Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Сэмюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. Часть III. Возникающий порядок цивилизаций. Глава VII. Стержневые государства, концентрические круги и цивилизационный порядок

Цивилизации и порядок

В зарождающейся глобальной политике стержневые государства главных цивилизаций занимают места двух сверхдержав периода «Холодной войны» и становятся основными полюсами притяжения и отталкивания для других стран. Эти изменения наиболее явно видны в западной, православной и синской цивилизациях. Здесь возникают цивилизационные группы, в которые входят стержневые государства, страны-участницы, родственное в культурном плане меньшинство, проживающее в соседних странах, и (хотя это спорно) народы других культур, которые проживают в соседних государствах. Страны в этих цивилизационных блоках зачастую можно расположить концентрическими кругами вокруг стержневой страны или стран, отражая степень их отождествления с этим блоком и интеграции в него. За неимением признанной стержневой страны ислам усиливает своё общее самосознание, но до сих пор создал лишь рудиментарную общую политическую структуру.

Странам свойственно «примыкать» к странам со схожей культурой и противостоять тем, с кем у них нет культурной общности. Это особенно верно в случае со стержневыми государствами, чья мощь привлекает родственные культурно страны и отталкивает культурно чуждые. По соображениям безопасности стержневые государства пытаются включить в свой состав или подчинить влиянию народы других цивилизаций, которые, в свою очередь, пытаются сопротивляться или уйти из-под такого контроля (Китай, тибетцы и уйгуры; Россия и татары, чеченцы и мусульмане Центральной Азии). Исторические взаимоотношения и соображения баланса власти также заставляют некоторые страны сопротивляться влиянию своих стержневых стран. И Грузия, и Россия — православные страны, но грузины исторически сопротивлялись российскому господству и тесным связям с Россией. Несмотря на то что и Вьетнам, и Китай — конфуцианские государства, между ними существовала такая же вражда. Однако со временем культурная общность и возникновение более широкого и сильного цивилизационного сознания может объединить эти страны, как объединились европейские страны.

Порядок, сложившийся во времена «Холодной войны», был результатом господства сверхдержав двух блоков и их влияния на третий мир. В зарождающемся мире глобальная власть уже устарела, а глобальное сообщество остаётся далёкой мечтой. Ни одна страна, включая Соединённые Штаты Америки, не имеет значительных глобальных интересов безопасности. Условия для установления порядка в сегодняшнем более сложном и однородном мире лежат как внутри цивилизаций, так и между ними. В мире сложится либо порядок цивилизаций, либо вообще никакого. В этом мире стержневые страны цивилизаций являются источниками порядка внутри цивилизаций, а также влияют на установление порядка между цивилизациями путём переговоров с другими стержневыми государствами.

Мир, где стержневые страны играют доминирующую роль, — это мир сфер влияния каждой из них. Но это также и мир, где влияние стержневой страны ограничивается и ослабляется культурой, общей с другими представителями цивилизации. Культурная общность делает законным лидерство стержневого государства и его роль гаранта порядка как в глазах стран-участниц, так и внешних держав и институтов. Поэтому бесполезно поступать так, как делал Генеральный секретарь ООН Бутрос Бутрос-Гали в 1994 году, и бороться за правило «сферы поддержки интересов», согласно которому доминирующая в регионе страна должна быть представлена не более чем одной третью в составе миротворческих сил ООН. Такое требование игнорирует геополитическую реалию, что в каждом регионе, где есть доминирующее государство, мир может быть достигнут только под предводительством этой страны. ООН не является альтернативой региональной власти, а региональная власть становится ответственной и легитимной только в том случае, когда она применяется стержневыми государствами по отношению к другим странам этой цивилизации.

Стержневая страна может выполнять свои функции по поддержанию порядка только потому, что другие страны воспринимают её как культурного родственника. Цивилизация — это большая семья, и стержневые государства как старшие члены семьи поддерживают своих родственников и обеспечивают порядок. Если подобное родство отсутствует, способность более могущественных держав улаживать конфликты и наводить порядок в своём регионе ограничена. Пакистан, Бангладеш и даже Шри-Ланка ни за что не воспримут Индию как гаранта порядка в Южной Азии, и ни одно восточно-азиатское государство не даст Японии выполнять эту роль в Восточной Азии.

Когда у цивилизации нет стержневой страны, проблемы создания порядка внутри цивилизации или ведение переговоров о взаимоотношениях между цивилизациями становится намного более трудным. Отсутствие стержневого исламского государства, которое могло бы официально и легитимно поддерживать боснийцев, как Россия — сербов и Германия — хорватов, заставила Соединённые Штаты Америки попытаться играть эту роль. Неэффективность подобных действий объясняется тем, что у Америки не было стратегических интересов в переделе границ на территории бывшей Югославии, у неё отсутствовали культурные связи с Боснией, а европейцы противодействовали созданию мусульманского государства на территории Европы. Отсутствие стержневых государств в африканском и арабском мире значительно усложнили проблему окончания продолжающейся гражданской войны в Судане. Там же, где есть стержневая страна, появляются центральные составляющие нового международного порядка, основанного на цивилизациях.

Определение границ Запада

Во время «Холодной войны» Соединённые Штаты были центром большой, разнообразной, полицивилизационной группы стран, которые преследовали одну общую цель — прекратить дальнейшую экспансию Советского Союза. Эта группа, известная под многими названиями — «свободный мир», «Запад» или «союзники», — включала многие, если не все западные страны, Турцию, Грецию, Японию, Корею, Филиппины, Израиль, а также, в меньшей степени, такие страны, как Тайвань, Таиланд и Пакистан. Эта группа противостояла другой (почти столь же разнородной), которая включала в себя всё православные страны, кроме Греции, несколько стран, исторически принадлежавших к Западу, а также Вьетнам, Кубу, в определённой степени — Индию, и временами — одну или более африканских стран. С окончанием «Холодной войны» эта многонациональная межкультурная группировка распалась. Распад советской системы, особенно Варшавского договора, был драматическим. Медленнее, но столь же уверено полицивилизационный «свободный мир» времён «Холодной войны» трансформируется в новую группировку, более или менее совпадающую с западной цивилизацией. Сейчас полным ходом идёт процесс установления границ, частью которого является определение членов западных международных организаций.

Стержневые страны Европейского Союза, Франция и Германия, окружены сначала внутренней группировкой Бельгии, Нидерландов и Люксембурга, которые договорились об устранении всех барьеров для перемещения людей и товаров. Затем следуют: круг других стран-участниц, таких как Италия, Испания, Португалия, Дания, Британия, Ирландия и Греция; страны, которые стали членами ЕС в 1995 году (Австрия, Финляндия и Швеция), и, наконец, страны, которые на момент написания книги были ассоциированными членами (Польша, Венгрия, Чехия, Словакия, Болгария и Румыния). Отражая эту реальность, в 1994 году правящая партия Германии и высшее руководство Франции предложили создать дифференцированный Союз. Согласно немецкому плану, «твёрдое ядро» должно было включать изначальных членов Союза, за исключением Италии, а Германия и Франция должны были стать «центром твёрдого ядра». Страны «твёрдого ядра» сразу же могли попытаться установить валютный союз, а также интегрировать своювнешнюю и оборонительную политику. Почти одновременно с этим премьер-министр Франции Эдуар Балладюр предложил модель трёхуровневого Союза с ядром из пяти проинтеграционно настроенных государств, вторым кругом из текущих участников Союза, а новые страны, которые ещё только стали на путь присоединения к ЕС, должны были сформировать третий круг. Вскоре после этого французский министр иностранных дел Ален Жюппе доработал эту концепцию, предложив «внешний круг из стран-партнёров из Восточной и Центральной Европы»; средний круг их стран-участниц, от которых требуется принятие общих порядков по ключевым вопросам (общий рынок, таможенный союз и так далее); и несколько внутренних, более тесно сплочённых кругов, которые объединяют тех, кто хочет и может двигаться быстрее других в таких областях, как оборона, интеграция валют, внешняя политика и так далее» 1. Другие политические лидеры предлагали другие типы организации, но все эти модели включали внутренние группировки более тесно объединённых государств и внешние группировки стран, менее интегрированных со стрежневыми государствами, и так далее вплоть до линии, отделяющей членов от не-членов.

Определение этой линии в Европе стало одним из наиболее важных вопросов, с которыми столкнулся Запад после «Холодной войны». Во время «Холодной войны» Европы как единого целого не существовало. Однако после коллапса коммунизма пришлось столкнуться с вопросом: «Что такое Европа?» и дать на него ответ. Границы Европы на севере, западе и юге очерчены водными просторами и на юге совпадают с границами между различными культурами. Но где расположена восточная граница Европы? О ком следует думать как о европейцах и, следовательно, считать потенциальными членами Европейского Союза, НАТО и подобных организаций?

Наиболее ясный ответ, против которого трудно возразить, даёт нам линия великого исторического раздела, которая существует на протяжении столетий, линия, отделяющая западные христианские народы от мусульманских и православных народов. Эта линия определилась ещё во времена разделения Римской империи в четвёртом веке и создания Священной Римской империи в десятом. Она находилась примерно там же, где и сейчас, на протяжении 500 лет. Начинаясь на севере, она идёт вдоль сегодняшних границ России с Финляндией и Прибалтикой (Эстонией, Латвией и Литвой); по Западной Белоруссии, по Украине, отделяя униатский запад от православного востока; через Румынию, между Трансильванией, населённой венграми-католиками, и остальной частью страны, затем по бывшей Югославии, по границе, отделяющей Словению и Хорватию от остальных республик. На Балканах эта линия совпадает с исторической границей между Австро-Венгерской и Оттоманской империями. Это — культурная граница Европы, и в мире после «Холодной войны» она стала также политической и экономической границей Европы и Запада.

