Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Сэмюэль Хантингтон. Столкновение цивилизаций. Часть I. Мир цивилизаций. Глава I. Новая эра мировой политики

Введение: флаги и культурная идентификация

3 января 1992 года в зале одного из правительственных зданий Москвы состоялась встреча российских и американских учёных. За две недели до этого Советский Союз прекратил своё существование, и Российская Федерация стала независимым государством. Вследствие этого памятник Ленину, красовавшийся прежде на сцене аудитории, исчез, зато на стене появился российский флаг. Единственной проблемой, как заметил один из американцев, было то, что флаг вывесили вверх ногами. После того как замечание было передано представителям принимающей стороны, во время первого же перерыва ошибка была быстро и спокойно исправлена.

За годы, прошедшие после окончания «Холодной войны», мы стали свидетелями начала огромных перемен в идентификации народов и символах этой идентификации. Глобальная политика начала выстраиваться вдоль новых линий — культурных. Перевёрнутые флаги были знаком перехода, но всё больше и больше флагов развеваются высоко и гордо, а русские и другие народы мобилизуются и несут перед собой эти и другие символы своей новой культурной идентификации.

18 апреля 1994 года две тысячи человек собрались в Сараево, размахивая флагами Саудовской Аравии и Турции. Подняв над собой эти стяги, вместо флагов ООН, НАТО или США, эти жители Сараево отождествляли себя со своими братьями-мусульманами и показали миру, кто их настоящие и «не такие уж и настоящие» друзья.

16 октября 1994 года в Лос-Анджелесе 70 тысяч человек вышли на улицы с «морем мексиканских флагов», протестуя против вынесенной на референдум поправки 187, которая отменяла многие государственные льготы для незаконных эмигрантов и их детей. «Почему они вышли на улицы с мексиканским флагом и требуют, чтобы эта страна давала им бесплатное образование? — поинтересовались наблюдатели. — Им следовало бы размахивать американским флагом». И в самом деле, две недели спустя протестующие вышли на улицы с американским флагом — перевёрнутым. Эта выходка с флагом обеспечила победу поправки 187, которая была одобрена 59 процентами жителей Калифорнии, имеющих право голоса.

В мире после «Холодной войны» флаги имеют значение, как и другие символы культурной идентификации, включая кресты, полумесяцы и даже головные уборы, потому что имеет значение культура, а для большинства людей культурная идентификация — самая важная вещь. Люди открывают новые, но зачастую старые символы идентификации, и выходят на улицы под новыми, но часто старыми флагами, что приводит к войнам с новыми, но зачастую старыми врагами.

В романе Майкла Дибдина «Мертвая лагуна» устами венецианского националиста-демагога выражен весьма мрачный, но характерный для нашего времени взгляд на мир: «Не может быть настоящих друзей без настоящих врагов. Если мы не ненавидим того, кем мы не являемся, мы не можем любить того, кем мы являемся. Это старые истины, которые мы с болью заново открываем после более чем столетия сентиментального лицемерия. Те, кто отрицает эти истины, отрицает свою семью, своё наследие, своё право по рождению, самое себя! И таких людей нельзя с лёгкостью простить». Прискорбную правдивость этих старых истин не может отрицать ни учёный, ни политик. Для людей, которые ищут свои корни, важны враги, и наиболее потенциально опасная вражда всегда возникает вдоль «линий разлома» между основными мировыми цивилизациями.

Основная идея этого труда заключается в том, что в мире после «Холодной войны» культура и различные виды культурной идентификации (которые на самом широком уровне являются идентификацией цивилизации) определяют модели сплочённости, дезинтеграции и конфликта. В пяти частях книги выводятся следствия из этой главной предпосылки.

Часть I: Впервые в истории глобальная политика и многополюсна, и полицивилизационна; модернизация отделена от «вестернизации» — распространения западных идеалов и норм не приводит ни к возникновению всеобщей цивилизации в точном смысле этого слова, ни к вестернизации не-западных обществ.

Часть II: Баланс влияния между цивилизациями смещается: относительное влияние Запада снижается; растёт экономическая, военная и политическая мощь азиатских цивилизаций; демографический взрыв ислама имеет дестабилизирующие последствия для мусульманских стран и их соседей; не-западные цивилизации вновь подтверждают ценность своих культур.

Часть III: Возникает мировой порядок, основанный на цивилизациях: общества, имеющие культурные сходства, сотрудничают друг с другом; попытки переноса обществ из одной цивилизации в другую оказываются бесплодными; страны группируются вокруг ведущих или стержневых стран своих цивилизаций.

Часть IV: Универсалистские претензии Запада всё чаще приводят к конфликтам с другими цивилизациями, наиболее серьёзным — с исламом и Китаем; на локальном уровне войны на линиях разлома, большей частью — между мусульманами и не-мусульманами, вызывают «сплочение родственных стран», угрозу дальнейшей эскалации конфликта и, следовательно, усилия основных стран прекратить эти войны.

Часть V: Выживание Запада зависит от того, подтвердят ли вновь американцы свою западную идентификацию и примут ли жители Запада свою цивилизацию как уникальную, а не универсальную, а также их объединения для сохранения цивилизации против вызовов не-западных обществ. Избежать глобальной войны цивилизаций можно лишь тогда, когда мировые лидеры примут полицивилиза-ционный характер глобальной политики и станут сотрудничать для его поддержания.

Многополюсный, полицивилизационный мир

Политика в мире после «Холодной войны» впервые в истории стала и многополюсной, и полицивилизационной. Большую часть существования человечества цивилизации контактировали друг с другом лишь время от времени или не имели контактов вовсе. Затем, с началом современной эры, около 1500 года новой эры, глобальная политика приобрела два направления. На протяжении более четырёхсот лет национальные государства Запада — Британия, Франция, Испании, Австрия, Пруссия, Германия, Соединённые Штаты Америки и другие — представляли собой многополюсную международную систему в пределах западной цивилизации. Они взаимодействовали и конкурировали друг с другом, вели войны друг против друга. В то же время западные нации расширялись, завоевывали, колонизировали и оказывали несомненное влияние на все остальные цивилизации (см. карту 1.1). Во время «Холодной войны» глобальная политика стала биполярной, а мир был разделён на три части. Группа наиболее процветающих и могущественных держав, ведомая Соединёнными Штатами, была втянута в широкомасштабное идеологическое, экономическое и, временами, военное противостояние с группой небогатых коммунистических стран, сплочённых и ведомых Советским Союзом. Этот конфликт в значительной степени проявлялся за пределами двух лагерей — в третьем мире, который состоял зачастую из бедных, политически нестабильных стран, которые лишь недавно обрели независимость и заявили о политике неприсоединения (см. карту 1.2.).

