Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Сэмюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. Часть I. Мир цивилизаций. Глава III. Универсальная цивилизация? Модернизация и вестернизация

Универсальная цивилизация, значение термина

Некоторые считают, что в сегодняшнем мире происходит становление того, что В. С. Найпаул назвал «универсальной цивилизацией» 1. Что означает этот термин? Термин в общем подразумевает культурное объединение человечества и все возрастающее принятие людьми всего мира общих ценностей, верований, порядков, традиций и институтов. В более узком смысле эта идея означает некоторые вещи, которые глубоки, но несущественны, некоторые другие, которые существенны, но не глубоки, и третьи, которые не существенны и поверхностны.

Во-первых, люди практически во всех обществах принимают определённые основные ценности, полагая, например, что убийство — это зло, и некоторые базовые социальные институты, такие как семья, в той или иной форме. Как правило, люди в большинстве обществ имеют общее «чувство морали», «узкие» моральные рамки для основных понятий правильного и дурного 2. Если под универсальной цивилизацией имеется в виду это, то это глубоко и чрезвычайно важно, но отнюдь не ново и не существенно. Если люди в течение истории разделяли некоторые фундаментальные ценности и институты, это может определить определённые константы в человеческом поведении, но не может осветить или объяснить историю, которая состоит из перемен в человеческом поведении. Кроме того, если универсальная цивилизация, общая для всего человечества, существует, то какими терминами нам тогда пользоваться для описания главных культурных общностей человечества, кроме «человеческая раса»?

Человечество разделено на подгруппы — племена, национальности и более широкие культурные идентичности, обычно именуемые цивилизациями. Если термин «цивилизация» поднять и распространить на всё, что есть общего у человечества в целом, то нам придётся либо изобретать новый термин для обозначения самых крупных общностей людей, за исключением человечества в целом, либо предположить, что эти большие, но не охватывающие всё человечество группы испарились. Вацлав Гавел, например, утверждал, что «мы сейчас живём в одной глобальной цивилизации» и что это не более чем «легкий налёт», который «покрывает или укрывает огромное множество культур, народов, религиозных миров, исторических традиций и исторически сложившихся отношений, всего того, что, в каком-то смысле, лежит «под» ним» 3. Однако мы добьёмся лишь семантической путаницы, если ограничим термин «цивилизация» глобальным уровнем и назовём «культурами» или «субцивилизациями» те самые большие культурные целостности, которые исторически всегда называли цивилизациями. (Хейворд Олкер справедливо обратил внимание, что в своей статье в Foreign Affairs я «преднамеренно отверг» идею о мировой цивилизации, определив цивилизацию как «наивысшую культурную общность людей и самый широкий уровень культурной идентификации, помимо того, что отличает человека от других биологических видов». Конечно же, именно так этот термин использовался большинством исследователей цивилизации. В этой главе, однако, я применил не столь строгую формулировку, чтобы допустить возможность существования в мире людей, которые идентифицируют себя с отдельной глобальной культурой, дополняющей или замещающей цивилизации в западном, исламском или синском смысле. — Прим. авт.)

Во-вторых, термином «универсальная цивилизация» можно было бы обозначать то общее, что есть у цивилизованных обществ, например города и грамотность, то, что отличает их от примитивных обществ и варваров. Это, конечно же, узкое понимание термина времён восемнадцатого века, и в этом смысле универсальная цивилизация действительно зарождается, к огромному ужасу антропологов и всех остальных, кто наблюдает за исчезновением примитивных народов. Цивилизация в этом смысле постоянно, в течение всей истории человечества, расширялась, и рост цивилизованности был вполне совместим с существованием множества цивилизаций.

В-третьих, термин «универсальная цивилизация» может относиться к предположениям, ценностям и доктринам, которые сейчас разделяют многие на Западе и некоторые в других цивилизациях. Это то, что можно назвать «давосской культурой». Каждый год около тысячи бизнесменов, банкиров, правительственных чиновников, интеллектуалов и журналистов из десятков стран встречаются в Швейцарии на Всемирном экономическом форуме в Давосе. Почти у всех этих людей есть университетские степени по точным наукам, общественным наукам, бизнесу, праву; они работают со словами и/или числами, довольно бегло говорят по-английски; работают на правительства, корпорации и академические учреждения, у которых сильны международные связи, и часто выезжают за пределы своей родной страны. Они, как правило, разделяют веру в индивидуализм, рыночную экономику и политическую демократию, что также широко распространено среди людей западной цивилизации. Люди из Давоса контролируют практически все международные институты, многие правительства мира, а также значительную долю мировой экономики и военного потенциала. Такии» образом, давосская культура крайне важна. Однако сколько человек по всему миру разделяют эту культуру? Вне Запада её разделяют, пожалуй, менее 50 миллионов, или 1 процент мирового населения, а может быть, что и всего одна десятая мирового населения. Это далеко не универсальная цивилизация, и те лидеры, которые привержены давосской культуре, не обязательно прочно держат власть в руках в своих собственных обществах. Эта «общая интеллектуальная культура существует», как заметил Хедли Булл, «только на уровне элиты: корни её во многих обществах неглубоки… [и] вызывает большое сомнение, что даже на дипломатическом уровне она охватывает то, что было названо культурой общей морали или сводом общих правил, в отличие от общей интеллектуальной культуры» 4.

В-четвёртых, была выдвинута идея о том, что рост западных моделей потребления и популярной культуры по всему миру создаёт универсальную цивилизацию. Этот аргумент ни глубок, ни существенен. Культурные увлечения всегда передавались от одной цивилизации к другой. Нововведения в одной цивилизации часто принимаются другими. Но это, как правило, либо технологии, начисто лишённые каких бы то ни было культурных последствий, либо мимолётные причуды, которые приходят и уходят, не изменяя базовой культуры заимствующей их цивилизации. Эти импортные штучки «расходятся» в цивилизации-реципиенте либо потому, что это — экзотика, либо они навязаны. За столетия, предшествующие нашему, западный мир не раз охватывало увлечение теми или иными атрибутами китайской или индийской культуры. В восемнадцатом веке предметы культурного импорта с Запада приобрели популярность в Китае и Индии, потому что они казались воплощением западного могущества. Выдвигаемый аргумент о том, что распространение по всему миру поп-культуры и потребительских товаров олицетворяет триумф западной цивилизации — это опошление западной культуры. Суть западной цивилизации — это Magna Carta (Великая хартия вольностей (1215 год). — Прим. перев.), a не Magna MacDonald’s. Тот факт, что жители не-Запада могут укусить гамбургер, не подразумевает, что они примут первое.

Не связано это и с их отношением к Западу. Где-то на Ближнем Востоке пять-шесть молодых парней вполне могут носить джинсы, пить колу, слушать рэп, а между поклонами в сторону Мекки мастерить бомбу, чтобы взорвать американский авиалайнер. В семидесятые и восьмидесятые годы американцы потребляли миллионы японских машин, телевизоров, фотоаппаратов и электронных «примочек», при этом не «ояпонившись», и даже стали более враждебно настроены по отношению к Японии. Только наивная заносчивость могла заставить жителей Запада предположить, что представители не-Запада «озападятся», потребляя западные товары. И о чём, в самом деле, говорит миру о Западе то обстоятельство, что его жители идентифицируют свою цивилизацию с газированными напитками, потертыми штанами и жирной пищей?

Немного более усложнённая версия универсальной массовой культуры фокусирует внимание не на товарах для потребления в общем, а на СМИ, скорее, на Голливуде, чем на кока-коле. Американский контроль глобальной кино-, теле- и видеоиндустрии даже превосходит её господство в авиационной промышленности. Восемьдесят восемь из ста наиболее посещаемых в мире фильмов в 1995 году были американскими, а две американские и две европейские организации доминировали в области сбора и распространения новостей на глобальном уровне 5. Эта ситуация отражает два феномена. Первый — это универсальность человеческого интереса к любви, сексу, тайне, героизму и богатству, а также способность ориентированных на получение прибыли компаний, в основном американских, эксплуатировать эти интересы к своей собственной выгоде. Однако существует мало свидетельств (или их не существует вовсе) того, что появление всеобъемлющей глобальной связи приводит к значительному сближению точек зрения и убеждений. «Индустрия развлечений, — как заметил Майкл Влахос, — не равнозначна культурному преображению». Во-вторых, люди интерпретируют обмен информацией в терминах существовавших ранее ценностей и взглядов. «Одинаковые образы, транслируемые одновременно в гостиных самых разных точек земного шара, — полагает Кишор Мабубани, — вызывают совершенно различную реакцию. Большинство западных гостиных наполнились аплодисментами, когда крылатые ракеты ударили по Багдаду. Большинство зрителей вне Запада увидели, что немедленное возмездие Запада направлено против не-белых иракцев или сомалийцев, но не против белых сербов — тревожный сигнал по любым меркам» 6.