Таким образом, полицивилизационная модель даёт четкий исчерпывающий ответ на вопрос, стоящий перед жителями Западной Европы: «Где заканчивается Европа?» Европа заканчивается там, где заканчивается западное христианство и начинаются ислам и православие. Именно такой ответ хотят услышать западные европейцы, именно его они в подавляющем большинстве поддерживают sotto voce (Sotto voce — Про себя, вполголоса (итл.). — Прим. перев.), именно такой точки зрения открыто придерживается большая часть интеллигенции и политиков. Необходимо, как призывает Майкл Говард, осознать размытую в советскую эпоху разницу между Центральной Европой и собственно Восточной Европой. Центральная Европа включает в себя «те земли, которые когда-то составляли часть западного христианства; старые земли империи Габсбургов, Австрии, Венгрии и Чехословакии, и также Польшу и восточные границы Германии. Термин «Восточная Европа)» должен быть зарезервирован для тех земель, которые развивались под покровительством православной церкви: черноморских государств Болгарии и Румынии, которые освободились от Оттоманского господства в девятнадцатом веке, а также «европейской)» части Советского Союза». Первой задачей Западной Европы, утверждал Говард, должно стать «вовлечение народов Центральной Европы в наше культурное и экономическое сообщество, к которому они по праву принадлежат: заново связать Лондон, Париж, Рим, Мюнхен и Лейпциг, Варшаву, Прагу и Будапешт». Возникает «новая линия разлома», заявил два года спустя Пьер Беар, «преимущественно культурная граница между Европой, характеризуемой западным христианством (римским католицизмом и протестантством) с одной стороны, и Европой и характеризуемой восточно-христианскими и исламскими традициями — с другой». Руководство Финляндии также считает, что на смену «железному занавесу» пришёл принцип разделения Европы на основе «давнего культурного разлома между Западом и Востоком», который относит «земли бывшей Австро-Венгрии, а также Польши и Прибалтики» к Западной Европе, а другие восточноевропейские и балканские страны оставляет вне её. Это, как согласился один выдающийся англичанин, «великий религиозный раскол… между восточной и западной церквями: проще говоря, между теми народами, к которым христианство пришло напрямую из Рима или от его кельтских или германских посредников, и теми восточными и юго-восточными землями, куда христианство пришло через Константинополь (Византию)» 2.

Восточная граница западной цивилизации

Жители Центральной Европы также придают большое значение этой разделительной линии. Страны, достигшие значительных успехов в отказе от коммунистического наследия, в продвижении к демократии и рыночной экономике, отделены от государств, которым это не удалось, «линией, разделяющей католицизм и христианство, с одной стороны, от православия, с другой». Столетия назад, утверждает президент Литвы, литовцам пришлось выбирать между «двумя цивилизациями» и они «предпочли латинский мир, приняли римское православие и выбрали форму государственного устройства, основанного на законе». Примерно в тех же выражениях поляки утверждают, что они стали частью Запада с момента выбора в десятом веке латинского, а не византийского христианства 3. Жители стран Восточной Европы, напротив, по-разному смотрят на важность, которая сейчас приписывается этой культурной линии разлома. Болгары и румыны видят огромные преимущества в том, что они — часть Запада, и постепенно интегрируются в его институты; но они при этом отождествляют себя со своими собственными православными традициями, а болгары со своими исторически тесными связями с Россией и Византией.

Отождествление Европы с западным христианством предоставляет четкий критерий для принятия новых членов в западные организации. Европейский Союз — это первооснова существования традиций Запада в Европе, и рост числа его членов продолжился в 1994 году с принятием западных в культурном плане Австрии, Финляндии и Швеции. Весной 1994 года Европейский Союз принял предварительное решение не пускать в свои ряды все бывшие советские республики, кроме прибалтийских. Он также подписал «договоры о сотрудничестве» с четырьмя государствами Центральной Европы (Польшей, Венгрией, Чехией и Словакией) и двумя восточноевропейскими странами — Румынией и Болгарией. Однако вряд ли хотя бы одно из этих государств станет полноправным членом ЕС раньше, чем в XXI веке, и центрально-европейские страны несомненно достигнут этого статуса раньше Румынии и Болгарии, если те вообще добьются его. В то же время скорое вступление Прибалтики и Словении кажется весьма вероятным, в то время как заявки о приёме мусульманской Турции, крошечной Мальты и православного Кипра в 1995-м все ещё рассматривались. В вопросе принятия в ЕС предпочтение явно отдаётся тем государствам, которые в культурном плане принадлежат к Западу и которые более развиты экономически. Если следовать этому критерию, то вышеградские страны (Польша, Чехия, Словакия, Венгрия), прибалтийские республики, Словения, Хорватия и Мальта могут стать вскоре членами ЕС, и тогда границы Европейского Союза совпадут с историческими границами западной цивилизации в Европе.

Логика цивилизаций диктует тот же подход и по отношению к экспансии НАТО. «Холодная война» началась с распространения политического и военного контроля Советского Союза на Центральную Европу. Соединённые Штаты и западные страны образовали НАТО для сдерживания и, при необходимости, отражения дальнейшей советской агрессии. В мире после «Холодной войны» НАТО было организацией по обеспечению безопасности западной цивилизации. С окончанием «Холодной войны» у НАТО появилась одна главная и чёткая цель: обеспечить своё существование, не допустив возвращения политического и военного контроля России в Центральную Европу. НАТО как организация по обеспечению безопасности Запада открыто для западных стран, которые хотят стать его участниками и которые отвечают основным требованиям в плане боеспособности, политической демократии и гражданского контроля над военными.

Американская политика в области структуры безопасности в Европе после «Холодной войны» первоначально включала в себя более универсальный подход, программу «Партнерство ради мира», которая была открыта буквально для всех европейских и даже евразийских стран. Такой подход также отводил большую роль Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе. Это было отражено в словах Билла Клинтона, произнесённых им во время визита в Европу в январе 1994 года: «Сейчас границы должны определяться новым поведением, а не старой историей. Я обращаюсь ко всем… кто хочет провести новую границу в Европе: мы не должны лишать её лучшего будущего — всеобщей демократии, всеобщей рыночной экономики, всеобщего сотрудничества стран на благо взаимной безопасности. Мы не должны допустить худших результатов». Однако год спустя администрация президента осознала значимость границ, определённых «старой историей», и смирилась с «худшим результатом», в котором отразились реалии цивилизационных различий. Администрация принялась более активно разрабатывать критерии и регламент увеличения количества членов НАТО, в первую для Польши, Венгрии и Чехии и Словакии, затем Словении, затем, вероятно, для прибалтийских республик.

Россия активно противодействует расширению НАТО, причём те русские, которые даже более либерально и прозападно настроены, утверждают, что эта экспансия значительно укрепит позиции националистических и антизападных сил в России. Однако расширение НАТО ограничено странами, которые исторически являются частью западного христианства, что гарантирует России, что оно не коснётся Сербии, Болгарии, Румынии, Молдовы, Белоруссии и Украины, пока та остаётся единой. Кроме того, ограничение роста НАТО принятием только западных стран также подчеркнёт роль России как стержневого государства отдельной православной цивилизации, следовательно, страны, ответственной за порядок вдоль границ православия.

Полезность разделения стран по цивилизационному признаку проявляется в случае с прибалтийскими республиками. Они — единственные из бывших советских республик, которые являются явно западными по своей истории, культуре и религии, и их судьба всегда сильно волновала Запад. Соединённые Штаты никогда официально не признавали законность их включения в состав Советского Союза, поддерживали их стремление обрести независимость при развале СССР и настояли на принятии Россией плана вывода своих войск из этих республик. России дали понять, что Прибалтика находится вне всякой сферы влияния, которую она хочет установить по отношению к бывшим советским республикам. Это достижение администрации Клинтона было, как выразился премьер-министр Швеции, «одним из наиболее значительных вкладов в безопасность и стабильность Европы» и помогло российским демократам осознать, что любые реваншистские настроения крайних российских националистов будут бесплодными перед лицом явной преданности Запада этим республикам 4.

В то время как большое внимание уделяется расширению Европейского Союза и НАТО, культурная перестройка этих организаций также поднимает вопрос возможного сокращения. Одна не-западная страна, Греция, является членом обеих организаций, а другая, Турция, является членом НАТО и кандидатом на вступление в Евросоюз. Эти отношения — продукт «Холодной войны». Есть ли им место в мире после «Холодной войны», в мире цивилизаций?

Полноправное членство Турции в Европейском Союзе довольно проблематично, а членство в НАТО подвергает постоянным нападкам со стороны Партии Благоденствия Турция, однако, скорее всего останется в НАТО, если только Партия Благоденствия не одержит убедительную победу на выборах или Турция каким-либо иным способом отвергнет своё наследие Ататюрка и переопределит себя как лидера ислама. Это возможно и, может быть, желательно для Турции, но маловероятно в ближайшем будущем. Какова бы ни была роль Турции в НАТО, она все больше преследует свои собственные интересы на Балканах, в арабском мире и Центральной Азии.