В конце 1980-х коммунистический мир рухнул, и международная система времён «Холодной войны» стала историей. В мире после «Холодной войны» наиболее важные различия между людьми уже не идеологические, политические или экономические. Это культурные различия. Народы и нации пытаются дать ответ на самый простой вопрос, с которым может столкнуться человек: «Кто мы есть?» И они отвечают традиционным образом — обратившись к понятиям, имеющим для них наибольшую важность. Люди определяют себя, используя такие понятия, как происхождение, религия, язык, история, ценности, обычаи и общественные институты. Они идентифицируют себя с культурными группами: племенами, этническими группами, религиозными общинами, нациями и — на самом широком уровне — цивилизациями. Не определившись со своей идентичностью, люди не могут использовать политику для преследования собственных интересов. Мы узнаем, кем являемся, только после того, как нам становится известно, кем мы не являемся, и только затем мы узнаем, против кого мы.

Основными игроками на поле мировой политики остаются национальные государства. Их поведение, как и в прошлом, определяется стремлением к могуществу и процветанию, но определяется оно и культурными предпочтениями, общностями и различиями. Наиболее важными группировками государств являются уже не три блока времён «Холодной войны», но, скорее, семь или восемь основных мировых цивилизаций (см. карту 1.3.). He-западные общества, особенно в Южной Азии, повышают своё экономическое благосостояние и создают базис для увеличения военной мощи и политического влияния. С повышением могущества и уверенности в себе не-западные страны всё больше утверждают свои собственные ценности и отвергают те, которые «навязывает» им Запад. «Международная система двадцать первого века, — заметил Генри Киссинджер, — будет состоять по крайней мере из шести основных держав — Соединённых Штатов, Европы, Китая, Японии, России и, возможно, Индии, а также из множества средних и малых государств» 1. Шесть держав Киссинджера принадлежат к пяти различным цивилизациям, и кроме того, есть ещё важные исламские страны, чьё стратегическое расположение, большое население и запасы нефти делают их весьма влиятельными фигурами мировой политики. В этом новом мире локальная политика является политикой этнической, или расовой, принадлежности; глобальная политика — это политика цивилизаций. Соперничество сверхдержав сменилось столкновением цивилизаций.

Цивилизационный мир

Карта 1.1.
Карта 1.2.
Карта 1.3.

В этом новом мире наиболее масштабные, важные и опасные конфликты произойдут не между социальными классами, бедными и богатыми, а между народами различной культурной идентификации. Внутри цивилизаций будут случаться межплеменные войны и этнические конфликты. Насилие между странами и группами и группами из различных цивилизаций, однако, несёт с собой потенциал эскалации, так как другие страны и группы из этих цивилизаций призывают к помощи своих «братских стран» 2. Кровавое столкновение кланов в Сомали не несёт угрозы расширения конфликта. Кровавое столкновение племен в Руанде имеет последствия для Уганды, Заира и Бурунди, но не более того. Кровавые столкновения цивилизаций в Боснии, на Кавказе, Центральной Азии или в Кашмире могут разрастись в большие войны. В югославском конфликте Россия предоставляла дипломатическую помощь сербам, а Саудовская Аравия, Турция, Иран и Ливия предоставляли финансовую помощь и оружие боснийцам, но не по причинам идеологии, политики с позиции силы или экономических интересов, но из-за культурного родства. «Культурные конфликты, — заметил Вацлав Гавел, — усиливаются, и сегодня стали опаснее, чем когда-либо в истории»; а Жак Делор согласился, что «грядущие конфликты будут загораться от искры скорее национального фактора, чем экономического или идеологического» 3. И наиболее опасные культурные конфликты — те, которые имеют место вдоль линий разлома между цивилизациями.

В мире после «Холодной войны» культура является силой одновременно и объединяющей, и вызывающей рознь. Люди, разделённые идеологией, но объединённые культурой, объединяются, как это сделали две Германии, и начинают делать две Кореи и несколько Китаев. Общества, объединённые идеологией, но в силу исторических обстоятельств разделённые культурами, распадаются, как это случилось с Советским Союзом, Югославией и Боснией, или входят в состояние напряжённости, как в случае с Украиной, Нигерией, Суданом, Индией, Шри-Ланкой и многими другими странами. Страны, сходные в культурном плане, сотрудничают экономически и политически. Международные организации, основанные на государствах с культурной общностью, как например Европейский Союз, намного более успешны, чем те, которые пытаются подняться над культурами. На протяжении сорока пяти лет «железный занавес» был центральной линией раздела в Европе. Сейчас эта линия переместилась на несколько сот миль на восток. Сейчас она отделяет народы западного христианства от мусульманских и православных.

Философские воззрения, основополагающие ценности, социальные отношения, обычаи и общие взгляды на жизнь значительно отличаются в разных цивилизациях. Возрождение религии в большей части мира усиливает эти культурные различия. Культуры могут изменяться, и природа их влияния на политику и экономическое развитие может различаться в разные исторические периоды. И всё же очевидно, что основные различия политического и экономического развития различных цивилизаций имеют корни в различии культур. Восточно-азиатский экономический успех обусловлен восточно-азиатской культурой, как и трудности, с которыми столкнулись восточно-азиатские страны на пути построения стабильных демократических систем. Причины провала установления демократии в большей части мусульманского мира во многом кроются в исламской культуре. Развитие посткоммунистических обществ Восточной Европы и на пространстве бывшего Советского Союза определяется цивилизационной идентификацией. Страны с западнохристианскими корнями добиваются успеха в экономическом развитии и установлении демократии; перспективы экономического и политического развития в православных странах туманны; перспективы мусульманских стран и вовсе безрадостны.