Глобальная связь — одно из наиболее значимых проявлений западного могущества. Эта западная гегемония, однако, подталкивает политиков-популистов в не-западных обществах к тому, чтобы те осуждали западный культурный империализм и призывали свои народы поддержать выживание и целостность своей родной культуры. Мера, в которой проявляется доминирование Запада в глобальной связи, является, таким образом, главным источником негодования не-западных жителей и их враждебного отношения к Западу. Кроме того, к началу девяностых модернизация и экономическое развитие в не-западных обществах стали приводить к возникновению локальных и региональных ме-диа-индустрий, удовлетворяющих определённым вкусам этих сообществ 7. В 1994 году, например, компания CNN International оценила свою аудиторию в 55 миллионов потенциальных зрителей, или около 1 процента мирового населения (поразительно совпадает по цифрам с количеством людей, идентифицирующихся с давосской культурой), а её президент утверждал, что английские передачи могут со временем охватить от 2 до 4 процентов рынка. Так появились региональные (то есть цивилизационные) сети, которые вели трансляцию на испанском, японском, арабском, французском (для Западной Африки) и других языках. «Глобальная редакция новостей, — пришли к выводу трое учёных, — все ещё сталкивается с вавилонским столпотворением» 8. Рональд Дор представляет собой яркий пример представителя глобальной интеллектуальной культуры давосского типа среди дипломатов и государственных служащих. Но даже он тем не менее приходит к достаточно сложному выводу о влиянии быстрорастущей коммуникации: «при прочих равных условиях [курсив Дора], увеличивающаяся плотность связи призвана обеспечить возрастающую базу для взаимопонимания между народами, или, по крайней мере, дипломатами мира», и далее он добавляет, что «могут оказаться важными некоторые вещи, которые не являются неизменными во всём мире» 9.

Язык

Центральными элементами любой культуры или цивилизации являются язык и религия. Если сейчас зарождается универсальная цивилизация, значит, должны иметь место тенденции к возникновению универсального языка и универсальной религии. Такие заявления часто делаются по отношению к языку. «Мировой язык — английский», — как выразился редактор Wall Street Journal 10. Это может означать две вещи, лишь одна из которых может служить подтверждением в случае с универсальной цивилизацией. Это могло бы означать, что все увеличивающаяся доля мирового населения говорит по-английски. Доказательств такой точки зрения не существует, и наиболее надёжные из существующих источников, которые, вероятно, могут быть не очень точными, показывают обратное. Доступные данные за более чем три десятилетия (1958–1992) показывают, что общее соотношение использования языков в мире кардинально не изменилось, а также что произошло значительное снижение доли людей, говорящих на английском, французском, немецком, русском и японском языках, чуть меньше снизилась доля носителей мандаринского диалекта, а вот доля использования хинди, малайско– индонезийского, арабского, бенгали, испанского, португальского, наоборот, увеличилась. Доля носителей английского языка в мире упала с 9,8 процента в 1958 году до 7,6 процента в 1992-м (см. табл. № 3.1). Процентное соотношение населения мира, говорящего на пяти крупнейших европейских языках (английский, французский, немецкий, португальский, испанский), снизилось с 24,1 процента в 1958 году до 20,8 процента в 1992-м. В 1992 году примерно вдвое больше людей говорили на мандаринском (15,2 процента мирового населения), чем на английском, и ещё 3,6 процента говорили на других диалектах китайского (см. табл. № 3.2).

Таблица № 3.1. Носители наиболее распространённых языков

В процентном отношении от мирового населения *

Язык 1958 1970 1980 1992
Арабский 2,7 2,9 3,3 3,5
Бенгальский 2,7 2,9 3,2 3,2
Английский 9,8 9,1 8,7 7,6
Хинди 5,2 5,3 5,3 6,4
Мандаринский 15,6 16,6 15,8 15,2
Русский 5,5 5,6 6,0 4,9
Испанский 5,0 5,2 5,5 6,1
* Указано общее количество людей, говорящих на языках с более чем 1 миллионом носителей.
Процентное соотношение рассчитано на основании данных, скомпилированных профессором Сидни Калбертом из Вашингтонского университета, факультет психологии, и учитывает количество людей, говорящих на языках, на которых говорит более 1 миллиона человек. Эти данные ежегодно приводятся в World Almanac and Book of Facts. Расчёты профессора Калберта включают как носителей языка, так и тех, для кого этот язык не является родным, и основаны на данных переписей населения, выборочных опросов, опросов по радио и телевидению, данных по росту населения, вторичных исследованиях и других источниках.

Таблица № 3.2.Носители основных китайских и западных языков

Язык (диалект) 1958 1992
Кол-во носителей (в миллионах) Процентная доля от населения мира Кол-во носителей (в миллионах) Процентная доля от населения мира
Мандаринский 444 15,6 907 15,2
Кантонский 43 1,5 65 1,1
By 39 1,4 64 1,1
Мин 36 1,3 50 0,8
Хакка 19 0,7 33 0,6
Китайские языки 581 20,5 1119 18,8
Английский 278 9,8 456 7,6
Испанский 142 5,0 362 6,1
Португальский 74 2,6 177 3,0
Немецкий 120 4,2 119 2,0
Французский 70 2,5 123 2,1
Западные языки 684 24,1 1237 20,8
Итого в мире 2845 44,5 5979 39,4
Процентное соотношение рассчитано на основании данных, скомпилированных профессором Сидни Калбертом из Вашингтонского университета, факультет психологии, и приведённых в World Almanac and Book of Facts за 1959 и 1993 годы.

С одной стороны, язык, не являющийся родным для 92 процента мирового населения, не может быть мировым языком. С другой стороны, однако, его модно назвать именно так, если это язык, который используется людьми различных языковых групп и культур для общения друг с другом, если это мировая lingua franca, или, выражаясь лингвистическими терминами, универсальный язык широкого общения (УЯШО) 11. Люди, которым необходимо общаться друг с другом, вынуждены искать способ сделать это. На одном уровне они полагаются на специально обученных профессионалов, которые свободно владеют двумя или более языками и работают устными или письменными переводчиками. Это, однако, неудобно, долго и дорого. Поэтому в течение всей истории возникали lingua franca: латынь во времена Античности и Средневековья, французский на протяжении нескольких веков на Западе, суахили во многих частях Африки и английский во многих частях света во второй половине двадцатого столетия. Дипломаты, бизнесмены, учёные, туристы и обслуживающие их службы, пилоты авиалиний и авиадиспетчеры — все они нуждаются в каком-нибудь средстве эффективного общения друг с другом, и сейчас они делают это преимущественно по-английски. В этом смысле английский является средством межкультурного общения, точно как христианский календарь стал всемирным инструментом измерения времени, арабские цифры — всемирным способом счета, а метрическая система, большей частью, всемирной системой измерения. Использование английского языка тем не менее является межкультурным средством общения; здесь подразумевается существование различных культур. Это средство общения, а не источник идентичности или общности. Если японский банкир и индонезийский банкир говорят друг с другом по-английски, то это не означает, что любой из них англизирован или вестернизирован. То же самое можно сказать о немецкоговорящих и франко-говорящих швейцарцах, которые могут говорить друг с другом по-английски с таким успехом, как и на любом из их родных языков. Аналогичным образом, поддержание роли английского как общего национального языка в Индии, несмотря на планы Неру о противоположном, свидетельствует о горячем желании народов Индии, не говорящих на хинди, сохранить свой родной язык и культуру, а также о том, что Индии необходимо оставаться многоязычным обществом.

Как заметил ведущий исследователь-лингвист Джошуа Фишман, язык, скорее всего, будет принят в качестве lingua franca или УЯШО, если он не идентифицируется с конкретной этнической группой, религией и идеологией. В прошлом английский обладал многими из этих идентификаций. В последнее время английским стал «деэтнизиро-ванным (или минимально этнизированным)», как это случалось в прошлом с аккадским, арамейским, греческим или латынью. «Просто счастьем для судьбы английского как второго языка стало то, что ни британские, ни американские первоисточники не рассматривались ни широко, ни глубоко в этническом или идеологическом контексте примерно на протяжении последней четверти века [курсив Фишмана] 12. Использование английского в качестве средства межкультурного общения помогает, таким образом, поддерживать и даже усиливать различные культурные идентичности народов. Именно потому, что люди хотят сохранить свою собственную культуру, они пользуются английским для общения с людьми из других культур.

Люди, которые говорят на английском в разных частях света, всё больше говорят на разных английских. Английский приобретает местный колорит, который отличает его от британского или американского варианта английского, и различия доходят до того, что люди, говорящие на этих английских, почти не понимают друг друга, точно как в случае с многочисленными диалектами китайского. Нигерийский пиджин-инглиш, индийский английский и другие формы английского внедряются в соответствующие принимающие культуры, и они, по-видимому, будут продолжать различаться, пока не станут схожи внутри отдельных культур, точно как романские языки эволюционировали из латыни. Однако в отличие от итальянского, французского и испанского эти выросшие из английского языки будут либо употребляться небольшой группой людей внутри одного общества, либо они будут использоваться в первую очередь для общения между определёнными лингвистическими группами.