Греция не является частью западной цивилизации, но она породила классическую цивилизацию, которая стала важным источником для западной цивилизации. В своём противостоянии Турции, греки всегда ощущали себя защитниками христианства. В отличие от Сербии, Румынии и Болгарии, история Греции всегда была тесно переплетена с историей Запада. И всё же Греция также является аномалией, чужаком в западных организациях. Она никогда не была покладистым членом ни ЕС, ни НАТО, и всегда с трудом адаптировалась к традициям и порядкам обеих организаций. Начиная с середины 1960-х и до середины 1970-х у власти в Греции была военная хунта, и страна смогла вступить в Евросоюз только после перехода к демократии. Лидеры страны часто пытались отходить от западных норм и противодействовать западным правительствам. Но ещё хуже, что и другие члены Европейского сообщества и НАТО часто проводили свою собственную экономическую политику, которая попирала стандарты, преобладающие в Брюсселе. Поведение Греции как председателя Совета ЕС в 1994 году разгневало многих других участниц Евросоюза, и высокопоставленные чиновники из Западной Европы в частных разговорах называли членство Греции в ЕС ошибкой.

В мире после «Холодной войны» политика Греции ещё больше отличается от той, что проводит Запад. Блокада Македонии Грецией встретила серьёзное противодействие западных правительств и привела к тому, что Европейская Комиссия обратилась в Европейский суд с просьбой запретить Греции подобные действия. По отношению к конфликтам в бывшей Югославии Греция заняла отличную от главных западных государств позицию, активно поддерживая сербов и открыто нарушая санкции, наложенные на них ООН. С распадом Советского Союза и исчезновением коммунистической угрозы у Греции появились общие с Россией интересы в отношении противостояния Турции. Греция допустила значительное присутствие России на греческой части Кипра, и из-за «общей восточной православной религии» греки-киприоты с радостью встретили русских и сербов 5. В 1995 году на Кипре было порядка двух тысяч фирм, чьими владельцами были русские; там выпускалась русская и сербохорватская пресса; правительство греческого Кипра делало основные закупки вооружений в России. Кроме того, Греция обсуждала с Россией вопрос транспортировки нефти с Кавказа и из Центральной Азии в Средиземноморье через болгарско-греческий трубопровод в обход Турции и других мусульманских стран. Вся греческая внешняя политика приняла ярко выраженную православную ориентацию. Греция несомненно формально останется членом НАТО и Евросоюза. Однако по мере усиления процесса культурной реконфигурации это членство станет более слабым, менее значимым и более сложным для всех сторон. Антагонист Советского Союза во времена «Холодной войны» превращается в союзника России после «Холодной войны».

Россия и её ближнее зарубежье

Преемником царской и коммунистической империй стал цивилизационный блок, во многом схожий с западным блоком в Европе. Россия как ядро (эквивалент Франции и Германии) тесно связана с внутренним кольцом, в который входят две преимущественно славянские православные республики — Беларусь и Молдова — а также Казахстан, 40 процентов населения которого составляют русские, и Армения, которая исторически была верным союзником России. В середине 1990-х во всех этих странах были пророссийские правительства, которые пришли к власти путём выборов. Тесные, хотя и не настолько, связи у России с Грузией (в подавляющем большинстве православной) и Украиной (большей частью православной); но обе эти страны обладают сильным чувством национальной идентичности и помнят былую независимость. На православных Балканах Россия имеет тесные отношения с Болгарией, Грецией, Сербией и Кипром и немного менее тесные связи с Румынией. Мусульманские республики бывшего Советского Союза остаются сильно зависимыми от России как экономически, так и в сфере безопасности. Прибалтийские республики, напротив, привлекло притяжение Европы, и они успешно покинули российскую сферу влияния.

В целом Россия создаёт и возглавляет блок государств, имеющий православный центр, окружённый относительно слабыми исламскими странами, в которых она продолжает в той или иной степени доминировать и куда она будет пытаться не допустить распространения влияния других держав. Россия также ожидает, что мир примет и поддержит такую систему. Зарубежные правительства и международные организации, как сказал Ельцин в 1993 году, должны «предоставить России особые полномочия как гаранту мира и стабильности на территории бывшего СССР». Если Советский Союз был сверхдержавой с глобальными интересами, Россия — это крупная держава с региональными и цивилизационными интересами.

Православные страны бывшего Советского Союза занимают центральное место в создании единого российского блока в евразийской и мировой политике. Во время распада Советского Союза все пять этих стран сначала развивались в крайне националистическом направлении, подчёркивая роль вновь приобретённой независимости и дистанцируясь от Москвы. Однако совсем скоро осознание экономических, геополитических и культурных реалий заставило электорат четырёх из этих республик выбрать пророссийские правительства и вернуться к пророссийской политике. Население этих стран обращается к России за поддержкой и защитой. В пятой республике, Грузии, российское вооружённое вмешательство привело к аналогичным сдвигам в настроениях правительства.

Армения исторически отождествляла свои интересы с Россией, а Россия гордилась своей ролью защитницы Армении от её мусульманских соседей. Эти отношения в постсоветские годы лишь усилились. Армяне зависят от экономической и военной помощи России и поддерживают Россию в вопросах её взаимоотношений с бывшими советскими республиками. Стратегические интересы этих двух стран совпадают. В отличие от Армении Беларусь слабее ощущает свою национальную идентичность. Кроме того, она в ещё большей степени зависит от российской помощи. Многие её жители идентифицируют себя с Россией настолько же сильно, как и со своей родной страной. В январе 1994 года в законодательную власть вместо центристов и умеренных националистов, один из которых был руководителем государства, пришли пророссийские консерваторы. В июле 1994 года восемьюдесятью процентами голосов президентом был избран пророссийски настроенный сторонник Владимира Жириновского. Беларусь одной из первых вступила и Содружество Независимых Государств, стала членом-учредителем образованного в 1993 году экономического союза с Россией и Украиной, создала валютный союз с Россией, передала своё ядерное вооружение России и разрешила разместить российские войска на своей земле до конца двадцатого века. В 1995 году Беларусь была во всём, кроме своего названия, частью России.

После того как Молдова с распадом Советского Союза обрела независимость, многие ожидали её скорой реинтеграции с Румынией. Страх того, что это произойдёт, в свою очередь подстегнул возникновение сепаратистских настроений в обрусевших областях на востоке страны. Эти настроения получили молчаливую поддержку Москвы активную помощь российской 14-й армии, что привело к созданию Приднестровской республики. Стремление Молдовы к союзу с Румынией быстро пошло на убыль из-за экономических проблем в обеих странах и экономического давления России. Молдова присоединилась к СНГ и увеличила торговый оборот с Россией. В феврале 1994 года пророссийские партии одержали внушительную победу на парламентских выборах.

В этих трёх странах общественное мнение, в соответствии со стратегическими и экономическими интересами, привело к власти правительства, ратующие за тесные связи с Россией. Несколько иной была обстановка в Украине. В Грузии ситуация развивалась и вовсе иначе. Грузия была независимым государством до 1801 года, когда её правитель царь Георгий XIII попросил у России защиты от турок. На три года после Русской революции, с 1918-го по 1921-й, Грузия снова стала независимой, но большевики насильновключили её в состав Советского Союза. После распада СССР Грузия вновь провозгласила независимость. На выборах победила националистическая коалиция, но её лидер развернул репрессии и был свергнут в результате насильственного переворота. Эдуард Шеварднадзе, побывавший, своё время министром иностранных дел Советского Союза, вернулся на пост руководителя государства и подтвердил свои полномочия на президентских выборах в 1992 и 1995 годах. Однако он столкнулся с проблемами: с сепаратистским движением в Абхазии, которая получила значительную помощь России, и с восстанием под предводительством свергнутой Гамсахурдии. Подобно царю Георгию, он пришёл к выводу: «У нас нет выбора» и обратился к Москве за помощью. Российские войска вмешались в конфликт, и ценой за это было вступление Грузии в СНГ. В 1994 году грузины позволили разместить на территории своей страны три российские военные базы на неопределённый срок. Российское военное вмешательство, которое сначала ослабило грузинское правительство, затем поддержало его, возвратило настроенную на независимость Грузию в российский лагерь.

Вторая среди бывших советских республик после России по населению и важности — это Украина. В различные этапы своей истории Украина была независимой, но всё же большую часть современной эпохи она являлась частью единой политической структуры, управляемой из Москвы. Решающее событие произошло в 1654 году, когда казак Богдан Хмельницкий, предводитель восстания против польского гнета, согласился присягнуть на верность царю в обмен на помощь в борьбе с поляками. С тех пор и вплоть до 1991 года (если не считать недолгой независимости с 1917 по 1920 год) то, что сейчас является Украиной, находилось под политическим контролем Москвы. Однако Украина — это расколотая страна с двумя различными культурами. Линия разлома между цивилизациями, отделяющая Запад от православия, проходит прямо по её центру вот уже несколько столетий. В различные моменты прошлого западная Украина была частью Польши, Литвы и Австро-Венгерской империи. Значительная часть её населения является приверженцами униатской церкви, которая совершает православные обряды, но признает власть Папы Римского. Исторически западные украинцы говорили по-украински и были весьма националистичны в своих взглядах. Население Восточной Украины, с другой стороны, было в массе своей православным, и значительная его часть говорила по-русски. В начале 1990-х русские составляли до 22 процентов, а русскоговорящие — 31 процент населения Украины. Большая часть учеников начальных и средних школ получала образование на русском языке 6. Крым в подавляющем большинстве населения является русским и был частью Российской Федерации до 1954 года, когда Хрущёв, якобы в честь принятого Хмельницким 300 лет назад решения, передал его Украине.