Запад есть и ещё долгие годы будет оставаться самой могущественной цивилизацией. И всё же его могущество по отношению к другим цивилизациям сейчас снижается. В то время как Запад пытается утвердить свои ценности и защитить свои интересы, не-западные общества стоят перед выбором. Некоторые из них предпринимают попытки подражать Западу, присоединиться к нему и слиться с ним. Другие конфуцианские и исламские общества стремятся наращивать свою экономическую и военную мощь, чтобы противостоять Западу, создавая достойный противовес. Центральной осью политики мира после «Холодной войны» является, таким образом, взаимоотношение западной мощи и политики с мощью и политикой не-западных цивилизаций.

Всего в мире после «Холодной войны» насчитывается семь или восемь главных цивилизаций. Характер связей между странами, общность интересов или антагонизм, определяются общностью или различием культурных корней. Наиболее важные страны мира принадлежат к совершенно различным цивилизациям. Наибольшую степень вероятности перерастания в крупномасштабные войны имеют локальные конфликты между группами и государствами из различных цивилизаций. Доминирующие модели политического и экономического развития различаются от цивилизации к цивилизации. Нарастание государственной мощи смещается от давно доминирующего Запада к не-западным цивилизациям. Глобальная политика стала многополюсной и полицивилизационной.

Другие миры?

Карты и парадигмы

Конечно, это упрощение — считать, что картина мировой политики после «Холодной войны» и в самом деле определяется только культурными факторами и касается взаимоотношений между странами и группами из различных цивилизаций, поскольку при этом не учитываются многие факторы, некоторые вещи искажаются, а другие становятся неясными. Но для вдумчивого анализа ситуации в мире и эффективного воздействия на неё необходима какая-то упрощённая карта реальности, какая-то теория, модель, парадигма. Без таких умозрительных построений останется, как выразился Уильяме Джемс, лишь «пестрое шумное смятение». Интеллектуальный и культурный прогресс, как показал Томас Кун в своём классическом труде «Структура научных революций», состоит из замены одной парадигмы, которая перестала находить объяснения новым или вновь открытым фактам, иной парадигмой, которая более удовлетворительно толкует эти факты. «Чтобы быть принятой как парадигма, — писал Кун, — теория должна казаться лучшей, чем её конкуренты, но ей не нужно — и на самом деле она никогда этого не делает — объяснять все факты, с которыми она может столкнуться» 4. «Чтобы пройти по незнакомой территории, — мудро заметил Джон Льюис Гэддис, — нам обычно требуется какая-нибудь карта. Картография, как и само познание, является необходимым упрощением, которое позволяет нам увидеть, где мы находимся и куда мы можем пойти». Он также подчеркнул, что образ состязания супердержав времён «Холодной войны» был подобной моделью, впервые охарактеризованой Гарри Труменом как «метод геополитической картографии, который описывает международный ландшафт общедоступными терминами, подготавливая таким образом почву для сложной стратегии сдерживания, каковой суждено вскоре появиться». Мировоззрения и причинные теории являются неотъемлемыми ориентирами международной политики 5.

На протяжении сорока лет в области международных отношений было принято думать и действовать в рамках крайне упрощённой, но весьма полезной парадигмы мировых взаимоотношений времён «Холодной войны». Эта парадигма не могла принять во внимание всё, что происходило в мировой политике. Было много аномалий, выражаясь языком Куна, и временами этот традиционный взгляд закрывал глаза учёных и государственных деятелей на важные события, как например китайско-советский конфликт. И всё же, как простая модель глобальной политики, она позволяла рассматривать больше значительных явлений, чем все её конкуренты, была важной отправной точкой для понимания международных дел, а вследствие этого была принята практически повсеместно и формировала видение мировой политики двух поколений.

Упрощённые парадигмы и карты необходимы для человеческого мышления и деятельности. С одной стороны, мы можем ясно формулировать теории или модели и сознательно применять их как ориентиры нашего поведения. С другой стороны, мы можем отрицать необходимость подобных ориентиров и делать вид, что мы действуем в рамках каких-то «объективных» факторов, разбираясь каждый раз «по существу». Однако если примем такую позицию, мы будем обманывать себя. Потому что где-то в глубине нашего сознания сидят скрытые допущения, предубеждения и предрассудки, которые определяют наше восприятие реальности, и наше видение фактов, и наше суждение об их важности и сущности. Нужны явные (эксплицитные) или неявные (имплицитные) модели, которые позволили бы нам:

  • систематизировать и обобщать реальность;
  • понимать причинные связи между явлениями;
  • предчувствовать и, если повезёт, предсказывать будущие события;
  • отделять важное от неважного;
  • показывать, каким путём двигаться, чтобы достичь наших целей.

Любая модель или карта является абстракцией и будет более полезной для одних целей, чем для других. Карта дорог показывает нам, как доехать из пункта А в пункт Б на машине, но она вряд ли поможет нам, если мы летим на самолёте, — в таком случае понадобится карта с указанными аэродромами, радиомаяками, летными коридорами и топографией. Однако совсем без карты мы заблудимся. Чем более подробна карта, тем более подробно она отражает реальность. Чрезвычайно подробная карта, однако, не будет полезна для многих целей. Если мы хотим добраться из одного большого города в другой по главной автостраде, нам не нужна будет (и мы сочтем её запутывающей) карта, на которой приведено много информации, не относящейся к автомобильному транспорту, а главные шоссе будут теряться в паутине второстепенных дорог. С другой стороны, карта, на которой указана только одна автострада, будет ограничивать нас в способности найти альтернативный маршрут в случае крупной автокатастрофы и возникшей после неё «пробки». Короче говоря, нам нужна карта, которая одновременно и отображает, и упрощает реальность таким образом, чтобы это лучше всего подходило нашим целям. К концу «Холодной войны» было разработано несколько карт, или парадигм, мировой политики.

