компьютеры могут оказаться умнее людей, во всяком случае, достаточно умными, чтобы самовоспроизводиться и захватить власть.

Ещё более устрашающие сценарии будущего предлагает член британского Королевского астрономического общества Мартин Риз. В книге «Наш последний час» Риз описывает некоторые эксперименты Судного дня, которые действительно обсуждаются физиками и которые, считает он, в случае, если ситуация выйдет из-под контроля, не только сотрут человечество с лица земли, но вместе с ним уничтожат саму Землю и космос. Правда, другие учёные называют этот прогноз полной ерундой.

Утверждая, что мы даже не способны оценить степень риска, Риз предлагает различные меры, которые необходимо принять, прежде чем браться за любые опасные эксперименты, и не только в физике.

Риз цитирует разумную мысль физика Франческо Калоджеро, который предлагал выставить друг против друга две команды физиков — «красную», которая будет выдвигать аргументы, говорящие об опасности предлагаемых экспериментов, и «синюю», которая будет доказывать обратное. Риз предлагает привлекать общественность для санкционирования спорных экспериментов.

Однако, как он сам же указывает, попытка избежать риска рискованна сама по себе: таким образом «крайние меры предосторожности могут вообще парализовать науку». А вместе с ней, добавим мы, и наукоемкую экономику будущего.

Самокритика является сердцевиной науки. Наука и учёные не могут и не должны быть выведены из зоны общественной критики. Наука сама по себе является общественной деятельностью, в большой (и недооцениваемой многими учёными) степени зависящей от идей, способов познания и встроенных в культуру убеждений. И учёные не могут только сами быть судьями своей науки, поскольку, как и все остальные, не могут быть бескорыстными.

Однако мы являемся свидетелями не отдельных спорадических атак на науку, а распространения убеждённости в том, что необходимо ограничить её влияние, лишить её заслуженного уважения, иными словами — девальвировать как ключевой критерий истины.

Битва вокруг истины не ограничивается только наукой. Разные общественные группы по разным причинам активно пытаются овладеть нашими умами, подменяя фильтры, через которые мы смотрим на мир, то есть критерии, по которым отличаем истину от лжи.

Эта битва безымянна, но она может оказать значительное влияние на систему революционного богатства, сменяющую сейчас индустриальную эпоху.

Содержание
Новые произведения
Популярные произведения