Украина: расколотая страна

Различия между Восточной и Западной Украиной проявляются во взглядах их населения. Так, например, в конце 1992 года треть русских на Западной Украине заявила о том, что пострадали из-за антироссийских выступлений, в то время как в Киеве эта доля составила 10 процентов 7. Наиболее очевидно этот раскол Востока и Запада проявился на президентских выборах в июле 1994 года. Действующий президент, Леонид Кравчук, который, несмотря на тесные связи с российскими лидерами, идентифицировал себя как «национального» политика, победил в двенадцати областях западной Украины с большинством, доходящим до 90 процентов. Его оппонент Леонид Кучма, который во время предвыборной кампании брал уроки разговорного украинского языка, одержал победу в тринадцати восточных областях со сравнимым преимуществом. Кучма победил, набрав 52 процента голосов. Примечательно, что украинская общественность с очень небольшим перевесом голосов подтвердила выбор Хмельницкого 1654 года. Эти выборы, как заметил один американский эксперт, «отразили и даже выкристаллизовали раскол между европеизированными славянами в Восточной Украине и русско-славянским видением того, во что должна превратиться Украина. Это не столько этническая поляризация, сколько различные культуры» 8.

В результате этого разделения отношения между Украиной и Россией могут развиваться тремя путями. В начале 1990-х между странами существовали важные нерешённые вопросы, в числе которых было ядерное оружие, Крым, права русских в Украине, Черноморский флот и экономические отношения. Многие считали, что вероятен вооружённый конфликт, отчего украинские аналитики стали утверждать, что Запад должен поддержать стремление Украины оставить у себя ядерное оружие для сдерживания российской агрессии 9. Однако если общность цивилизации имеет значение, то конфликт между русскими и украинцами маловероятен. Оба эти народа славянские, преимущественно православные; между ними на протяжении столетий существовали тесные связи, а смешанные браки — обычное дело. Несмотря на спорные вопросы и давление крайних националистов с обеих сторон, лидеры обеих стран приложили немало усилий и достигли значительных успехов в решении проблем. Выборы явно ориентированного на Россию президента в Украине в середине 1994 года ещё больше снизили вероятность острого конфликта между этими двумя странами. В то время как на всем постсоветском пространстве имеют место серьёзные столкновения между мусульманами и христианами, а также немалое напряжение между русскими и прибалтийскими народами, к 1995 году насилия между русскими и украинцами не было.

Второй, и более вероятный вариант развития ситуации — это раскол Украины по линии разлома на две части, восточная из которых войдёт в состав России. Вопрос отделения впервые был поднят в Крыму. Крымская общественность, 70 процентов которой составляют русские, решительно поддержала независимость Украины от Советского Союза на Референдуме 1991 года. В мае 1992 года Крымский парламент также проголосовал за провозглашение независимости Крыма, а затем, под давлением Украины, отменил это решение. Однако российский парламент проголосовал за отмену передачи Крыма Украине 1954 года. В январе 1994 года жители Крыма избрали президента, чья предвыборная кампания велась под лозунгом «единства с Россией». Это застав; вило некоторых поднять вопрос: «Станет ли Крым следующим Нагорным Карабахом или Абхазией?» 10. Ответом стало громкое «Нет!», и следующий президент Крыма отказался от своего намерения провести референдум по вопросу о независимости и вместо этого пошёл на переговоры с киевским правительством. В мае 1994 года ситуация снова накалилась, когда парламент Крыма проголосовал за воет-, становление конституции 1992 года, фактически сделав его независимым от Украины. Однако лидеры России и Украины вновь предотвратили возникновение насилия, и состоявшиеся двумя месяцами позже выборы, которые сделали президентом Украины пророссийски ориентированного Кучму, убавили стремление Крыма к отделению.

Однако те же выборы увеличили вероятность выхода западной части страны из состава Украины, которая всё больше и больше сближалась у Россией. Некоторые россияне могли поддержать это. Как выразился один российский генерал, «Украина, вернее, Восточная Украина вернётся к нам через пять, десять или пятнадцать лет. Западная Украина пусть катится к черту!» 11. Такой «обрезок» униатской и прозападной Украины может стать жизнеспособным только при активной и серьёзной поддержке Запада. Такая, поддержка, в свою очередь, может быть оказана только в случае значительного ухудшения отношений между Россией и Западом, вплоть до уровня противостояния времён «Холодной войны».

Третий, и наиболее вероятный сценарий выглядит так: Украина останется единой, останется расколотой, останется независимой и в целом будет тесно сотрудничать с Россией. После решения вопросов переходного времени — о ядерном оружии и вооружённых силах — наиболее серьёзной проблемой станут экономические вопросы, решение которых будет отчасти облегчаться общей культурой и тесными личными связями. По словам Джона Моррисона, российско-украинские отношения значат для Восточной Европы то же самое, что франко-немецкие для Западной 12. Точно так же, как последние две страны образуют ядро Европейского Союза, первые две являются стержнем, необходимым для единства православного мира.

Большой Китай и его «сфера совместного процветания»

Китай исторически считал, что он объединяет следующие части: «синскую зону», куда входит Корея и Вьетнам, острова Лиу-Чиу и, временами, Япония; «внутреннюю азиатскую зону», населённую не-китайцами: маньчжурами, монголами, уйгурами, тюрками и тибетцами, которых нужно контролировать по соображениям безопасности; а также «внешнюю зону» варваров, от которых тем не менее «ожидается, что они отдадут должное и признают превосходство Китая» 13. Современная синская цивилизация приобретает знакомую структуру: центральное ядро — ханьский Китай; отдалённые провинции, которые являются частью Китая, но обладают значительной автономией; провинции, официально являющиеся частью Китая, но имеющие значительную часть не-китайского населения из других цивилизаций (Тибет, Синцзян); и китайские общества, которые станут или могут стать частью Китая с центром в Пекине на определённых условиях (Гонконг, Тайвань); одно преимущественно китайское государство, все более ориентированное на Пекин (Сингапур); крайне влиятельное китайское население в Таиланде, Вьетнаме, Малайзии, Индонезии и на Филиппинах, а также не-китайские страны (Северная и Южная Кореи, Вьетнам), которые тем не менее разделяют многие составляющие китайской конфуцианской культуры.

В 1950-е Китай определял себя как союзника Советского Союза. Затем, после китайско-советского раскола, он увидел себя в роли предводителя третьего мира в борьбе с обеими сверхдержавами, что повлекло за собой значительные издержки и немногочисленные преимущества. После смены американской политики при администрации Никсона Китай попытался стать третьим участником в игре «баланс власти между двумя сверхдержавами», уравновесив в 1970-х США, которые тогда казались слабыми, но затем, в 1980-е, когда военный потенциал Соединённых Штатов возрос, а СССР испытывал экономические трудности и увяз Афганистане, Китай занял равноудалённою позицию. С окончанием состязания двух сверхдержав, однако, «китайская карта» потеряла свою ценность, и Китаю пришлось снова переопределять свою роль на мировой арене. Он поставил перед собой две задачи: стать центром китайской культуры, стержневой страной, цивилизационным мандатом, на который будут ориентироваться все остальные китайские сообщества, и восстановить утраченное в девятнадцатом веке историческое значение ведущей державы в Восточной Азии.

Эти намерения Китая видны в следующем: во-первых, в том способе, при помощи которого Китай описывает свою позицию на мировой арене; во-вторых, в той степени, в которой зарубежные китайцы принимают участие в экономической жизни Китая, и, в-третьих, во все усиливающихся связях Китая с тремя основными (помимо самого Китая) китайскими сообществами: Гонконгом, Тайванем и Сингапуром, а также все более явной ориентации на Китай стран Юго-Восточной Азии, где Китай имеет значительное политическое влияние.

Китайское правительство рассматривает материковый Китай как стержневую страну своей цивилизации, на которую следует ориентироваться все остальным сообществам. Давным-давно отказавшись от идеи отстаивания своих интересов через местные коммунистические партии, правительство пытается «представить себя как всемирного носителя китайской идеи» 14. Для пекинского правительства люди китайского происхождения, даже с другим гражданством, являются членами сообщества и посему в некоторой мере подвластны китайскому правительству. Китайская идентичность определяется расовыми понятиями. Китайцы, как выразился один исследователь из РКС, это люди одной «расы, крови и культуры». В середине 1990-х эта тема всё чаще поднималась в правительственных и общественных кругах Китая. Для жителей Китая и тех людей китайского происхождения, кто живёт в не-китайских обществах, «проверка зеркалом» становится проверкой того, кем они являются: «Подойди к зеркалу и посмотри на себя, — вот напоминание ориентированных на Пекин китайцев тем соотечественникам, кто старается ассимилироваться в зарубежных странах. Китайская диаспора, то есть huaren, люди китайского происхождения, в отличие от zhongguoren, или жителей государства Китай, всё чаще озвучивают идею «культурного Китая» как проявления их gonsh, или общего сознания. Китайская идентичность, которая в двадцатом веке подвергалась многочисленным нападкам со стороны Запада, теперь находится в процессе переопределения, и в этом помогают выдержавшие проверку временем составляющие китайской культуры 15.