Один мир: эйфория и гармония

Одна широко озвученная парадигма была основана на предпосылке, что конец «Холодной войны» означал конец широкомасштабного конфликта в глобальной политике и возникновение одного относительно гармоничного мира. Наиболее широко обсуждаемая формулировка этой модели — тезис о «конце истории», выдвинутый Фрэнсисом Фукуямой. (Параллельная линия этого вопроса, которая концентрирует внимание не на конце «Холодной войны», а на социальных тенденциях, приводящих к «универсальной цивилизации», рассматривается в главе 3. — Прим. авт.) «Видимо, мы становимся свидетелями, — утверждал Фукуяма, — конца истории как таковой: это означает конечную точку идеологической эволюции человечества и универсализацию западной либеральной демократии как конечной формы человеческого правления. Конечно же, кое-где в третьем мире могут иметь место конфликты, но глобальный конфликт позади, и не только в Европе. Именно в неевропейском мире произошли огромные изменения, в первую очередь в Китае и Советском Союзе. Война идей подошла к концу. Поборники марксизма-ленинизма могут по-прежнему встречаться в местах типа Манагуа, Пхеньяна и Кембриджа с Массачусетсом, но победу с триумфом одержала всемирная либеральная демократия. Будущее посвящено не великим битвам за идеи, но скорее решению приземленных экономических и технических проблем. И всё это будет достаточно скучно» 6.

Это предвкушение эйфории было широко распространено. Политики и выдающиеся представители интеллигенции развивали подобные взгляды. Берлинская стена была разрушена, коммунистические режимы рухнули, ООН суждено было приобрести новую важность, и бывшие соперники времён «Холодной войны» стали вовлекаться в «партнёрство» и «великую сделку», и актуальными стали миролюбие и миротворчество. Президент ведущей державы мира заявил о «новом мировом порядке»; президент ведущего, пожалуй, университета в мире наложил вето на назначение профессора по курсу обеспечения безопасности, потому что нужда в этом отпала: «Аллилуйя! Мы больше не проходим войну, потому что войны больше нет».

Момент эйфории по окончании «Холодной войны» породил иллюзию гармонии, и вскоре оказалось, что это была именно иллюзия. Мир стал другим по сравнению с началом 1990-х годов, но не обязательно более мирным. Изменения были неизбежными; прогресс — нет. Подобные иллюзии гармонии ненадолго расцветали в конце каждого крупного конфликта в двадцатом веке. Первая Мировая война была «войной, которая положит конец войнам» и установит демократию в мире. Вторая Мировая война должна была, как выразился Франклин Рузвельт, «покончить с системой односторонних действий, взаимоисключающих альянсов и других средств для достижения цели, которые применялись в течение столетий — и никогда не давали результатов». Вместо этого нам нужно создать «всеобщую организацию миролюбивых наций» и заложить базу «долговременной структуры мира» 7. Первая Мировая война, однако породила коммунизм, фашизм и повернула вспять длившееся столетие движение к демократии. Вторая Мировая война породила «Холодную войну», ставшую по-настоящему глобальной.

Иллюзия гармонии времён окончания «Холодной войны» вскоре развеялась — этому способствовали многочисленные этнические конфликты и «этнические чистки», нарушения закона и порядка, возникновение новых принципов альянса и конфликта между государствами, возрождение неокоммунистических и неофашистских движений, интенсификация религиозного фундаментализма, окончание «дипломатии улыбок» и «политики «да»…» в отношениях России с Западом, неспособность ООН и США подавить кровавые локальные конфликты и всевозрастающая уверенность в себе Китая. За пять лет после падения Берлинской стены слово «геноцид» слышалось гораздо чаще, чем за любые пять лет «Холодной войны». Парадигма гармоничного мира слишком оторвана от реальности, чтобы быть полезным ориентиром в мире после «Холодной войны».

Два мира: мы и они

В то время как ожидания возникновения единого мира возникают в конце крупных конфликтов, тенденция мыслить в рамках двух миров постоянно встречается в истории человечества. Люди всегда подвергались соблазну поделить других на «нас» и «их», членов группы и остальных, нашу цивилизацию и варваров. Учёные анализируют мир, оперируя парами Восток–Запад, Север–Восток, центр–периферия. У мусульман традиционно существует деление на дар ал-ислам и дар ал-гарб, обитель мира и обитель войны. Это разграничение было отражено и в каком-то смысле перевёрнуто после «Холодной войны» американскими учёными, которые поделили мир на «зоны мира» и «зоны беспорядка». Первые включают в себя Запад и Японию — около 15 процентов мирового населения, последние — всё остальное 8.

В зависимости от того, какое определение даётся этим частям, состоящая из двух частей картина мира может в какой-то мере соответствовать реальности. Наиболее общее деление, которое проявляется под множеством названий, — противопоставление богатых (современных, развитых) стран бедным (традиционным, неразвитым или развивающимся). Историческим соответствием этому экономическому делению стало культурное деление на Восток и Запад, где акцент делается в меньшей степени на различия в экономическом благосостоянии и в большей — на различия в основополагающей философии, ценностях и стиле жизни 9. Каждый из этих образов отражает некоторые элементы реальности, но страдает также и некоторыми ограничениями. Богатые современные страны имеют особенности, которые отличают их от бедных патриархальных стран, а у последних тоже есть свои особенности. Различия в благосостоянии могут приводить к конфликтам между обществами, но, как показывают факты, это происходит в основном тогда, когда богатые и более могущественные страны пытаются завоевать или колонизировать бедные и более патриархальные страны. Запад делал это на протяжении четырёх столетий, затем некоторые колонии восстали и стали вести освободительные войны против колониальных держав, которые могли к тому моменту утратить желание поддерживать свою империю. В сегодняшнем мире произошла деколонизация и на смену колониальным освободительным войнам пришли конфликты между освобождёнными народами.