Все эти процессы можно наблюдать в Индии. В 1983 году, например, там было 18 миллионов людей, говорящих по-английски, среди населения в 733 миллиона и 20 миллионов из 867 миллионов в 1990 году. Таким образом, доля говорящих по-английски людей среди индийского населения остаётся относительно стабильной — от 2 до 4 процентов 13. За пределами узкой элиты, использующей англоязычную документацию, английский даже не играет роль lingua franca. «Приземленная реальность, — утверждают два профессора английского языка из университета в Нью-Дели, — состоит в том, что если вы отправитесь в путешествие из самой южной конечности Кашмира в Каньякумари, то общение вам будет намного лучше вести при помощи хинди, а не английского». Кроме того, индийский английский приобретает всё больше индивидуальных характеристик: он индинизируется, или, скорее, локализуется, поскольку возникают различия между английскими языками носителей разных локальных языков 14. Английский впитывается в индийскую культуру, точно как же, как санскрит и персидский были впитаны до этого.

В течение всей истории распределение языков в мире отражало распределение власти в мире. Наиболее широко употребляемые языки — английский, мандаринский, испанский, французский, арабский, русский — являются или были языками империалистических государств, которые активно поощряли использование своего языка другими народами. Сдвиги в распределении власти привели к сдвигам в распределении языков. «… Два столетия британского и американского колониального, коммерческого, индустриального, научного и финансового могущества оставили значительное наследство в высшем образовании, управлении, торговле и технологии во всём мире» 15. Британцы и французы настаивали на том, чтобы в их колониях пользовались их языком. После обретения независимости, однако, большинство бывших колоний попыталось в разной степени и с разным успехом заменить имперские языки своими местными. В пору когда влияние Советского Союза было в зените, русский был lingua franca от Праги до Ханоя. Спад советского могущества сопровождался параллельным снижением использования русского в качестве второго языка. Как и в случае с другими формами культуры, усиление могущества порождает как лингвистическую гордость носителей языка, так и стимул для других учить этот язык. В безумные дни сразу же после падения Берлинской стены, когда казалось, что объединённая Германия стала новым колоссом, возникла примечательная тенденция: немцы, бегло говорящие по-английски, на международных встречах старались пользоваться немецким. Японское экономическое могущество стимулировало изучение японского не-японцами, а экономическое развитие Китая порождает аналогичный бум в отношении китайского. В Гонконге китайский стремительно вытесняет английский с позиции доминирующего языка 16, и с учётом роли китайцев, живущих в других странах Юго-Восточной Азии, китайский стал языком, на котором ведётся большая часть международной торговли в данном регионе.

По мере того как могущество Запада по отношению к влиянию других цивилизаций постепенно снижается, использование английского и других европейских языков в них или для общения между странами также медленно сходит на нет. Если в какой-то момент в отдалённом будущем Китай займёт место Запада как доминирующей цивилизации, английский уступит место мандаринскому в качестве lingua franca.

Когда бывшие колонии шли к независимости и только добивались её, поощрение развития и использования местных языков, как и борьба с языками империи, были одним из способов, при помощи которых национальные элиты отличали себя от западных колониалистов и определяли свою идентичность. После обретения независимости, однако, элитам этих обществ потребовалось отличаться от простого люда своих стран. Средство нашлось: свободное владение английским, французским и другими западными языками. В результате элитам не-западных обществ зачастую намного проще общаться с жителями Запада и друг с другом, чем с народом из своих обществ (подобная ситуация имела место на Западе в семнадцатом–восемнадцатом веках, когда аристократы из различных стран прекрасно общались друг с другом по-французски, но не умели говорить на национальных языках своих стран). В не-западных обществах сейчас налицо две противоположные тенденции. С одной стороны, английский всё больше используется на университетском уровне, чтобы дать выпускникам возможность вести эффективную игру в глобальной гонке за капиталами и покупателями. С другой стороны, социальное и политическое давление вынуждает всё больше использовать местные языки. Арабский вытесняет французский в Северной Африке, урду занимает место английского как языка управления и образования в Пакистане, а СМИ, использующие местные языки, заменяют англоязычные в Индии. Такое развитие ситуации предвидела Индийская комиссия по образованию в 1948 году, когда было заявлено, что «использование английского … делит людей на две нации, тех немногих, кто правит, и многих, которыми правят, кто не может говорить на чужом языке, и эти две нации не понимают друг друга». Сорок лет спустя живучесть английского как языка элиты подкрепила это предсказание и создала «противоестественную ситуацию в рабочей демократии, основанной на праве голоса у взрослого населения… Англоговорящая Индия и политически сознательная Индия всё больше отделяются друг от друга», стимулируя «напряжение… между меньшинством на самом верху, которое знает английский, и миллионами — имеющими право голоса, — которые не знают его» 17. В той мере, в которой не-западные общества устанавливают демократические институты, а народ принимает активную роль в управлении этими обществами, использование английского снижается и все более употребительными становятся местные языки.

Конец советской империи и «Холодной войны» дал импульс к распространению и возрождению языков, которые либо подвергались гонениям, либо были забыты. В большинстве бывших советских республик были приняты значительные усилия по возрождению традиционных языков. Эстонский, литовский, латышский, украинский, грузинский и армянский стали теперь национальными языками независимых государств. В мусульманских странах произошло такое же лингвистическое самоутверждение, Азербайджан, Кыргызстан, Туркменистан и Узбекистан сменили кириллицу своих бывших советских господ на латинский алфавит турецких братьев, а говорящий по-персидски Таджикистан позаимствовал арабскую письменность. Сербы, с другой стороны, теперь называют свой язык сербским, а не сербохорватским, и сменили западные буквы своих католических врагов на кириллицу российских друзей. Параллельно с этим хорваты переименовали свой язык в хорватский и стараются очистить его от турецких заимствований и других иностранных слов, в то время как «турецкие и арабские заимствования, лингвистический осадок, оставшийся после 450-летнего пребывания Оттоманской империи на Балканах, вошли в моду» в Боснии 18. Язык преобразовывается и перестраивается, чтобы соответствовать новым идентичностям и контурам цивилизаций. По мере того как рассеивается власть, распространяется вавилонизация.

Религия

Универсальная религия имеет ненамного больше шансов возникнуть, чем универсальный язык. Конец двадцатого века стал свидетелем повсеместного возрождения религий (la Revanche de Dieu). Это возрождение заключалось в усилении религиозного сознания и подъёме фундаменталистских движений. Таким образом, различия между религиями усилились. Данные, касающиеся приверженцев различных религий, ещё более отрывочны и ненадёжны, чем информация по носителям языков. В таблице 3.3 даны цифры, взятые из одного широко используемого источника. Эти и другие данные показывают, что относительная (в численном выражении) сила мировых религий в этом столетии значительно не изменилась. Наибольшее изменение, зафиксированное этим источником, было увеличение доли людей, именующих себя «неверующими» или «атеистами», — от 0,2 процента в 1900 году до 20,9 процента в 1980 году. Вероятно, это могло бы отражать значительный отход от религии, и в 1980 году религиозное возрождение ещё только набиралось сил. И всё же увеличение числа неверующих на 20,7 процента почти совпадает с девятнадцатипроцентным снижением адептов «китайских народных религий» с 23,5 процента в 1900 году до 4,5 процента в 1980 году. Эти практически равные снижение и увеличение означают, что с приходом коммунистической власти внушительная часть населения Китая было просто переименована из приверженцев народных религий в неверующих.

Таблица № 3.3. Процентное соотношение мирового населения, следующего основным религиозным традициям

Религия 1900 1970 1980 1985 (прогноз) 2000 (прогноз)
Западное христианство 26,9 30,6 30,0 29,7 29,9
Православное христианство 7,5 3,1 2,8 2,7 2,4
Мусульманство 12,4 15,3 16,5 17,1 19,2
Неверующие 0,2 15,0 16,4 16,9 17,1
Индуизм 12,5 12,8 13,3 13,5 13,7
Буддизм 7,8 6,4 6,3 6,2 5,7
Китайские народные религии 23,5 5,9 4,5 3,9 2,5
Племенные верования 6,6 2,4 2,1 1,9 1,6
Атеисты 0,0 4,6 4,5 4,4 4,2
Источник: David Barron (ed). World Christianity Encyclopedia: Comparative Study of Modern Churches And Religions. 1900–2000. — Oxford, 1982.

О чём эти данные свидетельствуют, так это об увеличении доли приверженцев двух основных религий, стремящихся обратить других в свою веру — ислам и христианство — более чем за 80 лет. Западное христианство охватывало 26,9 процента мирового населения в 1900 году и 30 процентов в 1980 году. Мусульмане увеличили свой удельный вес более заметно — с 12,4 процента в 1900 году до 16,5 процента (по некоторым оценкам — 18 процентов) в 1980 году. За последние несколько десятилетий двадцатого века ислам и христианство значительно увеличили число своих сторонников в Африке, а основной сдвиг в сторону христианства произошёл в Южной Корее. Если традиционная религия в обществах со стремительной модернизацией неспособна адаптироваться к требованиям модернизации, создаются потенциальные возможности для распространения западного христианства и ислама. В таких обществах наиболее удачливые сторонники западной культуры — это не неоклассические экономисты, не демократы-крестоносцы и не руководители транснациональных корпораций. Скорее всего, это есть и будут христианские миссионеры. Ни Адам Смит, ни Томас Джефферсон не могут отвечать психологическим, эмоциональным, моральным и социальным запросам выпускников средней школы в первом поколении. Иисус Христос тоже может не отвечать им, но у Него шансов побольше.