Исторически эта идентификация совпадала также и с различными взаимоотношениями с центральными властями китайского государства. Это чувство культурной идентичности облегчает рост экономических взаимоотношений между несколькими Китаями, что стало основным фактором, обусловившим экономический рост как материкового Китая, так и других обществ, и обеспечило тем самым материальный и психологический стимул для усиления китайской культурной идентичности.

«Большой Китай», таким образом, это не просто абстрактное понятие. Это быстро растущая культурная и экономическая реалия, которая уже начала становиться политической. Благодаря китайцам в 1980-е и 1990-е годы имел место бурный экономический рост: на материковой части, у Тигров (три из четырёх Тигров — китайские общества), и в Юго-Восточной Азии. Экономика Восточной Азии всё больше концентрируется вокруг Китая, и Китай все сильнее доминирует в ней. Китайцы из Гонконга, Тайваня и Сингапура предоставили основную часть капиталов, которые вызвали резкий подъём экономики материкового Китая в 1990-х. Зарубежные китайцы доминируют в экономиках стран Юго-Восточной Азии. К началу 1990-х годов китайцы составляли 1 процент населения Филиппин, но отвечали за 35 процентов продаж местных фирм. В середине 1980-х в Индонезии китайцев было 2–3 процента от общего населения, но в их руках было сосредоточено около 70 процентов местного частного капитала. Семнадцать из двадцати пяти крупнейших компаний контролировались китайцами, а один китайский конгломерат давал 5 процентов ВНП Индонезии. В начале 1990-х китайцы составляли 10 процентов населения Таиланда, но владели девятью из десяти крупнейших фирм и отвечали за 50 процентов ВНП. Китайцы составляют примерно одну треть населения Малайзии, но экономика почти полностью в их руках 16. Вся восточно-азиатская экономика вне Японии и Кореи — это, по сути, китайская экономика.

Возникновение сферы совместного процветания Большого Китая в значительной мере облегчается «бамбуковой сетью» семейных и личных отношений, а также общей культурой. Зарубежные китайцы способны вести бизнес в Китае намного лучше жителей Запада или японцев. В Китае доверие и преданность зависят от личных связей, а не от контактов, законов и других письменных документов. Западному бизнесмену будет намного проще вести дела в Индии, чем в Китае, где верность договорам зиждется на личных взаимоотношениях. Фунабаси Йоичи в 1993 году с завистью заметил, что Китай извлек немалую выгоду из «не имеющей границ сети китайских коммерсантов в Гонконге, Тайване и Юго-Восточной Азии» 17. «Зарубежные китайцы, — соглашается с ним один американский бизнесмен, — обладают предпринимательской жилкой, знают язык и переносят бамбуковую сеть своих семейных связей на деловые контакты. И имеют огромное преимущество над всеми, кто должен отчитываться перед Советом директоров где-нибудь в Акроне или Филадельфии». Преимущества зарубежных китайцев, ведущих дела на материке, также хорошо сформулировал Ли Куан Ю: «Мы — этнические китайцы. У нас много общего в наследии и культуре… Люди симпатизируют тем, кто на них похож. Это чувство взаимопонимания усиливается, если общими являются культура и язык. Это облегчает доверие и взаимопонимание — основу для любых деловых отношений» 18. В конце восьмидесятых — девяностых годов двадцатого века зарубежные этнические китайцы смогли «продемонстрировать скептически настроенному миру, что связи quanxi, основанные на общности культуры и языка, могут скомпенсировать пробелы в правовых нормах и неясности в правилах и нормах». Важность общей культуры для экономического развития была подчёркнута на Второй всемирной конференции китайских предпринимателей, состоявшейся в Гонконге в ноябре 1993 года. Её описывали как «всекитайский триумфальный праздник, на который собрались китайские бизнесмены со всего мира» 19. В синском мире, как везде, культурная общность стимулирует развитие экономических связей.

Снижение активности экономического участия Запада в китайской экономике после событий на площади Таньаньмынь, за которым последовало десятилетие бурного экономического роста в Китае, дало возможность и стимул зарубежным китайцам превратить свою особую культуру и личные связи в капитал, и их крупные инвестиции хлынули в Китай. Результатом стал резкий рост экономических связей между китайскими сообществами. В 1992 году 80 процентов прямых иностранных инвестиций в китайскую экономику (11,3 миллиарда долларов) пришлось на долю зарубежных китайцев, преимущественно на Гонконг (68,3 процента), а также на Тайвань (9,3 процента), Сингапур, Макао и другие страны. Япония, напротив, вложила лишь 6,6 процента, а Соединённые Штаты Америки — 4,6 процента от общей суммы. Из примерно 50 миллиардов общих иностранных инвестиций 67 процентов пришло из китайских источников. Рост торговли был не менее впечатляющим. Экспорт Тайваня в Китай вырос практически с нуля в 1986 году до 8 процентов от общего тайваньского экспорта в 1992-м, увеличившись только за 1992 год на 35 процентов. Рост сингапурского экспорта в Китай в том же 1992 году вырос на 22 процента (для сравнения: в тот год его общий экспорт увеличился всего на 2 процента). Как заметил в 1993 году Мюррей Вайденбаум: «Несмотря на то что сейчас в регионе доминирует Япония, в Азии интенсивно развивается промышленность, коммерция и финансы, создавая новую экономическую структуру с центром в Китае. Этот стратегический район обладает значительным потенциалом в области развития технологий и производства (Тайвань), предпринимательства и торговли (Гонконг), развитой сетью коммуникаций (Сингапур) и невероятным финансовым капиталом (целых три страны!), а также огромными территориями, ресурсами и рабочей силой (материковый Китай)» 20. Кроме того, рынок материкового Китая, конечно же, потенциально самый большой из всех растущих рынков, и к середине 1990-х инвестиции в Китай были направлены в основном на продажу в данном регионе и экспорт их него.

Китайцы в странах Юго-Восточной Азии в различной мере ассимилировались с местным населением, причём последнее зачастую испытывает антикитайские настроения, которые при случае, как например меданское восстание в Индонезии в апреле 1994-го, вырываются наружу в форме насилия. Некоторые жители Малайзии и Индонезии критиковали отток китайских инвестиций на материк как «бегство капиталов», и политические лидеры вынудили президента Сухарто успокоить общественность заявлением, что это не окажет отрицательного воздействия на экономику их страны. Китайцы из Юго-Восточной Азии, в свою очередь, настаивали на том, что они преданны исключительно стране, где родились сами, а не их предки. В начале 1990-х отток китайского капитала из Юго-Восточной Азии был компенсирован солидными тайваньскими инвестициями в Филиппины, Малайзию и Вьетнам.

Сочетание растущего экономического могущества и общей китайской культуры привело к тому, что Гонконг, Тайвань и Сингапур принимают всё большее участие в делах материкового Китая. Смирившись с приближающейся сменой власти, китайцы из Гонконга начали приспосабливаться к власти Пекина, а не Лондона. Бизнесмены и другие лидеры не хотят критиковать Китай и делать то, что может обидеть Китай. Когда они всё-таки задели его, китайское правительство не колеблясь немедленно ответило тем же. К 1994 году сотни предпринимателей сотрудничали с Китаем и работали «гонконгскими советниками» в организации, которая на самом деле была теневым правительством. В начале 1990-х экономическое влияние Китая в Гонконге также значительно усилилось, и инвестиции с «материка» в 1993-м превысили совокупные инвестиции Японии и Соединённых Штатов 21. К середине 1990-х экономическая интеграция Гонконга и материкового Китая практически завершилась, и осталось лишь ждать политической интеграции, которая наступит в 1997 году.

Развитие связей Тайваня с материковым Китаем отстаёт от укрепления сотрудничества Китая с Гонконгом. Тем не менее в восьмидесятые годы произошли значительные изменения. На протяжении трёх десятилетий после 1949 года Две китайские республики отказывались признавать существование и легитимность друг друга, не имели связей друг с другом и фактически были в состоянии войны, которая время от времени проявлялась в перестрелках у прибрежных островов. После того как Дэн Сяопин укрепил свою власть и начал процесс экономических реформ, правительство материкового Китая сделало ряд шагов к примирению. В 1981 году правительство Тайваня ответило взаимностью и начало отход от политики «трех нет» — нет контактов, нет переговоров и нет компромисса с материком. В мае 1986-го состоялись первые двусторонние переговоры по поводу возвращения тайваньского самолёта, который был угнан в материковый Китай, и годом позже Тайвань отменил запрет на торговлю с материком 22.