На более высоком уровне конфликты между бедными и богатыми маловероятны, потому что, за исключением особых обстоятельств, бедным странам не хватает политического единства, экономического потенциала и военной мощи для того, чтобы бросать вызов богатым странам. Экономическое развитие Азии и Латинской Америки делает неясной простую дихотомию «имею — не имею». Богатые страны могут вести торговые войны друг с другом; бедные страны могут вести кровопролитные войны друг с другом; но международная классовая война между бедным Югом и процветающим Западом настолько же далека от реальности, как и гармоничный мир.

Разделение мира на две части по культурному признаку ещё менее полезно. В какой-то степени Запад является единым. Но что общего у не-западных обществ, кроме того факта, что они не-западные? Японская, китайская, индуистская, мусульманская и африканская цивилизации имеют мало общего в религии, социальной структуре, общественных организациях и превалирующих ценностях. Единство не-Запада и дихотомия «Восток–Запад» — мифы, созданные Западом. Эти мифы страдают недочётами ориентализма, которые Эдвард Сэд справедливо критиковал за провозглашение «разницы между знакомым (Европой, Западом, «нами») и чужим (Востоком, «ими») и утверждение врождённого превосходства первого над последним» 10. Во время «Холодной войны» мир был в значительной степени поляризован по политическому спектру. Но единого культурного спектра не существует. Существование всего двух полюсов культуры, «Востока» и «Запада», также предполагает принятие широко распространённого и ошибочного отождествления западной и европейской цивилизаций. Вместо выражения «Восток и Запад» более уместно употреблять «Запад и остальные», что, по крайней мере, подразумевает существование многих не-Западов. Мир слишком сложен, чтобы его можно было в большинстве случаев просто разделять в экономическом плане на Север и Юг и в культурном — на Восток и Запад.

Почти 184 страны

Третья карта мира после «Холодной войны» была порождена теорией международных отношений, которую часто называют «реалистичной». Согласно этой теории, государства являются основными, даже единственными важными игроками на международной сцене, взаимоотношения между странами — полная анархия, поэтому для того, чтобы обеспечить выживание и безопасность, все без исключения государства пытаются усилить свою власть. Если одно государство видит, как соседняя страна наращивает свою мощь и становится таким образом потенциальной угрозой, оно пытается защитить свою безопасность, наращивая своё могущество и/или вступая в альянс с другими государствами. Интересы и действия почти 184 стран мира в период после «Холодной войны» можно предугадать, исходя только из этих предпосылок 11.

Эта «реалистичная» картина мира является чрезвычайно полезной отправной точкой для анализа международных дел и объяснения поведения большинства правительств. Страны есть и останутся доминирующими фигурами мировых событий. Они содержат вооружённые силы, ведут дипломатические переговоры, заключают соглашения, ведут войны, участвуют в международных организациях, оказывают влияние на производство и торговлю и во многом формируют их. Правительства государств отдают наивысший приоритет обеспечению внешней безопасности своих стран (хотя зачастую они отдают наивысший приоритет обеспечению своей безопасности против внутренней угрозы). В целом эта статистическая парадигма представляет нам ориентиры в более реалистичной картине глобальной политики, чем одно– или двухполюсные концептуальные схемы.

Но и она, однако, страдает некоторыми ограничениями. Она предполагает, что все государства отстаивают свои интересы и действуют одинаково. Подобная простая предпосылка о том, что мощь — это все, даёт нам отправную точку для понимания поведения государств, но она не продвигает нас дальше. Государства определяют свои интересы с точки зрения мощи, но также и с точки зрения многого другого. Конечно же, государства часто пытаются удерживать равновесие силой против силы, но если бы они делали только это, западноевропейские страны вошли бы в коалицию с Советским Союзом против Соединённых Штатов в конце 1940-х годов. Реакция следует в первую очередь на осязаемую угрозу, а западноевропейские страны в то время видели, что политическая, идеологическая и военная угрозы исходят с Востока. Они рассматривали свои интересы так, как не предсказывала классическая реалистическая теория. Система ценностей, культура и законы оказывают всеобъемлющее влияние на то, как государства определяют свои интересы. Интересы стран обусловливаются не только их «домашними» системами ценностей и законами, но и международными нормами и законами. Помимо своих первоочерёдных забот по обеспечению безопасности, различные государства определяют приоритеты своих интересов по-разному. Страны со сходными культурами и общественными институтами будут иметь сходные интересы. Демократические государства имеют много общего с другими демократическими странами, поэтому они не сражаются друг с другом. Канаде вовсе не нужно заключать союз с другой страной, чтобы предотвратить вторжение США.

Выводы, сделанные на основе допущений статистической «реалистичной» теории, не раз подтверждались историей. Но эта многоцентровая модель не поможет нам понять, насколько глобальная политика после «Холодной войны» будет отличаться от глобальной политики во время и до «Холодной войны». И всё же очевидно, что различия существуют и страны по-разному преследуют свои интересы в различные исторические периоды. В мире после «Холодной войны» государства всё больше определяют свои интересы с учётом цивилизаций. Они сотрудничают и заключают союзы с государствами, имеющими схожую или общую культуру, а конфликтуют намного чаще со странами с другой культурой. Страны определяют угрозу в зависимости от намерений других государств, и эти намерения — а также способы их реализации — в сильнейшей степени обуславливаются культурными соображениями. Общественные и политические деятели в меньшей мере склонны видеть угрозу в людях, которых, как им кажется, они понимают. Они склонны доверять им из-за родства языка, религии, системы ценностей, законов и культуры. И те же политики куда более предрасположены видеть угрозу в странах с чуждой культурой, и таким образом, они не доверяют им и не понимают их. Сегодня, когда марксистско-ленинский Советский Союз уже не угрожает Свободному миру, а Соединённые Штаты больше не представляют ответной угрозы для коммунистического мира, страны в обоих мирах всё чаще видят угрозу в обществах с другой культурой.