По большому счёту, однако, побеждает Магомет. Христианство распространяется в первую очередь путём обращения приверженцев других религий, а ислам — за счёт как обращения, так и воспроизводства. Процентное соотношение христиан в мире, которое достигло своего пика в 30 процентов в восьмидесятые, выровнялось и сейчас снижается, и, скорее всего, будет равняться 25 процентам от населения мира к 2025 году. В результате чрезвычайно высоких темпов прироста населения (см. главу 5), относительная доля мусульман в мире будет продолжать стремительно расти, достигнув на рубеже столетий 20 процентов мирового населения, превзойдя количество христиан в течение нескольких последующих лет, и, вероятно, может равняться 30 процентам к 2025 году 19.

Универсальная цивилизация: происхождение термина

Концепция универсальной цивилизации является характерным продуктом западной цивилизации. В девятнадцатом веке идея «бремени белого человека» помогла оправдать распространение западного политического и экономического господства над не-западными обществами. В конце двадцатого столетия концепция универсальной цивилизации помогает оправдывать западное культурное господство над другими обществами и необходимость для этих обществ копировать западные традиции и институты. Универсализм — идеология, принятая Западом для противостояния не-западным культурам. Как это часто случается среди маргиналов и прозелитов, среди наиболее восторженных адептов идеи единой цивилизации есть интеллектуальные мигранты на Запад, такие как Найпаул и Фуад Аджами, которым эта концепция даёт в наивысшей мере удовлетворительный ответ на центральный вопрос: «Кто я?» Однако один из арабских интеллектуалов применил в отношении этих мигрантов термин «ниггер белого человека» 20, а идея универсальной цивилизации находит мало поддержки в других цивилизациях. Не-Запады видят западным то, что Запад видит универсальным. То, что жители Запада объявляют мирной глобальной интеграцией, например распространение всемирных средств массовой информации, представители остального мира осуждают как гнусный западный империализм. В той же мере, какой жители не-Запада видят его единым, они видят в нём угрозу.

Аргументы в пользу того, что сейчас зарождается некая универсальная цивилизация, основываются как минимум на одной из следующих трёх предпосылок. Во-первых, есть допущение, рассмотренное в главе 1, что падение советского коммунизма означает конец исторической борьбы и всеобщую победу либеральной демократии во всём мире. Этот довод страдает от ошибки выбора, которая имеет корни в убеждении времён «Холодной войны», что единственной альтернативой коммунизму является либеральная демократия и что смерть первого приводит к универсальности второй. Однако очевидно, что существуют многочисленные формы авторитаризма, национализма, корпоративизма или рыночного коммунизма (как в Китае), которые благополучно живут в современном мире. И, что более важно, есть все религиозные альтернативы, которые лежат вне мира светских идеологий. Религия в сегодняшнем мире — одна из центральных, пожалуй, самая главная сила, которая мотивирует и мобилизует людей. Наивной глупостью является мысль о том, что крах советского коммунизма означает окончательную победу Запада во всём мире, победу, в результате которой мусульмане, китайцы, индийцы и другие народы ринутся в объятия западного либерализма как единственной альтернативы. Деление человечества времён «Холодной войны» позади. Более фундаментальные принципы деления человечества — этнические, религиозные и цивилизационные — остаются и становятся причиной новых конфликтов.

Второе предположение основано на том, что усиливающееся взаимодействие между народами — торговля, инвестиции, туризм, СМИ, электронные средства связи вообще — порождает общую мировую культуру. Улучшения в транспорте и коммуникационных технологиях и в самом деле облегчают перемещение денег, товаров, людей, знаний, идей и представлений о жизни по всему миру. В том, что информационный поток между народами увеличивается, сомнений нет. Однако существует немало сомнений насчёт влияния этого растущего потока. Увеличивает или снижает торговля вероятность конфликта? Предположение о том, что она снижает вероятность войны между нациями, по меньшей мере, не доказано, а вот свидетельств противоположного существует множество. Международная торговля значительно возросла в шестидесятые–семидесятые годы двадцатого века, а в следующее десятилетие завершилась «Холодная война». В 1913 году, однако, международная торговля была на рекордной высоте, а следующие пять лет народы уничтожали друг друга в беспрецедентных количествах 21. Если уж международная торговля на том уровне не могла предотвратить войны, то когда же она сможет это сделать? Факты не потдверждают либеральное, интернационалистическое допущение о том, что коммерция несёт с собой мир. Аналитические работы, опубликованные в 1990-е годы, в ещё большей степени ставят под сомнение это предположение: одно исследование приходит к выводу, что «возрастающий уровень торговли может быть силой, сеющей серьёзные распри… в международной политике» и что «расширение торговли в международной системе само по себе вряд ли снимет международное напряжение или принесёт с собой большую международную стабильность» 22. В другом труде говорится, что высокий уровень международной взаимозависимости «может вызывать как мир, так и войну, в зависимости от ожидаемых от будущей торговли результатов». Экономическая взаимная зависимость благоприятствует миру только «когда государства ожидают, что высокий уровень торговли сохранится и в обозримом будущем. Если страны не ожидают, что уровень взаимозависимости и дальше будет оставаться высоким, это вполне вероятно может привести к войне» 23.

Неспособность торговли и коммуникаций породить мир и чувство единства созвучно с результатами последних изысканий в социологии. В социальной психологии

есть теория отличительности, которая утверждает, что люди определяют себя при помощи того, что отличает их от других в данных обстоятельствах: «каждый осознает себя в терминах тех характеристик, которые отличают его от других людей, особенно от людей его обычной социальной среды… Женщина-психолог в компании из дюжины женщин других профессий будет думать о себе как о психологе; оказавшись рядом с дюжиной мужчин-психологов, она будет ощущать себя женщиной» 24. Люди определяют свою идентичность при помощи того, чем они не являются. В то время как возросшие общение, торговля и путешествия множат взаимодействия между цивилизациями, люди всё чаще придают наибольшую важность своей цивилизационной идентичности. Два европейца — один немец и один француз, — взаимодействуя друг с другом, будут идентифицировать себя как немца и француза. Два европейца — один немец и один француз, — взаимодействуя с двумя арабами, одним жителем Саудовской Аравии и одним египтянином, будут идентифицировать себя как европейцев и арабов. Иммиграция выходцев из Северной Африки во Францию встретила враждебное отношение французов и в то же время укрепила доброжелательность к европейцам и католикам — полякам. Американцы гораздо болезненнее реагируют на японские капиталовложения, чем на куда более крупные инвестиции из Канады и европейских стран. Аналогичную мысль высказал Дональд Горовиц: «В восточных районах Нигерии человек народности ибо может быть ибо-оуэрри, либо же ибо-ониша. Но в Лагосе он будет просто ибо. В Лондоне он будет нигерийцем. А в Нью-Йорке — африканцем» 25. Созданная в рамках социологии теория глобализации приходит к такому же выводу: «Во всё больше глобализующемся мире, который характеризуется не знающей аналогий в истории степенью цивилизационной, общественной и другими видами взаимозависимости, а также широко распространённым осознанием этого, имеет место обострениецивилизационного, общественного и этнического самосознания». Глобальное религиозное возрождение, «возвращение к святыням», является ответом на тенденцию восприятия мира как «единого целого» 26.

Запад и модернизация

Третий и наиболее распространённый аргумент в пользу возникновения универсальной цивилизации рассматривает её как результат широких процессов модернизации, которая идёт с восемнадцатого века. Модернизация включает в себя индустриализацию, урбанизацию, растущий уровень грамотности, образованности, благосостояния и социальной заботы, а также более сложные и многосторонние профессиональные структуры. Это — продукт потрясающей экспансии научных и инженерных знаний, которая началась в восемнадцатом веке и позволила людям управлять средой и формировать свою среду в небывалых масштабах. Модернизация — революционный процесс, который можно сравнить только с переходом от примитивного к цивилизованному обществу, то есть с возникновением и ростом цивилизованности, которое началось в долинах Тигра и Евфрата, Нила и Инда около 5000 год до новой эры 27. Положение, ценности, знание и культура людей в современном обществе значительно отличаются от того, что имело место в традиционном обществе. Как первая подвергшаяся модернизации цивилизация, Запад занимает ведущую роль в обретении культуры современности. Вместе с тем, когда и другие цивилизации приобретут схожие модели образования, работы, благосостояния и классовой структуры, гласит данный аргумент, современная культура Запада станет универсальной культурой мира. Очевидно, что мир, в котором одни общества ультрасовременны, а другие — по-прежнему традиционны, будет менее однороден, чем мир, в котором все общества достаточно современны. Но как насчёт мира, где все общества были традиционными? Такой мир существовал несколько сот лет назад. Был ли он менее однороден, чем возможный мир универсальной модернизации? Вероятно, нет. «Китай династии Мин… был несомненно ближе к Франции времён Валуа, — писал Бродель, — чем Китай Мао Цзэдуна к Франции времён Пятой республики» 28.