Последовавшее быстрое развитие экономических взаимоотношений между Тайванем и материком в значительной мере облегчалось «общей китайской идеей», и результатом стало взаимное доверие. Жители Китая и Тайваня, как заметил главный представитель Тайваня на переговорах, «имеют настроение свой своему поневоле брат» и гордятся достижениями друг друга. К концу 1993 года жители Тайваня совершили 4 миллиона 200 тысяч визитов на материк, а китайцы 40 000 раз посетили Тайвань; каждый день жители Тайваня и Китая обменивались 40 000 писем и 13 000 телефонных звонков. Статистика сообщает, что торговля между двумя Китаями в 1993 году достигла 14,4 миллиардов долларов, а 20 000 тайваньских фирм вложили в развитие материка от 15 до 30 миллиардов долларов. Тайвань всё большее внимание уделял материковому Китаю, с которым он связывал свой успех. «До 1980 года наиболее важным рынком для Тайваня была Америка, — заметил один тайваньский государственный деятель в 1993 году, — но в девяностых мы знаем, что наиболее важный фактор успеха для Тайваня — это материк». Наиболее притягательной для тайваньских инвесторов, столкнувшихся с нехваткой рабочих рук у себя дома, стала дешевая рабочая сила на материке. В 1994 году начался обратный процесс исправления дисбаланса капитала и рабочей силы между двумя Китаями, когда тайваньские рыболовные компании наняли около 10 000 жителей материка для работы на своих судах 23. Развитие экономических связей привело к переговорам между двумя правительствами. В 1991 году два Китая учредили организации для связи друг с другом: Тайвань создал Фонд взаимодействия, а материк — Ассоциацию по отношениям через Тайваньский пролив. Первая встреча состоялась в Сингапуре в апреле 1993 года, а последующие встречи были проведены на материке и на Тайване. В августе 1994 года состоялся прорыв — подписан договор, содержащий множество ключевых вопросов, и даже пошли разговоры о возможном саммите глав двух правительств.

В середине 1990-х между Тайбэем и Пекином оставались нерешённые вопросы, включая независимость Тайваня, его участие в международных организациях и возможности самоопределения Тайваня как независимого государства. Однако вероятность того, что последнее произойдёт, становится всё меньше, потому что основной борец за независимость — Демократическая Прогрессивная Партия, обнаружила, что избиратели не хотят разрывать существующие связи с материком, и перестала «нажимать» на этот вопрос, боясь потерять голоса. Лидеры ДПП заявляют, что если они придут к власти, то вопрос независимости не будет первым на их повестке дня. Два правительства также имеют общие интересы — необходимо отстоять принадлежность Спрэтли и других островов Южно-Китайского моря к Китаю, а также подтвердить американский режим наибольшего благоприятствования по отношению к материковому Китаю. В начале 1990-х оба Китая медленно, но уверенно и неотвратимо двигались навстречу друг к другу и развивались в соответствии с их растущими экономическими связями и общей культурной идентичностью.

Это движение к компромиссу резко приостановилось в 1995 году, когда тайваньское правительство агрессивно потребовало признания и включения в международные организации. Президент Ли Дэнхуэй совершил «частный» визит в США, и на Тайване в декабре 1995 года прошли парламентские выборы, за которыми в марте 1996-го последовали президентские. В ответ китайское правительство провело испытания ракет в море поблизости главных тайваньских портов и провело военные маневры близ островов, контролируемых Тайванем. Такое развитие ситуации подняло два вопроса. Один касается настоящего: может ли Тайвань оставаться демократическим, не став де-юре независимым? Второй относится к будущему: может ли Тайвань быть демократическим, не оставаясь независимым de facto?

Отношения Тайваня с материком прошли две фазы и могут вступить в третью. На протяжении десятилетий националистское правительство заявляло, что является правительством всего Китая; это заявление означало явный конфликт с правительством, которое на самом деле контролировало весь Китай, за исключением Тайваня. В 1980-х тайваньское правительство отказалось от этих претензий и определило себя как правительство Тайваня, что обеспечило основу для примирения с материком по принципу «одна страна, две системы». Однако многие отдельные личности и целые группы на Тайване подчёркивали, что Тайвань имеет отдельную культурную идентичность, указывая на сравнительно короткий период китайского правления и тот факт, что местный язык непонятен для носителей мандаринского диалекта. На самом деле, они пытались определить тайваньское общество как не-китайское и, таким образом, по праву независимое от Китая. Помимо этого, правительство Тайваня стало более активным на международнойарене, давая понять, что Тайвань — отдельная страна, а не часть Китая. Короче говоря, самоопределение национального правительства Китая эволюционировало следующим образом: правительство всего Китая — правительство части Китая — правительство не-Китая. Последняя позиция, которая de facto означает провозглашение независимости, полностью неприемлема для официального Пекина, которое неоднократно подчёркивало готовность использовать силу, чтобы не дать этому произойти. Лидеры китайского правительства также заявили, что после присоединения к КНР Гонконга в 1997 году и Макао в 1999-м они предпримут шаги по возвращению Тайваня. По всей видимости, то, как это произойдёт, зависит от нескольких факторов: от того, насколько сильной будет поддержка движения к формальной независимости в Тайване; от исхода борьбы за право стать преемником руководителя государства в Пекине, которая заставляет политических и военных лидеров занимать крайне националистическую позицию; и наконец, от развития военного потенциала Китая до такой степени, что станет осуществимой блокада или вторжение на Тайвань. Видимо, в начале двадцать первого столетия Тайвань по принуждению или путём переговоров, а скорее всего при помощи сочетания того и другого будет более тесно интегрирован с материковым Китаем.

До поздних 1970-х отношения между непоколебимо антикоммунистическим Сингапуром и Китайской Народной Республикой оставались прохладными, а Ли Куан Ю и другие лидеры Сингапура с презрением относились к отсталому Китаю. Однако когда в восьмидесятых начался резкий экономический взлёт Китая, Сингапур начал ориентироваться на материк, используя классическую тактику «подстраивания». К 1992 году Сингапур вложил в Китай 1,9 миллиарда долларов, а на следующий год объявил о своих планах построить промышленный район «Сингапур II» неподалёку от Шанхая, что означает миллиарды долларов инвестиций. Ли стал горячим сторонником экономического развития Китая и поклонником его мощи. «Китай, — заявил он в 1993 году, — это место, где разворачивается бурная деятельность» 24. Сингапурские зарубежные инвестиции, которые до этого были сконцентрированы в основном в Малайзии и Индонезии, потекли в Китай. Половина зарубежных проектов, получивших поддержку сингапурского правительства в 1993 году, были внедрены в Китае. Во время своего первого визита в Пекин, который состоялся в 1990-х, Ли Куан Ю постоянно настаивал на том, чтобы разговор велся не на мандаринском, а на английском. Вряд ли он сделал бы это два десятилетия спустя.

Ислам: осознание без сплочённости

Структура политической лояльности среди арабов и мусульман всегда была совершенно иная, чем принятая в нас стоящее время на Западе, где вершиной политической лояльности было национальное государство. Все частные проявления преданности и верности подчинены чувству лояльности по отношению к национальному государству и уже включены в него. Группы, выходящие за рамки национального государства — языковые или религиозные сообщества, или цивилизации, — вызывают к себе не такое сильное доверие и преданность. Таким образом, среди множества широких и узких общностей западные проявления лояльности имеют пик где-то посередине, образуя кривую наподобие перевёрнутой U. В исламском мире структура лояльности представляет собой зеркальное отражение европейской модели. В исламской иерархии лояльности пустой является середина. «Двумя фундаментальными, изначальными и вечными структурами», как заметил Аира Лапидус, были семья, клан, племя, с одной стороны, и «понятия культуры, религии и империи на самом высоком уровне» — с другой. «Трайбализм и религия (ислам) играли и продолжают играть, — соглашается с ней ливийский исследователь, — значительную и определяющую роль в социальном, экономическом и политическом развитии арабских общественных и политических систем» 25. На самом деле, они переплетены так, что считаются наиболее важными факторами и переменными, которые определяют арабскую политическую культуру и арабское политическое мышление. Племена стоят в центре политики арабских государств, многие из которых, как выразился Тасин Башир, сами являются просто «племенами с флагами». Основатель Саудовской Аравии преуспел во многом из-за своей способности создать коалицию племен при помощи браков и других средств, и саудовская политика до сих пор остаётся во многом политикой племен, где судаири стравливаются с шамар и другими племенами. В жизни Ливана принимает участие по крайней мере восемнадцать крупных племен, а в Судане живёт около пятисот племен, самое большое из которых составляет примерно 12 процентов населения страны 26.

Исторически в Центральной Азии не существовало национальной идентичности. «Преданность выказывалась племени, клану, семье, но не государству». С другой стороны, у людей были общие «язык, религия, культура и стиль жизни», а «ислам был самой мощной объединяющей силой среди людей, силой, намного превосходящей власть эмира». Около сотни «горных» и семьдесят «равнинных» кланов насчитывается среди чеченцев и родственных им народов Северного Кавказа. Они контролировали политику и экономику настолько, что в отличие от советской плановой экономики чеченскую экономику стали называть «клановой» 27.

Центрами лояльности и преданности в исламе всегда были небольшие группы и великая вера, племя и умма, а национальное государство не имело такого большого значения. В арабском мире существующие государства имеют проблемы с легитимностью, потому что они в основной массе — результат деспотичных, если не капризных действий европейского империализма. Границы арабских стран не всегда совпадают с границами этнических групп, таких, например, как берберы или курды. Эти государства разделили арабскую нацию, но панарабское государство, с другой стороны, так и не стало реальностью. Кроме того, идея суверенного национального государства несовместима с верой в верховную власть Аллаха и превосходство умма. Подобно революционному движению, исламский фундаментализм отказывается от национального государства во имя единства ислама, совсем как марксизм отвергал его во имя единства пролетариата всех стран. Слабость национального государства в исламе также находит отражение в том факте, что в то время как между мусульманскими группами после Второй Мировой войны было немало конфликтов, крупные войны между мусульманскими странами случались редко, и самыми значительными из них стали нападения Ирака на своих соседей.