В то время как страны остаются ключевыми игроками на поле международной политики, они также могут утратить суверенитет, государственные функции и власть. Сейчас международные институты отстаивают право судить о том, что государства могут делать на своей территории, и ограничивать их в этом. В определённых случаях (наиболее это заметно в Европе) международные институты приобрели важные функции, ранее принадлежавшие государству. Были созданы мощные международные бюрократические образования, которые могут влиять напрямую на жизнь отдельных граждан. В мировом масштабе сейчас имеет место тенденция утраты власти центрального аппарата государственного управления из-за «передачи оной субгосударственным, региональным, провинциальным и местным политическим образованиям. Во многих странах, включая государства развитого мира, имеются региональные движения, требующие значительной автономии или отделения. Государственные власти в значительной мере утратили возможность контролировать поток денег, текущих в их страны и наружу, и сталкиваются со все большими трудностями в контролировании потока идей, технологий, товаров и людей. Короче говоря, государственные границы стали максимально прозрачны. Все эти изменения привели к тому, что многие стали свидетелями постепенного отмирания твёрдого государства-«бильярдного шара», общепризнанного как норма со времён Вестфальского мира 1648 года 12, и возникновения сложного, разнообразного и многоуровневого международного порядка, который сильно напоминает средневековый.

Сущий хаос

Ослабление государств и появление «обанкротившихся стран» наводит на мысли о всемирной анархии как четвёртой модели. Главные идеи этой парадигмы: исчезновение государственной власти; распад государств; усиление межплеменных, этнических и религиозных конфликтов; появление международных криминальных мафиозных структур; рост числа беженцев до десятков миллионов; распространение ядерного и других видов оружия массового поражения; расползание терроризма, повсеместная резня и этнические чистки. Эта картина всемирного хаоса была убедительно описана и резюмирована в названиях двух нашумевших трудов, опубликованных в 1993 году: «Вне контроля» Збигнева Бжезинского и «Pandaemonium» Дэниэла Патрика Мойнигана 13.

Как и статистическая многоцентровая модель, это представление о надвигающемся всеобщем хаосе близко к реальности. Оно достаточно наглядно объясняет многие явления, происходящие в мире, но при этом делает акцент на значительных изменениях в мировой политике. Например, на начало 1993 года по всему миру велось около 48 этнических войн, а на территории бывшего Советского Союза имели место 164 «территориально-этнических притязания, связанных с границами», из них 30 привели к той или иной форме вооружённых конфликтов 14. И всё же эта парадигма ещё в большей степени, чем парадигма государств, страдает от излишней приближённости к реальности. Картина всеобщей и недифференцированной анархии даёт нам мало ключей к пониманию мира и не помогает упорядочивать события и оценивать их важность, предвидеть тенденции в этой анархии, находить различия между типами хаоса и их возможными причинами и последствиями, а также разрабатывать руководящие принципы для государственных политиков.

Сравнение миров: реалии, теоретизирование и предсказания

Каждая из рассмотренных четырёх парадигм предполагает различные пропорции учёта реалий и теоретических размышлений. У каждой есть свои отличительные черты и ограничения. Вероятно, от недостатков можно избавиться, комбинируя парадигмы и постулируя, что в мире идут одновременные процессы дробления и интеграции 15. На самом деле сосуществуют обе тенденции и больше соответствовать действительности будет более сложная модель. Но она заставляет жертвовать теоретическими построениями ради реализма, что в конце концов приводит к отрицанию всех парадигм и теорий. Кроме того, объединив две взаимно противоположные тенденции, теория дробления-интеграции не может объяснить, при каких обстоятельствах будет превалировать одна тенденция и при каких — другая. Вопрос состоит в том, что необходимо разработать парадигму, которая будет рассматривать более значительные события и давать лучшее понимание тенденций, чем другие парадигмы, оставаясь на том же уровне абстракции.

Кроме того, эти четыре парадигмы несовместимы друг с другом. Мир не может быть одновременно единым и фундаментально разделённым на Восток и Запад или Север и Юг. Не может и национальное государство быть краеугольным камнем международных отношений, если оно дробится или разрывается разрастающейся гражданской войной. Либо мир един, либо их два, либо это 184 государства, либо это бесконечное количество племен, этнических групп и национальностей.

Рассматривая мир в рамках семи или восьми цивилизаций, мы избегаем множества подобных сложностей. Эта модель не приносит реальность в жертву теоретизированию, как в случае с парадигмами одно– и двухполюсного мира; в то же время она не жертвует абстрагированием в пользу реальности, как статистическая и хаотическая парадигмы. Это обеспечивает довольно простую и ясную систему понимания мира и определения того, что важно и что не важно среди многочисленных конфликтов, предсказания будущего развития, а также даёт ориентиры политикам. Эта схема также включает в себя элементы других парадигм и частично построена на их основе и даже позволяет их согласовать. Полицивилизационный подход, например, утверждает, что:

  1. Силы интеграции в мире реальны и именно они порождают противодействующие силы культурного утверждения и цивилизационного сознания.
  2. Мир в каком-то смысле делится на два, но принципиальное различие эта парадигма проводит между Западом как доминирующей до сих пор цивилизацией и всеми остальными, которые, однако, имеют между собой мало общего (если имеют что-либо общее вообще). Короче говоря, мир разделён на западную и не-западную совокупности.
  3. Национальные государства есть и останутся наиболее важными игроками на международной сцене, но их интересы, союзы и конфликты между ними в значительной степениопределяются культурным и цивилизационным факторами.
  4. В мире на самом деле царит анархия, он изобилует межплеменными и национальными конфликтами, но конфликты, которые представляют наиболее серьёзную угрозу для стабильности, — это конфликты между государствами или их группами, относящимися к различным цивилизациям.

Полицивилизационная парадигма, таким образом, представляет собой четвёртую — упрощённую, но не слишком — схему для понимания того, что происходит в мире в конце двадцатого века. Ни одна парадигма тем не менее не может работать вечно. Модель мировой политики, принятая во времена «Холодной войны», была полезной и важной на протяжении сорока лет, но в конце 1980-х она устарела, и в какой-то момент полицивилизационную парадигму постигнет та же судьба. Тем не менее на сегодняшний день она предоставляет удобный инструмент для того, чтобы провести линию между более важным и менее важным. Чуть менее половины из сорока восьми этнических конфликтов, имевших место в мире на начало 1993 года, например, велись между группами из различных цивилизаций. Полицивилизационный подход заставил бы Генерального секретаря ООН и госсекретаря США сконцентрировать свои миротворческие усилия на этих конфликтах, имеющих намного больший, чем остальные, потенциал перерастания в крупномасштабные войны.