И всё же современные общества могут быть более схожими, чем традиционные, по двум причинам. Во-первых, возросшее взаимодействие между современными обществами может не порождать общую культуру, но оно облегчает передачу технологий, изобретений и структур из одного общества в другое со скоростью и в степени, которые были невозможны в традиционном мире. Во-вторых, традиционное общество было основано на сельском хозяйстве; современное общество базируется на промышленности, которая может эволюционировать от ремесел до классической тяжёлой промышленности и затем до наукоёмких технологий и производств. Модели сельского хозяйства и связанной с ним социальной структуры намного больше зависят от естественной окружающей среды, чем индустриальные модели. Они формируются в зависимости от почвы и климата и могут, таким образом, породить различные формы владения землёй, социальной структуры и правления. Каковы бы ни были общие заслуги выводов Виттфогеля о гидравлической цивилизации, сельское хозяйство, которое зависит от сооружения и эксплуатации массивных ирригационных систем, приводит к возникновению централизованной бюрократической власти. Вряд ли может быть иначе. Плодородная почва и хороший климат, скорее всего, будут стимулом развития сельского хозяйства, основанного на крупных плантациях, и, как логическое следствие, сложится немногочисленный класс зажиточных землевладельцев и крупный класс крестьян, рабов или крепостных, которые работают на плантациях. Неблагоприятные для крупномасштабного сельского хозяйства условия могут стимулировать зарождение общества независимых фермеров. Короче говоря, в сельскохозяйственных обществах социальная структура обусловлена географией. Промышленность, в отличие от этого, намного меньше зависит от местных природных условий. Различия в организации промышленности будут вытекать скорее из различий в культуре и социальной структуре, а не в географии, причём различия в первой, вероятно, могут сгладиться, а во второй — нет.

Таким образом, у современных обществ есть много общего. Но обязательно ли они должны слиться и стать однородными? Аргумент в пользу этого основывается на том предположении, что современное общество должно соответствовать единому типу — западному, что современная цивилизация — это западная цивилизация и что западная цивилизация есть современная цивилизация. Это тем не менее совершенно ошибочная идентификация. Западная цивилизация зародилась в восьмом–девятом веках и приобрела отличительные черты в последующие столетия. Запад был Западом задолго до того, как он стал современным. Центральные характеристики Запада, которые отличают его от других цивилизаций, возникли раньше его модернизации.

Каковы же были эти отличительные черты западного общества, которыми оно обладало в течение сотен лет до его модернизации? Ответы на этот вопрос, которые предоставили нам различные исследователи, расходятся в деталях, но сходятся в определении ключевых институтов, обычаев и убеждений, которые можно по праву назвать стержневыми для западной цивилизации. Их список приводится ниже 29.

Античное (классическое) наследие

Запад как цивилизация третьего поколения многое унаследовал от предыдущих цивилизаций. Особенно это касается античной цивилизации. Запад унаследовал от античной цивилизации многое, включая греческую философию и рационализм, римское право, латынь и христианство. Исламская и православная цивилизации также получили наследство от античной цивилизации, но в значительно меньшей мере, чем Запад.

Католицизм и протестантство

Западное христианство, сначала католицизм, а затем католицизм и протестантство, — это, несомненно, самая важная историческая особенность западной цивилизации. В течение большей части первого тысячелетия то, что сейчас известно как западная цивилизация, называлось западным христианством. Среди народов западного христианства существовало хорошо развитое чувство единства; люди осознавали свои отличия от турок, мавров, византийцев и других народов, и жители Запада шли завоевывать мир в шестнадцатом веке не только во имя золота, но и во имя Бога. Реформация и Контрреформация, а также разделение западного христианства на протестантство на севере и католицизм на юге также оказали влияние на западную историю, которая абсолютно отличается от восточного православия и весьма далека от латино-американского опыта.

Европейские языки

Язык как фактор определения людей одной культуры уступает только религии. Запад отличается от большинства остальных цивилизаций своим многообразием языков. Японский, мандаринский, русский и даже арабский признаны стержневыми языками своих цивилизаций. Запад унаследовал латынь, но появилось множество народов, а с ними и национальных языков, которые объединены в широкие категории романских и германских. К шестнадцатому веку эти языки, как правило, уже приобрели свою современную форму.

Разделение духовной и светской власти

В течение всей западной истории сначала церковь вообще, затем многие церкви существовали отдельно от государства. Бог и кесарь, церковь и государство, духовные и светские власти — таков был преобладающий дуализм в западной культуре. Только в индусской цивилизации было столь же чёткое деление на религию и политику. В исламе Бог — это кесарь; в Китае и Японии кесарь — это Бог, в православии кесарь — младший партнёр Бога. Это разделение и неоднократные столкновения между церковью и государством, столь типичные для западной цивилизации, ни в одной другой из цивилизаций не имели место. Это разделение властей внесло неоценимый вклад в развитие свободы на Западе.

Господство закона

Концепция центрального места закона в цивилизованном бытии была унаследована от римлян. Средневековые мыслители развили идею о природном законе, согласно которому монархи должны были применять свою власть, и в Англии появилась традиция общего права. Во время фазы абсолютизма (шестнадцатый–семнадцатый века) торжество права наблюдалось скорее в нарушении закона, чем в соблюдении его, но продолжала существовать идея о подчинении власти человеческой неким внешним ограничениям: Non sub homine sed sub Deo et lege (Не под человеком, но под Господом и законом. — Прим. перев.). Эта традиция господства закона лежала в основе конституционализма и защиты прав человека, включая право собственности, против применения деспотической власти. В большинстве других цивилизаций закон был куда менее важным фактором, обусловливающим мышление и поведение.

Социальный плюрализм

Исторически западное общество было в высшей степени плюралистичным. Как пишет Дойч, Запад отличает то, что там «возникли и продолжают существовать разнообразные автономные группы, не основанные на кровном родстве или узах брака» 30. Начиная с седьмого–восьмого веков эти группы сначала включали в себя монастыри, монашеские ордена и гильдии, затем они расширились и к ним во многих регионах Европы присоединились множество союзов и сообществ 31. Помимо этого союзного плюрализма существовал плюрализм классовый. В большинстве европейских обществ были относительно сильная и автономная аристократия, крепкое крестьянство и небольшой, но значимый класс купцов и торговцев. Сила феодальной аристократии была особенно значима в сдерживании тех пределов, в которых смог прочно укорениться среди европейских народов абсолютизм. Этот европейский плюрализм резко контрастирует с бедностью гражданского общества, слабостью аристократии и силой централизованных бюрократизированных империй, которые одновременно существовали в России, Китае и на Оттоманских землях, а также в других не-западных обществах.

Представительные органы

Социальный плюрализм рано дал начало сословиям, парламентам и другим институтам, призванным выражать интересы аристократов, духовенства, купцов и других групп. Эти органы обеспечили формы представительства, которые во время модернизации развились в институты современной демократии. В некоторых случаях во времена абсолютизма эти органы были запрещены или их власть существенно ограничили. Однако даже когда это происходило, они могли, как во Франции, возрождаться вновь, чтобы стать средством для возросшего политического участия народа. Ни одна другая современная цивилизация не имеет даже сравнимой тысячелетней истории в области представительных органов. На местном уровне начиная с девятого века также стали возникать органы самоуправления, сначала в итальянских городах, а затем они распространились на север, «заставляя епископов, местных баронов и других представителей знати делиться властью с гражданами и в конце концов уступать им» 32. Таким образом, представительство на национальном уровне дополнялось значительной автономией на местном, чего не было в других регионах мира.

Индивидуализм

Многие из перечисленных выше отличительных черт западной цивилизации способствовали возникновению чувства индивидуализма и традиции индивидуальных прав и свобод, не имеющих равных среди цивилизованных обществ. Индивидуализм развился в четырнадцатом–пятнадцатом веках, а принятие права на индивидуальный выбор — то, что Дойч назвал «революцией Ромео и Джульетты», — доминировало на Западе уже к семнадцатому веку. Даже призывы к равным правам для всех индивидуумов — «у самого последнего бедняка в Англии такая же жизнь, как у первейшего богача» — были слышны повсюду, если не повсеместно приняты. Индивидуализм остаётся отличительной чертой Запада среди цивилизаций двадцатого века. В одном анализе, который сравнивал одинаковые показатели в пятидесяти странах, двадцать государств с наибольшим показателем индивидуализма включали все западные страны, кроме Португалии и Израиля 33. Автор другого межкультурного исследования индивидуализма и коллективизма также подчеркнул преобладание индивидуализма на Западе и превалирование коллективизма во всех других культурах и пришёл к выводу, что «ценности, которые наиболее важны на Западе, менее важны во всём мире». Снова и снова жители Запада и не-Запада указывают на индивидуализм как на центральную отличительную черту Запада 34.

Приведённый выше список не ставит своей целью полное перечисление отличительных характеристик западной цивилизации. Не означает он также, что эти характеристики всегда и повсеместно присутствовали в западном обществе. Очевидно, что они порой отсутствовали: многие деспоты в западной истории регулярно игнорировали господство закона и распускали представительные органы. Не утверждается и того, что ни одна из этих характерных черт не проявлялась в других цивилизациях. Очевидно, они имеют место: Коран и шариат составляют основополагающий закон для исламских государств; в Японии и Индии существуют классовые системы, весьма схожие с сословиями Запада (возможно, в результате этого только эти две основные не-западные цивилизации могут выдержать демократическое правительство в течение любого времени). По отдельности ни один из этих факторов не был уникален для Запада. Однако их сочетание было уникально, и это дало Западу его отличительные особенности. Эти концепции, принятые практики и общественные институты просто были более широко распространены на Западе, чем в других цивилизациях. Они — то, что сделало Запад Западом, причём уже давно. И они же во многом стали факторами, которые позволили Западу занять ведущую роль в модернизации самого себя и всего мира.