В семидесятых — восьмидесятых годах двадцатого века те же факторы, которые породили Исламское возрождение, также усилили идентификацию с умма, или исламской цивилизацией в целом. Как заметил в середине 1980-х один исследователь, «глубокое осознание мусульманской идентичности и единства были ещё больше усилены деколонизацией, демографическим ростом, индустриализацией, урбанизацией и изменением международного порядка, связанного, помимо всего прочего, с нефтяными запасами на мусульманских землях… Современные средства коммуникации способствовали развитию и совершенствованию связей между мусульманскими народами. Выросло количество людей, совершающих паломничество в Мекку, что усиливает чувство общей идентичности среди мусульман из таких далёких стран, как Китай и Сенегал, Йемен и Бангладеш. Растёт число студентов из Индонезии, Малайзии, Африки и с юга Филиппин, которые учатся в университетах Ближнего Востока, распространяя идеи и устанавливая личные связи через государственные границы. Проводятся — и всё чаще — регулярные конференции и консультации среди мусульманской интеллигенции и улема (богословов) в таких центрах, как Тегеран, Мекка и Куала-Лумпур … Кассеты (аудио-, а теперь и видео-) разносят проповеди через международные границы, так что влиятельные проповедники теперь имеют доступ к аудитории далеко за пределами местной общины». 28

Чувство мусульманского единства также отражается и находит поддержку в действиях государств и международных организаций. В 1969 году лидеры Саудовской Аравии, Пакистана, Марокко, Ирана, Туниса и Турции организовали первый арабский саммит в Рабате. Там родилась Организация исламской конференции, которая была формально учреждена в 1972 году со штаб-квартирой в Джидде. Практически все страны со значительным мусульманским населением теперь входят в ОИК, которая является единственной межгосударственной организацией своего рода. Христианские, православные, буддистские и индуистские правительства не имеют межгосударственных организаций, основанных на религии, а у мусульманских правительств такой орган есть. Кроме того, правительства Саудовской Аравии, Пакистана, Ирана и Ливии финансируют и поддерживают такие неправительственные организации, как Всемирный мусульманский Конгресс (пакистанское детище) и Мусульманскую всемирную лигу (саудовское), а также «многочисленные, зачастую весьма далёкие от ислама партии, режимы, движения и начинания, которые, как им кажется, разделяют их идеологический курс» и которые «обогащают обмен информацией и ресурсами среди мусульман» 29.

Переход от исламского сознания к исламской сплочённости тем не менее содержит два парадокса. Во-первых, ислам разделён среди нескольких конкурирующих центров власти, каждый из которых пытается извлечь выгоду из мусульманской идентификации с умма, чтобы сплотить исламский мир под своим руководством. Это соревнование идёт между установившимися режимами и их организациями, с одной стороны, и исламистскими режимами и их организациями — с другой. Саудовская Аравия была лидером в создании ОИК отчасти для того, чтобы создать противовес Лиге арабских государств, где в то время доминировал Насер. В 1991 году, после Войны в Заливе, лидер Судана Хассан аль-Тураби основал Народную арабскую исламскую конференцию (НАИК) в качестве противовеса ОИК, где доминировала Саудовская Аравия. Третья конференция НАИК, которая состоялась в Хартуме в начале 1995 года, собрала несколько сот делегатов из исламистских организаций и движений восьмидесяти стран 30. Помимо эти формальных организаций, война в Афганистане породила развитую сеть неформальных и подпольных групп ветеранов, которые воевали за дело ислама и мусульман в Алжире, Чечне, Египте, Тунисе, Боснии, Палестине, Филиппинах и многих других странах. После войны их ряды пополнились бойцами, прошедшими подготовку в университете Дава и Джихад под Пешаваром и афганских лагерях, которые финансировались различными группировками и их зарубежными покровителями. Общие интересы, разделяемые радикальными режимами и движениями, иногда превосходили более традиционную вражду, и с иранской помощью были налажены связи между суннитскими и шиитскими фундаменталистскими группами. Тесное военное сотрудничество налажено между Суданом и Ираном: иранские ВВС и ВМФ используют суданские базы, а правительства этих двух стран совместно поддерживают группы фундаменталистов в Алжире и многих других странах. По некоторым данным, Хассан аль-Тураби и Саддам Хуссейн наладили тесные связи в 1994 году, а Иран и Ирак сделали шаги к примирению 31.

Во-вторых, концепция умма предполагает нелегитимность национального государства, но в то же время умма можно объединить только при помощи действий одного или более стержневых государств, которые в данный момент отсутствуют. Концепция ислама как единого религиозно-политического сообщества означает, что стержневые государства обычно появлялись в прошлом только когда религиозное и политическое руководство — халифат и султанат — объединялись в один правящий институт. Стремительное завоевание Северной Африки и Ближнего Востока арабами в седьмом веке достигло кульминации в халифате Омейядов со столицей в Дамаске. За ним последовал основанный Багдадом, испытывавшим влияние персов халифат Абассидов, а в десятом веке появились второстепенные халифаты в Каире и Кордове. Четыре столетия спустя оттоманские турки пронеслись по Ближнему Востоку, захватив Константинополь в 1453 году и образовав новый халифат в 1517-м. Примерно в то же самое время другие тюркские народы завоевали Индию и основали империю моголов. Подъём Запада подорвал мощь и Оттоманской, и Могольской империи, и крах Оттоманской империи оставил ислам без стержневого государства. Оттоманские земли были большей частью разделены между западными державами, которые, уйдя оттуда, оставили после себя неустойчивые государства, созданные по западным моделям, чуждым традициям ислама. Поэтому на протяжении большей части двадцатого века ни у одного мусульманского государства не было достаточной власти и достаточной культурной и религиозной легитимности для того, чтобы претендовать на роль предводителя ислама и быть принятым в этом качестве другими исламскими и неисламскими странами.

Отсутствие исламского стержневого государства — основная причина продолжающихся внутренних и внешних конфликтов, присущих исламу. Осознание без сплочённости — вот источник слабости ислама и источник, от которого исходит угроза другим странам. Насколько вероятно, что такая ситуация сохранится надолго?

Исламское стержневое государство должно обладать экономическими ресурсами, военной мощью, организаторскими способностями, а также исламской идентичностью и преданностью, чтобы стать политическим и религиозным лидером умма. В качестве вероятного исламского лидера время от времени упоминаются шесть стран, однако в настоящее время ни одна из них не обладает всеми необходимыми качествами для того, чтобы по-настоящему стать стержневым государством. Индонезия — самая крупная мусульманская страна, и её экономика растёт быстрыми темпами. Однако она расположена на периферии ислама. Слишком далеко от арабского центра. Ислам в этой стране более мягкий, как это и принято в Юго-Восточной Азии. Население Индонезии и её культура — это смесь туземного, мусульманского, индуистского, китайского и христианского влияния. Египет — арабская страна, с большим населением, занимает центральное, стратегически важное место на Ближнем Востоке; там расположено ведущей исламское учебное заведение — университет аль-Азхар. Но в то же время это бедная страна, экономически зависимая от Соединённых Штатов, контролируемых Западом международных организаций и арабских стран с богатыми нефтяными запасами.

Иран, Пакистан и Саудовская Аравия явно определяют себя как мусульманские страны и предпринимают активные попытки оказать влияние на умма и стать её лидером; Поступая так, они соревнуются друг с другом в финансировании организаций, оказании помощи исламским группами «сватовстве» к мусульманским народам Центральной Азии; Иран обладает размером, центральным расположением, населением, историческими традициями, нефтяными ресурсами и средним уровнем экономического развития, чего достаточно, чтобы квалифицировать его как исламское стержневое государство. Однако 90 процентов мусульман — сунниты, в то время как в Иране преобладают шииты; персидский язык — далёкий родственник арабского как языка ислама, и отношения между персами и арабами исторически были антагонистическими.

Пакистан обладает размером, населением, военной мощью, а его лидеры достаточно последовательно пытались провозгласить, что их страна играет роль «локомотива» сотрудничества между исламскими государствами, и от лица их страны ислам говорит во всём остальным миром. Однако Пакистан — относительно бедная страна, которая страдает от серьёзной внутренней этнической и региональной раздроблённости, политической нестабильности и проблемы поддержания безопасности с Индией, что во многом объясняет его заинтересованность в развитии тесных связей с другими исламскими странами, а также немусульманскими государствами, такими как Китай и Соединённые Штаты Америки.

Саудовская Аравия — колыбель ислама; там расположены самые почитаемые святыни ислама; её язык — это язык ислама; она обладает самыми крупными в мире запасами нефти и, следовательно, финансовым влиянием; её правительство ведёт общество по исключительно исламскому пути. В семидесятые — восьмидесятые годы двадцатого века Саудовская Аравия была единственной влиятельной силой ислама. Она потратила миллиарды долларов на поддержку мусульманских начинаний по всему миру, от строительства мечетей и издания книг до создания и поддержки политических партий, исламистских организаций и террористических движений, причём была довольно неразборчива в своей помощи. С другой стороны, относительно небольшое население Саудовской Аравии и географическая уязвимость делают её зависимой от Запада в плане безопасности.