Различные парадигмы также позволяют сделать прогнозы, точность которых и является ключевой проверкой работоспособности и пригодности теории. Статистический подход, например, позволил Джону Мирсхаймеру предположить, что «отношения между Россией и Украиной сложились таким образом, что обе страны готовы развязать соперничество по вопросам безопасности. Великие державы, которые имеют одну общую протяжённую и незащищённую границу, часто втягиваются в противостояние из-за вопросов безопасности. Россия и Украина могут преодолеть эту динамику и сосуществовать в гармонии, но это будет весьма необычным развитием ситуации» 16. Полицивилизационный подход, напротив, делает акцент на весьма тесных культурных и исторических связях между Россией и Украиной, а также на совместном проживании русских и украинцев в обеих странах. Этот давно известный ключевой исторический факт Мирсхаймер полностью игнорирует в полном соответствии с «реалистической» концепцией государств как цельных и самоопределяющихся объектов, фокусируясь на цивилизационной «линии разлома», которая делит Украину на православную восточную и униатскую западную части. В то время как статистический подход на первый план выдвигает возможность российско-украинской войны, цивилизационный подход снижает её до минимума и подчёркивает возможность раскола Украины. Учитывая культурный фактор, можно предположить, что при этом разделении будет больше насилия, чем при распаде Чехословакии, но оно будет куда менее кровавым, чем развал Югославии. Эти различные прогнозы, в свою очередь, приводят к различным политическим решениям. Статистический прогноз Мирсхаймера о возможности войны между Украиной и Россией позволил ему сделать вывод о том, что Украине лучше иметь ядерное оружие. Цивилизационный подход предполагает сотрудничество между Украиной и Россией и побуждает Украину отказаться от ядерного оружия, а также оказывать Украине значительную экономическую помощь и предпринимать другие меры для сохранения единства и независимости Украины и выделять средства на планирование непредвиденных затрат при возможном распаде Украины.

Многие важные события, имевшие место после «Холодной войны», согласуются с полицивилизационной парадигмой и могли быть предсказаны ей. В число таких событий входит: разрыв между Советским Союзом и Югославией; войны, вспыхнувшие на их бывшей территории; подъём религиозного фундаментализма по всему миру; борьба за идентификацию, идущая в России, Турции и Мексике; усиление торговых конфликтов между Соединёнными Штатами и Японией; сопротивление исламских государств в ответ на давление Запада на Ирак и Ливию; усилия исламских и конфуцианских государств, направленные на получение ядерного оружия и средств их доставки; продолжающаяся роль Китая как «аутсайдера» среди великих держав; консолидация новых демократических режимов в одних странах и неконсолидация в других; ускорение гонки вооружений в Восточной Азии.

Обоснованность полицивилизационной парадигмы в зарождающемся мире можно подкрепить событиями, подпадающими под неё, которые произошли за шесть месяцев 1993 года:

  1. Продолжение и усиление конфликтов между хорватами, мусульманами и сербами в бывшей Югославии.
  2. Неспособность Запада обеспечить значительную помощь боснийским мусульманам или осудить зверства хорватов так же, как были осуждены зверства сербов.
  3. Нежелание России присоединиться к остальным членам Совета безопасности ООН в вопросах принудительного для сербов заключения мира с хорватским правительством; а также в отношении предложения Ирану и другим мусульманским странам выслать восемнадцатитысячный контингент для защиты боснийских мусульман.
  4. Усиление войны между армянами и азербайджанцам, требования Турции и Ирана к Армении об отказе от завоеваний, развёртывание турецких и иранских войн вдоль азербайджанской границы и российские предупреждения о том, что действия Ирана приводят к «эскалации конфликта» и «подталкивают его к опасной черте выхода на международный уровень».
  5. Продолжающаяся борьба российских войск с партизанскими движениями моджахедов.
  6. Конфронтация на конференции по правам человека в Вене между Западом, во главе с госсекретарём США Уорреном Кристофером, осудившим «культурный релятивизм», и коалицией государств, ориентированных на традиции ислама или конфуцианства и отвергших «западный универсализм».
  7. Одновременное переключение внимания военных аналитиков в России и НАТО на «угрозу с Юга».
  8. Голосование, прошедшее явно почти полностью по цивилизационному признаку, которое отдало право проведения Олимпиады–2000 Сиднею, а не Пекину.
  9. Продажа Китаем деталей ракет Пакистану и, как следствие, санкции США против Китая и конфронтация между Китаем и Соединёнными Штатами из-за якобы имевшей место передачи ядерных технологий Ирану.
  10. Нарушение Китаем моратория на испытания ядерного оружия, несмотря на решительные протесты США; отказ Северной Кореи участвовать в дальнейших переговорах относительно её ядерной программы.
  11. Разоблачение политики «двойного сдерживания», осуществляемой Государственным департаментом США по отношению к Ираку и Ирану.
  12. Объявление Государственным департаментом США новых стратегических направлений по подготовке к двум «крупным региональным конфликтам», нацеленных против Северной Кореи и против Ирана или Ирака.
  13. Призыв президента Ирана к альянсу с Китаем и Индией, чтобы «за нами было последнее слово в международных событиях».
  14. Новые законы Германии, которые резко сократили приём беженцев.
  15. Соглашение между президентами России Борисом Ельциным и Украины Леонидом Кравчуком о разделе Черноморского флота и по другим вопросам.
  16. Реакция на американские бомбардировки Багдада: фактически единогласная поддержка западных правительств и осуждение бомбардировки почти всеми мусульманскими странами как очередного примера «двойных стандартов» Запада.
  17. Зачисление Соединёнными Штатами в список террористических государств Судана и обвинение египетского шейха Омара Абдель Рахмана и его последователей в заговоре «с целью ведения войны городского терроризма против Соединённых Штатов».
  18. Реальные перспективы возможного вступления Польши, Венгрии, Чехии и Словакии в НАТО.
  19. Парламентские выборы 1993 года, которые продемонстрировали, что Россия и в самом деле «разорванная страна» и её народы и элита не определились, стоит им присоединиться в Западу или бросить ему вызов.