Ответы на влияние Запада и модернизацию

Экспансия Запада повлекла за собой модернизацию и вес-тернизацию не-западных обществ. Ответную реакцию политических и интеллектуальных лидеров этих обществ на влияние Запада можно отнести к одному из трёх вариантов: отторжение как модернизации, так и вестернизации; принятие и того, и другого с распростёртыми объятиями; принятие первого и отторжение второго 35.

Отторжение

Япония следовала ярко выраженному отторженческому курсу начиная с первых контактов с Западом в 1542 году и вплоть до середины XIX века. В этой стране были разрешены лишь ограниченные формы модернизации, такие как приобретение огнестрельного оружия, а импорт западной культуры — наиболее заметно это в отношении христианства — находился под строгим запретом. Отсюда в середине семнадцатого века были полностью изгнаны иностранцы. Конец позиции отторжения был положен с насильственным открытием Японии командором Перри в 1854 году и драматическими попытками перенять уроки у Запада после реставрации Мейдзи в 1868 году. На протяжении нескольких веков Китай также пытался отгородиться от любой значительной модернизации или вестернизации. Хотя христианские миссионеры были допущены в страну в 1601 году, они были полностью изгнаны из неё в 1722 году. В отличие от Японии в Китае политика отторжения обуславливалась тем, что эта страна воспринимала себя как Срединное царство и твёрдо была уверена в превосходстве китайской культуры над культурами всех других народов. Китайской изоляции, как и японской, конец положило западное оружие, поставленное в Китай британцами во время опиумных войн 1839–1842 годов. Все эти случаи говорят о том, что в девятнадцатом столетии западное могущество чрезвычайно затруднило и сделало практически невозможным сохранение стратегии изоляции и исключительности для не-западных обществ.

В двадцатом веке усовершенствования в транспорте и коммуникациях, а также глобальная взаимозависимость сделали цену изоляции крайне высокой. За исключением небольших изолированных сельских обществ, желающих существовать на грани выживания, крайне маловероятными стали отторжение модернизации и вестернизации в мире, который стремительно становится современным и высоко взаимосвязанным. «Лишь самые экстремальные фундаменталисты, — пишет Дэниэл Пайпс об исламе, — отвергают модернизацию и вестернизацию. Они выбрасывают телевизоры в реки, запрещают наручные часы, отказываются от двигателя внутреннего сгорания. Однако непрактичность программ таких групп накладывает жёсткие ограничения на их привлекательность; и в некоторых случаях — например, с убийцами Садата, террористами, напавшими на мечеть в Мекке, или с малазийскими группами даква — поражение в яростных стычках с властями заставило их исчезнуть практически бесследно» 36. Практически бесследное исчезновение — такова общая судьба всех поборников чисто отторженческой политики к концу двадцатого века. Фанатизм, пользуясь терминологией Тойнби, это нежизнеспособный выбор.

Кемализм

Вторая вероятная реакция на влияние Запада — это «геродианизм» Тойнби, то есть встреча с распростёртыми объятиями как модернизации, так и вестернизации. Такой ответ основан на предположении о том, что модернизация является желанной и необходимой, и местная культура несовместима с модернизацией, поэтому она должна быть забыта или запрещена, и что обществу для того, чтобы модернизироваться, нужно полностью вестернизироваться. Модернизация и вестернизация взаимно поддерживают друг друга и должны идти бок о бок. Этот подход был воплощён в призывах некоторых представителей японской и китайской интеллигенции конца девятнадцатого века о том, что во имя модернизации надо забыть свои исторические языки и принять английский в качестве национального языка. Неудивительно, что эта точка зрения среди жителей Запада была даже более популярна, чем среди не-западных элит. Основная идея состоит в следующем: «Чтобы добиться успеха, вы должны быть как мы; наш путь — единственный путь». И приводится довод, что «религиозные ценности, этические нормы и социальные структуры этих [не-западных] обществ в лучшем случае чужды, а иногда враждебны по отношению к принципам и практике индустриального развития». Таким образом, экономическое развитие «потребует радикальной и деструктивной переделки жизни и общества и, зачастую, нового толкования сути самого бытия теми людьми, которые живут в этих цивилизациях» 37. Пайпс говорит о том же применительно к исламу:

«Для того чтобы избежать аномии, у мусульман остаётся единственный выбор, потому что модернизация требует вестернизации… Ислам не предлагает никакого альтернативного пути модернизации. Секуляризации не избежать. Современная наука и технология требуют впитывания сопровождающих их мыслительных процессов; то же самое касается и политических институтов. Ибо содержание нужно копировать не меньше, чем форму. Чтобы перенять уроки западной цивилизации, необходимо признать её превосходство. Европейских языков и западных образовательных институтов нельзя избежать, даже если последние поощряют свободомыслие и вольный образ жизни. Только когда мусульмане окончательно примут западную модель во всех деталях, они смогут провести индустриализацию и затем развиваться» 38.

За шестьдесят лет до того, как были написаны эти слова, Мустафа Кемаль Ататюрк пришёл к аналогичным выводам и создал новую Турцию на руинах Оттоманской империи и предпринял энергичные усилия как по модернизации, так и по вестернизации страны. Последовав этим курсом и отказавшись от исламского прошлого, Ататюрк сделал Турцию «оторванной страной» — обществом, которое было мусульманским по своей религии, наследию, обычаям и институтам, но которым правила элита, намеренная сделать его современным, западным и объединить его с Западом. В конце двадцатого века несколько стран следуют кемалистскому выбору и стараются заменить западную идентичность не-западной. Эти усилия анализируются в главе 6.

Реформизм

Отторжение связано с безнадёжной задачей изолировать общество от охватывающего его современного мира. Кема-лизм связан с трудной и болезненной задачей уничтожения культуры, которая просуществовала на протяжении веков, и установления на её месте совершенно новой культуры, импортированной из другой цивилизации. Третий выбор — попытка скомбинировать модернизацию с сохранением центральных ценностей, практик и институтов родной культуры общества. Этот выбор, по понятным причинам, был самым популярным среди не-западных элит. В Китае в последние годы правления династии Цинь девизом стал Ti-Yong — «китайская мудрость для фундаментальных принципов, западная мудрость для практического использования». В Японии таким девизом стал Wakon Yosei — «японский дух и западная техника». В Египте в 1830-х годах Мухаммед Али предпринял попытку «технической модернизации без чрезмерной культурной вестернизации». Однако эти попытки провалились, когда британцы вынудили его отказаться от большей части его реформ по модернизации. В результате, как пишет Али Мазруи, «Египту не суждено было разделить судьбу Японии — технической модернизации без культурной вестернизации, и не удалось повторить опыт Ататюрка — технической модернизации через культурную вестернизацию» 39. Однако в конце девятнадцатого столетия Джамаль аль-Дин аль-Афгани, Мухаммед Абду и другие реформаторы снова попытались примирить ислам и современность, провозглашая «совместимость ислама с современной наукой и лучшими западными мыслями», а также давая «исламское логическое обоснование для принятия современных идей и институтов, будь то научных, технологических или политических (конституционность и парламентское правление)» 40. Это был широкомасштабный реформизм, близкий к кемализму, который принимал не только современность, но и некоторые западные институты. Реформизм такого типа был преобладающей реакцией на влияние Запада со стороны мусульманских элит на протяжении сорока лет — с 1870-х до 1920-х, когда ему бросили вызов сначала кемализм, а затем более чистый реформизм в виде фундаментализма.

Отторжение, кемализм и реформизм основаны на различных предпосылках того, что возможно и что желательно. При отторжении и модернизация и вестернизация нежелательны, поэтому возможно отторгнуть их. Для кемализма и модернизация и вестернизация желательны, последняя — по той причине, что без неё нельзя достичь первой, следовательно, и то, и другое возможно принять. Для реформизма модернизация желательна и возможна без значительной вестернизации, которая нежелательна. Таким образом, существует конфликт между отторжением и кемализмом по вопросу желательности модернизации и вестернизации и между кемализмом и реформизмом по поводу того, может ли модернизация проходить без вестернизации.

Рисунок 3.1. Альтернативные ответы на влияние Запада

На рис. 3.1 показана диаграмма, которая рисует все эти три курса. Отторжение останется в точке А; кемализм будет продвигаться по диагонали к точке В; реформатор будет двигаться горизонтально к точке С. Однако по какому пути на самом деле двигались эти общества? Конечно же, каждое не-западное общество следует своим собственным курсом, который может значительно отличаться от этих трёх путей-прототипов. Мазруи даже утверждает, что Египет и Африка двигались к точке D сквозь «болезненный процесс культурной вестернизации без технической модернизации». В тех пределах, в которых любая обобщённая модель модернизации и вестернизации существует в качестве ответной реакции не-западных обществ на влияние Запада, она будет находиться в рамках кривой А–Е. Изначально модернизация и вестернизация тесно связаны, и не-запад-ные общества, впитывая значительные элементы западной культуры, достигают прогресса на пути к модернизации. Однако с увеличением темпов модернизации удельный вес вестернизации снижается и происходит возрождение местных культур. Дальнейшая модернизация, таким образом, изменяет цивилизационный баланс власти между Западом и не-западным обществом и усиливает приверженность местной культуре.