Наконец, Турция. Она обладает историей, населением, средним уровнем экономического развития, национальным единством, военными традициями и компетенцией, чтобы стать стержневым государством ислама. Однако Ататюрк, чётко определив Турцию как светскую страну, не дал Турецкой Республике перенять эту роль по наследству у Оттоманской империи. Турция даже не смогла стать одним из основателей ОИК, потому что светский характер этой страны прописан в её конституции. Пока Турция продолжает определять себя светской страной, роль лидера ислама ей заказана.

Однако что будет, если Турция переопределится? В какой-то момент Турция может отказаться от своей угнетающей и унизительной роли просителя, умоляющего Запад о членстве в ЕС, и вернуться к более впечатлительной и возвышенной исторической роли основного исламского представителя и антагониста Запада.

Фундаментализм сейчас в Турции на подъёме; при Озале Турция прилагала значительные усилия, чтобы идентифицировать себя с арабским миром: страна извлекла выгоду из этнических и лингвистических связей, чтобы играть определённую скромную роль в Центральной Азии. Турция| поддерживала и поощряла мусульман в Боснии. Среди мусульманских стран Турция занимает уникальное положение благодаря наличию обширных исторических связей с мусульманами на Балканах, Среднем Востоке, Северной Африке и Центральной Азии. Вполне вероятно, Турция может «стать ещё одной Южной Африкой»: отказаться от светскости как чуждой ей идеи, подобно тому как ЮАР отменила апартеид и таким образом сменила свой статус страны-изгоя на роль ведущей державы своей цивилизации. Усвоив уроки добра и зла западного влияния, от христианства до апартеида, ЮАР имеет особенное право вести за собой Африку. Усвоив уроки добра и зла западного влияния — секуляризм и демократию, — Турция может добиться аналогичного права стать лидером ислама. Но чтобы добиться этого, ей нужно отречься от наследия Ататюрка ещё решительней, чем Россия отказалась от ленинских заветов. Возможно, для этого потребуется лидер масштаба Ататюрка, который объединит религиозное и политическое наследие, чтобы превратить Турцию из разорванной страны в стержневое государство.

Приме­чания:
  1. Economist, 14 January 1995, p. 45; 26 November 1994, p. 56, резюмируя статью Жюппе в Le Monde, 18 November 1994; New York Times, 4 September 1994, p. 11.
  2. Michael Howard, «Lessons of the Cold War», Survival, 36 (Winter 1994), 102–103; Pierre Behar, «Central Europe: The New Lines of Fracture», Geopolitique, 39 (English ed., August 1992), 42; Max Jakobson, «Collective Security in Europe Today», Washington Quarterly, 18 (Spring 1995), 69; Max Beloff, «Fault Lines and Steeples: The Divided Loyalties of Europe», National Interest, 23 (Spring 1991), 78.
  3. Andreas Oplatka, «Vienna and the Mirror of History», Geopolitique, 35 (English ed., Autumn 1991), 25; VytautasLandsbergis, «The Choice», Geopolitique, 35 (English ed., Autumn1991), 3; New York Times, 23 April 1995, p. 5E.
  4. Carl Bildt, «The Baltic Litmus Test», Foreign Affairs, 73 (Sept./Oct. 1994), 84.
  5. New York Times, 15 June 1995, p. A 10.
  6. RFE/RL Research Bulletin, 10 (16 March 1993), 1, 6.
  7. William D. Jackson, «Imperial Temptations: Ethnics Abroad», Orbis, 38 (Winter 1994), 5.
  8. Ian Brzezinski, New York Times, 13 July 1994, p. A 8.
  9. John F. Mearsheimer, «The Case for a Ukrainian Nuclear Deterrent: Debate», Foreign Affairs, 72 (Summer 1993), 50–66.
  10. New York Times, 31 January 1994, p. A 8.
  11. Цит. по Ola Tunander, «New European Dividing Lines?» в Valter Angell, ed., Norway Facing a Changing Europe: Perspectives and Options (Oslo: Norwegian Foreign Policy Studies № 79, Fridtjof Nansen Institute et al., 1992), p. 55.
  12. John Morrison, «Pereyaslav and After: The Russian-Ukrainian Relationship», International Affairs, 69 (October 1993), 677.
  13. John King Fairbank, ed., The Chinese World Order: Traditional China’s Foreign Relations (Cambridge: Harvard University Press, 1968), pp. 2–3.
  14. Perry Link, «The Old Man’s New China», New York Review of Books, 9 June 1994, p. 32.
  15. Perry Link, «China’s «Core» Problem», Daedalus, 122 (Spring 1993), 205; Weiming Tu, «Cultural China: The Periphery asthe Center», Daedalus, 120 (Spring 1991), 22; Economist, 8 July1995, pp. 31–32.
  16. Economist, 27 November 1993, p. 33; 17 July 1993, p. 61.
  17. Economist, 27 November 1993, p. 33; Yoichi Funabashi, «The Asianization of Asia», Foreign Affairs, 72 (Nov. /Dec. 1993), 80. См. также Murray Weidenbaum and Samuel Hughes, The Bamboo Network (New York: Free Press, 1996).
  18. Christopher Gray, цит. по Washington Post, 1 December 1992, p. A 30; Lee Kuan Yew, цит. по Maggie Farley, «The Bamboo Network», Boston Globe Magazine, 17 April 1994, p. 38; International Herald Tribune, 23 November 1993.
  19. International Herald Tribune, 23 November 1993; George Hicks and J. A. C. Mackie, «A Question of Identity; Despite Media Hype, They Are Firmly Settled in Southeast Asia», Far Eastern Economic Review, 14 July 1994, p. 47.
  20. Economist, 16 April 1994, p. 71; Nicholas D. Kristof, «TheRise of China», Foreign Affairs, 72 (Nov. /Dec. 1993), 48; Gerrit W. Gong, «China’s Fourth Revolution», Washington Quarterly, 17 (Winter 1994), 37; Wall Street Journal, 17 May 1993, p. A 7A; Murray L. Weidenbaum, Greater China: The Next Economic Superpower? (St. Louis: Washington University Center for the Study of American Business, Contemporary Issues Series 57, February1993), pp. 2–3.
  21. Steven Mufson, Washington Post, 14 August 1994, p. A 30; Newsweek, 19 July 1993. p. 24; Economist, 7 May 1993, p. 35.
  22. Cм.: Walter С. Clemens, Jr. and Jim Zhan, «Chiang Ching-Kuo’s Role in the ROC–PRC Reconciliation», American Asian Review, 12 (Spring 1994), 151–154.
  23. Koo Chen Foo, цит. по Economist, 1 May 1993, p. 31; P. Link, «Old Man’s New China», p. 32. См. «Cross-Strait Relations: Historical Lessons», Free China Review, 44 (October 1994), 42–52. Gong, «China’s Fourth Revolution», p. 39; Economist, 2 July 1994. p. 18; Gerald Segal, «China’s Changing Shape: The Muddle Kingdom?» Foreign Affairs, 73 (May/June 1994), 49; Ross H. Munro, «Giving Taipei a Place at the Table», Foreign Affairs, 73 (Nov. /Dec. 1994), 115; Wall Street Journal, 17 May 1993, p. A 7A; Free China Journal, 29 July 1994, p. 1.
  24. Economist, 10 July 1993, pp. 28–29; 2 April 1994, pp. 34–35; International Herald Tribune, 23 November 1993; Wall Street Journal, 17 May 1993, p. A 7A.
  25. Ira M. Lapidus, History of Islamic Societies (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1988), p. 3.
  26. Mohamed Zahi Mogherbi, «Tribalism, Religion and the Challenge of Political Participation: The Case of Libya», (Paper presented to Conference on Democratic Challenges in the Arab World, Center for Political and International Development Studies, Cairo, 22–27 September 1992, pp. 1, 9; Economist, (Survey of the Arab East), 6 February 1988, p. 7; Adlan A. El-Hardallo, «Sufism and Tribalism: The Case of Sudan», (Paper prepared for Conference on Democratic Challenges in the Arab World, Center for Political and International Development Studies, Cairo, 22–27 September 1992), p. 2; Economist, 30 October 1987, p. 45; John Duke Anthony, «Saudi Arabia: From Tribal Society to Nation-State», in Ragaei El Mellakh and Dorothea H. El Mellakh, eds., Saudi Arabia, Energy, Developmental Planning, and Industrialization (Lexington, MA: Lexington, 1982), pp. 93–94.
  27. Yalman Onaran, «Economics and Nationalism: The Case ofMuslim Central Asia», Central Asian Survey, 13 (№ 4, 1994), 493; Denis Dragounski, «Threshold of Violence», Freedom Review, 26 (Mar./April 1995), 12.
  28. Barbara Daly Metcalf, «The Comparative Study of Muslim Societies», Items, 40 (March 1986), 3.
  29. B. D. Metcalf, «Muslim Societies», p. 3.
  30. Boston Globe, 2 April 1995, p. 2. О PAIC вообще, см. «ThePopular Arab and Islamic Conference (PAIC): A New «Islamist International»?» Trans State Islam, 1 (Spring 1995), 12–16.
  31. Bernard Schechterman and Bradford R. McGuinn, «Linkages Between Sunni and Shi’i Radical Fundamentalist Organizations: A New Variable in Middle Eastern Politics?» The Political Chronicle, 1 (February 1989), 22–34; New York Times, 6 December 1994, p. 5.
Содержание
Новые произведения
Популярные произведения