Таким образом, во время ранних этапов изменений, вестернизация поддерживает модернизацию. На более поздних этапах модернизация стимулирует возрождение местной культуры. Это происходит на двух уровнях. На социальном уровне модернизация усиливает экономическую, военную и политическую мощь общества в целом и заставляет людей этого общества поверить в свою культуру и утверждаться в культурном плане. На индивидуальном уровне модернизация порождает ощущение отчуждённости и распада, потому что разрываются традиционные связи и социальные отношения, что ведёт к кризису идентичности, а решение этих проблем даёт религия. Этот процесс упрощённо показан на рисунке 3.2.

Рисунок 3.2. Модернизация и культурное возрождение

Эта гипотетическая общая модель соответствует как социологической теории, так и историческому опыту. Подробно изучив имеющиеся факты в области «гипотезы инвариантности», Райнер Баум пришёл к выводу, что «вечные человеческие размышления над мерой признания авторитетов и осознание личной независимости происходят исключительно по культурным сценариям. В этих вопросах нет тенденции к межкультурной гомогенизации мира. Напротив, создаётся впечатление, что есть некая инвариантность в этих моделях, которые развились в чёткие формы во время исторического и раннего современного этапа развития» 41. Теория заимствования, разработанная такими учёными, как Фробениус, Шпенглер и Боземен, помимо прочего, делает акцент на том, насколько избирательно цивилизация-реципиент совершает заимствования из других цивилизаций и адаптирует, трансформирует и ассимилирует их, чтобы усилить и обеспечить выживание базовых ценностей, или «paideuma», своей культуры 42. Почти все не-западные цивилизации мира существовали не менее одного тысячелетия, а в некоторых случаях — и несколько тысяч лет. Они показали примеры заимствований из других цивилизаций для укрепления своей собственной. Исследователи сходятся во мнении, что заимствование Китаем буддизма из Индии не привело в «индианизации» Китая. Китайцы адаптировали буддизм под китайские цели и задачи. Китайская культура осталась китайской. Китайцам сейчас приходится сталкиваться с пока безуспешными, но все более настойчивыми попытками Запада обратить их в христианство. Если в какой-то момент они всё-таки импортируют христианство, то следует ожидать, что оно будет адаптировано и переделано так, чтобы сочетаться с центральными элементами китайской культуры. Точно так же арабы-мусульмане получили, оценили и использовали своё «эллинистическое наследие для чисто утилитарных целей. Будучи в основном заинтересованными в заимствовании определённых внешних форм или технических аспектов, они знали, как пренебречь всеми элементами в греческих мыслях, которые вступали в конфликт с установленными Кораном фундаментальными нормами и принципами» 43. Япония выбрала ту же модель. В седьмом веке Япония импортировала китайскую культуру и провела «преобразования по своей собственной инициативе, без экономического или военного давления» на благо своей цивилизации. «В течение следующих столетий периоды относительной изоляции от континентального влияния, в течение которых предыдущие заимствования сортировались, а наиболее полезные из них принимались, сменялись периодами новых контактов и культурных заимствований 44. Во всех этих фазах японская культура сохраняла свой самобытный характер.

Принятое в умеренной форме кемализма утверждение о том, что не-западные страны могут бытьмодернизированы посредством вестернизации, остаётся недоказанным. Крайне резкое заявление кемалистов о том, что не-западные общества должны быть вестернизированы для модернизации, не является общепринятым. Однако оно поднимает следующий вопрос: существуют ли не-западные общества, где препятствия, которые представляет для модернизации местная культура, серьёзны настолько, что эту культуру необходимо решительно заменить западной культурой, если вы хотите провести в этой стране модернизацию? Согласно теории, это будет реально скорее для завершённых, консумматорных систем, чем для вспомогательных, инструментальных культур. Инструментальные культуры «характеризуются преобладанием промежуточных связей, отделённых и независимых от жёстких привязок». Эти системы «легко претворяют в жизнь перемены, укрываясь одеялом традиций перед тем как измениться… Такие системы могут обновляться, не меняя при этом фундаментально социальных институтов. Изменения скорее служат поддержке порядков, существующих с незапамятных времен». Консумматорные системы, напротив, «характеризуются тесными отношениями между структурообразующими сущностями — общество, государство, и власть и тому подобные институты являются составляющими подробно проработанной, крайне сплочённой системы, в которой роль религии как проводника к познанию является непререкаемой. Такие системы враждебны к изменениям» 45. Эптер использует эти категории для анализа перемен в африканских племенах. Айзенштадт провёл подобный анализ великих азиатских цивилизаций и пришёл к схожему выводу. Внутренняя трансформация «значительно облегчается автономией социальных, культурных и политических институтов» 46. По этой причине более инструментальные японское и индуистские общества раньше и с меньшими усилиями провели модернизацию, чем конфуцианские и исламские. Они оказались лучше готовы к тому, чтобы импортировать современные технологии и использовать их для существующих культур. Означает ли это, что китайские и исламские общества должны либо воздержаться от модернизации и вестернизации, либо принять их? Выбор не кажется ограниченным. Помимо Японии, ещё и Сингапур, Тайвань, Саудовская Аравия и, в меньшей мере, Иран стали современными государствами, не став западными. И в самом деле, попытки шаха избрать кемалистский курс и сделать и то, и другое породили яростные антизападные настроения, но не вызвали протеста против модернизации. Китай также вступил на путь реформ.

Исламские общества сталкиваются при модернизации с трудностями, и Пайпс поддерживает своё заявление о том, что вестернизация является предпосылкой, указывая на конфликты между исламом и современностью в экономических вопросах, таких как права на собственность, соблюдение постов, наследственное право, а также женский труд. Но даже Пайпс одобрительно цитирует слова Максима Родинсона о том, что «нет ничего доказывающего с абсолютной точностью, что мусульманская религия не даёт мусульманскому миру развиваться по пути современного капитализма», и утверждает, что по большинству вопросов, кроме экономических, «ислам и модернизация не сталкиваются». Правоверные мусульмане могут развивать науку, эффективно работать на фабриках или использовать сложные виды вооружений. Модернизация не требует какой-либо одной политической идеологии или ряда институтов: выборы, национальные границы, гражданские организации и другие атрибуты западной жизни не являются необходимыми для экономического роста. Ислам как вероучение одинаково хорошо подходит и консультантам по менеджменту, и крестьянам. Шариат ничего не говорит об изменениях, сопровождающих модернизацию, таких как переход от сельскохозяйственного уклада к индустриальному, от села к городу, от социальной стабильности к социальному изменению; не вмешивается он и в такие области, как всеобщее образование, резкое развитие коммуникаций, новые формы транспорта или здравоохранение» 47.

Приме­чания:
  1. V S. Naipaul, «Our Universal Civilization», The 1990 Wriston Lecture, The Manhattan Institute, New York Review of Books, 30 October 1990, p. 20.
  2. Cm. James Q. Wilson, The Moral Sense (New York: FreePress, 1993); Michael Walzer, Thick and Thin: Moral Argument at Home and Abroad (Notre Dame: University of Notre Dame Press, 1994), особенно гл. 1 и 4; и для краткого обзора, см. Frances V. Harbour, «Basic Moral Values: A Shared Core», Ethics and International Affairs, 9 (1995), 155–170.
  3. Vaclav Havel, «Civilization’s Thin Veneer», Harvard Magazine, 97 (July–August 1995), 32.
  4. Hedley Bull, The Anarchical Society: A Study of Order inWorld Politics (New York: Columbia University Press, 1977), p. 317.
  5. John Rockwell, «The New Colossus: American Culture asPower Export», и ряд авторов, «Channel-Surfing Through U. S. Culture in 20 Lands», New York Times, 30 January 1994, sec. 2, pp. Iff; David Rieff, «A Global Culture», World Policy Journal, 10 (Winter 1993–94), 73–81.
  6. Michael Vlahos, «Culture and Foreign Policy», Foreign Policy, 82 (Spring 1991), 69; Kishore Mahbubani, «The Dangers ofDecadence: What the Rest Can Teach the West», Foreign Affairs, 72 (Sept./Oct. 1993), 12.
  7. Aaron L. Friedberg, «The Future of American Power», Political Science Quarterly, 109 (Spring 1994), 15.
  8. Richard Parker, «The Myth of Global News», New Perspectives Quarterly, 11 (Winter 1994), 41–44; Michael Gurevitch, Mark R. Levy, and Itzhak Roeh, «The Global Newsroom: convergences and diversities in the globalization of television news», в Peter Dahlgren and Colin Sparks, eds., Communication and Citizenship: Journalism and the Public Sphere in the New Media (London: Routledge, 1991), p. 215.
  9. Ronald Dore, «Unity and Diversity in World Culture», в Hedley Bull and Adam Watson, eds., The Expansion of International Society (Oxford: Oxford University Press, 1984), p. 423.
  10. Robert L. Bartley, «The Case for Optimism — The West Should Believe in Itself», Foreign Affairs, 72 (Sept./Oct. 1993), 16.
  11. Cm. Joshua A. Fishman, «The Spread of English as a New Perspective for the Study of Language Maintenance and Language Shift», in Joshua A. Fishman, Robert L. Cooper, and Andrew W. Conrad, The Spread of English: The Sociology of English as an Additional Language (Rowley, MA: Newbury House, 1977), pp. 108ff.
  12. J. A. Fishman, «Spread of English as a New Perspective», pp. 118–119.
  13. Randolf Quirk, в Braj B. Kachru, The Indianization of English (Delhi: Oxford, 1983), p. ii; R. S. Gupta and Kapil Kapoor, eds., English in India — Issues and Problems (Delhi: Academic Foundation, 1991), p. 21. Сравни Sarvepalli Gopal, «The English Language in India», Encounter, 73 (July/Aug. 1989), 16, который оценивает, что 35 миллионов индийцев «говорят и пишут на каком-либо варианте английского языка». World Bank, World Development Report 1985, 1991 (New York: Oxford University Press), table 1.
  14. K. Kapoor and R. S. Gupta, «Introduction», в R. S. Gupta and K. Kapoor, eds., English in India, p. 21; S. Gopal, «English Language», p. 16.
  15. J. A. Fishman, «Spread of English as a New Perspective», p. 115.
  16. Cm. Newsweek, 19 July 1993, p. 22.
  17. Цит. по R. N. Srivastava and V. P. Sharma, «Indian EnglishToday», в R. S. Gupta and K. Kapoor, eds., English in India, p. 191; S. Gopal, «English Language», p. 17.
  18. New York Times, 16 July 1993, p. A 9; Boston Globe, 15 July 1993, p. 13.
  19. Вдобавок к проектам в World Christian Encyclopedia, См. также Jean Bourgeois-Pichat, «Le nombre des hommes: Etat etprospective», в Albert Jacquard et al., Les Scientifiques Parlent (Paris: Hachette, 1987), pp. 140, 143, 151, 154–156.
  20. Edward Said on V. S. Naipaul, цит. по Brent Staples, «Con Men and Conquerors», New York Times Book Review, 22 May 1994, p. 42.
  21. A. G. Kenwood and A. L. Lougheed, The Growth of theInternational Economy 1820–1990 (London: Routledge, 3rd ed., 1992), pp. 78–79; Angus Maddison, Dynamic Forces in Capitalist Development (New York: Oxford University Press, 1991), pp. 326–327; Alan S. Blinder, New York Times, 12 March 1995, p. 5E.
  22. David M. Rowe, «The Trade and Security Paradox inInternational Politics», (unpublished manuscript, Ohio State University, 15 Sept. 1994), p. 16.
  23. Dale С Copeland, «Economic Interdependence and War: A Theory of Trade Expectations», International Security 20 (Spring 1996), 25.
  24. William J. McGuire and Claire V. McGuire, «Content andProcess in the Experience of Self», Advances in Experimental Social Psychology, 21 (1988), 102.
  25. Donald L. Horowitz, «Ethnic Conflict Management for Policy-Makers», в Joseph V. Montville and Hans Binnendijk, eds., Conflict and Peacemaking in Multiethnic Societies (Lexington. MA: Lexington Books, 1990), p. 121.
  26. Roland Robertson, «Globalization Theory and Civilizational Analysis», Comparative Civilizations Review, 17 (Fall 1987), 22; Jeffery A. Shad, Jr., «Globalization and Islamic Resurgence», Comparative Civilizations Review, 19 (Fall 1988), 67.
  27. Cm. Cyril E. Black, The Dynamics of Modernization: A Study in Comparative History (New York: Harper Row, 1966), pp. 1–34; Reinhard Bendix, «Tradition and ModernityReconsidered», Comparative Studies in Society and History, 9 (April 1967), 292–293.
  28. Fernand Braudel, On History (Chicago: University of Chicago Press, 1980), p. 213.
  29. Литература по отличительным особенностям западной цивилизации, конечно же, чрезвычайно обширна. См., среди прочих, William H. McNeill, Rise of the West: A History of the Human Community (Chicago: University of Chicago Press, 1963); F. Braudel, On History и более ранние работы; Immanuel Wallerstein, Geopolitics and Ceoculture: Essays on the Changing World-System (Cambridge: Cambridge University Press, 1991). Карл В. Дойч провёл всеобъемлющее, сжатое и наводящее на серьёзные размышления сравнение Запада и девяти других цивилизаций по двадцати одному географическому, культурному, экономическому, технологическому, социальному и политическому фактору, особенное внимание уделив тому, насколько Запад от них отличается. См. Karl W. Deutsch, «On Nationalism, World Regions, and the Nature of the West», в Per Torsvik, ed., Mobilization, Center-Periphery Structures, and Nation-building: A Volume in Commemoration of Stein Rokkan (Bergen: Universitetsforlaget, 1981), pp. 51–93. Краткое изложение характерных отличительных особенностей западной цивилизации в 1500 году, см. Charles Tilly, «Reflections on the History of European State-making», в С. Tilly, ed., The Formation of National States in Western Europe (Princeton: Princeton University Press, 1975), pp. 18ff.
  30. K. W. Deutsch, «Nationalism, World Regions, and theWest», p. 77.
  31. Cm. Robert D. Putnam, Making Democracy Work: CivilTraditions in Modern Italy (Princeton: Princeton University Press, 1993), p. 121ff.
  32. K. W. Deutsch, «Nationalism, World Regions, and theWest», p. 78. См. также Stein Rokkan, «Dimensions of StateFormation and Nation-building: A Possible Paradigm for Research onVariations within Europe», в Charles Tilly, The Formation of National States in Western Europe (Princeton: PrincetonUniversity Press, 1975), p. 576, и R. Putnam, Making Democracy Work, pp. 124–127.
  33. Geert Hofstede, «National Cultures in Four Dimensions: A Research-based Theory of Cultural Differences among Nations», International Studies of Management and Organization, 13 (1983), 52.
  34. Harry С Triandis, «Cross-Cultural Studies of Individualismand Collectivism», в Nebraska Symposium on Motivation 1989 (Lincoln: University of Nebraska Press, 1990), 44–133, и New York Times, 25 December 1990, p. 41. См. также George С. Lodge and Ezra F. Vogel, eds., Ideology and National Competitiveness: An Analysis of Nine Countries (Boston: Harvard Business SchoolPress 1987), passim.
  35. В связи типологией вариантов ответной реакции почтинеизбежно возникают дискуссии о взаимодействии цивилизаций. См. Arnold J. Toynbee, Study of History (London: Oxford University Press, 1935–61), II, 187ff., VIII, 152–153, 214; John L. Esposito, The Islamic Threat: Myth or Reality (New York: Oxford University Press, 1992), pp. 53–62; Daniel Pipes, In the Path of God: Islam and Political Power (New York: Basic Books, 1983), pp. 105–142.
  36. D. Pipes, Path of God, p. 349.
  37. William Pfaff, «Reflections: Economic Development», NewYorker, 25 December 1978, p. 47.
  38. D. Pipes, Path of God, pp. 197–198.
  39. Ali Al-Amin Mazrui, Cultural Forces in World Politics (London: James Currey, 1990), pp. 4–5.
  40. J. L. Esposito, Islamic Threat, p. 55–62; и D. Pipes, Path of God, pp. 114–120.
  41. Rainer С Baum, «Authority and Identity — The InvarianceHypothesis II», Zeitschrift fur Soziologie, 6 (Oct. 1977), 368–369. См. также Rainer C. Baum, «Authority Codes: The Invariance Hypothesis», Zeitschrift fur Soziologie, 6 (Jan. 1977), 5–28.
  42. Cm. Adda B. Bozeman, «Civilizations Under Stress», Virginia Quarterly Review, 51 (Winter 1975), 5ff.; Leo Frobenius, Paideuma: Umrisse einer Kultur und Seelenlehre (Munich: C. H. Beck, 1921), pp. llff; Oswald Spengler, The Decline of the West (New York: Alfred A. Knopf, 2 vols., 1926, 1928), II, 57ff.
  43. A. D. Bozeman, «Civilizations Under Stress», p. 7.
  44. William E. Naff, «Reflections on the Question of «East andWest» from the Point of View of Japan», Comparative Civilizations Review, 13/14 (Fall 1985 Spring 1986), 222.
  45. David E. Apter, «The Role of Traditionalism in the Political Modernization of Ghana and Uganda», World Politics, 13 (Oct. 1960), 47–68.
  46. S. N. Eisenstadt, «Transformation of Social, Political, andCultural Orders in Modernization», American Sociological Review, 30 (Oct. 1965), 659–673.
  47. D. Pipes, Path of God, pp. 107, 191.
  48. F. Braudel, On History, pp. 212–213.
Содержание
Новые произведения
Популярные произведения