Такой список событий, который демонстрировал бы пригодность цивилизационной парадигмы, можно составить на основе любого шестимесячного периода начала 1990-х годов.

В первые годы «Холодной войны» канадский государственный деятель Лестер Пирсон сделал пророческое заявление о возрождении и жизнеспособности не-западных обществ. «Было бы ошибочно, — предупреждал он, — полагать, что все эти новые политические общества, зарождающиеся на Востоке, будут копиями тех, к которым мы привыкли на Западе. Возрождаясь, эти древние цивилизации обретут новую форму». Подчеркнув, что «международные отношения на протяжении нескольких столетий были отношениями между странами Европы», он утверждал, что «влекущие самые серьёзные последствия проблемы возникают уже не в пределах одной цивилизации, но между самими цивилизациями» 17. Затянувшаяся биполярность «Холодной войны» отложила события, наступление которых предвидел Пирсон. Окончание «Холодной войны» высвободило культурные и цивилизационные импульсы, которые он предугадал уже в начале 1950-х, и целый ряд учёных и наблюдателей уже приняли и выдвинули на первый план этот новый фактор глобальной политики 18. «… Как известно, любому, кто интересуется современным миром, — мудро предостерегал Фернан Бродель, — и любому, кто желает действовать в нём, весьма полезно знать, как рассмотреть на карте мира действующие ныне цивилизации, а также определить их границы, их центры и периферии, области их существования и атмосферу, общие и частные формы их проявления. Иначе можно сделать вопиющую ошибку!» 19.

Приме­чания:
  1. Henry A. Kissinger, Diplomacy (New York: Simon Schuster, 1994), pp. 23–24.
  2. Выражение Г. Д. С. Гринуэя, Boston Globe, 3 December 1992, p. 19.
  3. Vaclav Havel, «The New Measure of Man», New York Times, 8 July 1994, p. A 27; Jacques Delors, «Questions Concerning European Security», Address, International Institute for Strategic Studies, Brussels, 10 September 1993, p. 2.
  4. Thomas S. Kuhn, The Structure of Scientific Revolutions, (Chicago: University of Chicago Press, 1962), pp. 17–18.
  5. John Lewis Gaddis, «Toward the Post-Cold War World». Foreign Affairs, 70 (Spring 1991), 101; Judith Goldstein and Robert O. Keohane, «Ideas and Foreign Policy: An Analytical Framework», в J. Goldstein and R. O. Keohane, eds., Ideas and Foreign Policy: Beliefs, Institutions, and Political Change (Ithaca: Cornell University Press, 1993), pp. 8–17.
  6. Francis Fukuyama, «The End of History», The National Interest, 16 (Summer 1989), 4, 18.
  7. «Address to the Congress Reporting on the Yalta Conference», 1 March 1945, в кн. Samuel I. Rosenman, ed., Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt (New York: Russell and Russell, 1969), XIII, 586.
  8. Cm. Max Singer and Aaron Wildavsky, The Real World Order. Zones of Peace, Zones of Turmoil (Chatham, NJ, Chatham House, 1993); Robert O. Keohane and Joseph S. Nye, «Introduction: The End of the Cold War in Europe», в R. O. Keohane, J. S. Nye, and Stanley Hoffmann, eds., After the Cold War. International Institutions and State Strategies in Europe, 1989–1991 (Cambridge: Harvard University Press, 1993), p. 6; and James M. Goldgeier and Michael McFaul, «A Tale of Two Worlds: Core and Periphery в the Post-Cold War Era», International Organization, 46 (Spring 1992), 467–491.
  9. Cm. F. S. С. Northrop, The Meeting of East and West: AnInquiry Concerning World Understanding (New York: Macmillan, 1946).
  10. Edward W. Said, Orientalism (New York: Pantheon Books, 1978), pp. 43–44.
  11. Cm. Kenneth N. Waltz, «The Emerging Structure ofInternational Politics», International Security, 18 (Fall 1993), 44–79; John J. Mearsheimer, «Back to the Future: Instability in Europe afterthe Cold War», International Security, 15 (Summer 1990), 5–56.
  12. Стивен Д. Краснер ставит под сомнение важность Вестфальского мира как точки раздела. См. Stephen D. Krasner, «Westphalia and All That», в кн. Goldstein and R. O. Keohane, eds., Ideas and Foreign Policy, pp. 235–264.
  13. Zbigniew Brzezinski, Out of Control: Global Turmoil on theEve of the Twenty-first Century (New York: Scribner, 1993); Daniel Patrick Moynihan, Pandaemonium: Ethnicity in International Politics (Oxford: Oxford University Press, 1993); см. также Robert Kaplan, «The Coming Anarchy», Atlantic Monthly, 273 (Feb. 1994), 44–76.
  14. Cм. New York Times, 7 February 1993, pp. 1, 14; и Gabriel Schoenfeld, «Outer Limits», Post-Soviet Prospects, 17 (Jan. 1993), 3, цитируя выражение российского министра обороны.
  15. См. Gaddis, «Toward the Post-Cold War World»; Benjamin R. Barber, «Jihad vs. McWorld», Atlantic Monthly, 269 (March 1992), 53–63, и Jihad vs. McWorld (New York: Times Books, 1995); Hans Mark, «After Victory in the Cold War: The Global Village or TribalWarfare», в кн. J. Lee and Walter Korter, eds., Europe in Transition: Political, Economic, and Security Prospects for the 1990s (LBJ School of Public Affairs, University of Texas at Austin, March 1990), pp. 19–27.
  16. John J. Mearsheimer, «The Case for a Nuclear Deterrent», Foreign Affairs, 72 (Summer 1993), 54.
  17. Lester B. Pearson, Democracy in World Politics (Princeton: Princeton University Press, 1955), pp. 82–83.
  18. Независимо от меня сходное исследование провёл Йохан Галтунг, изучая особое место в мировой политике семи или восьмикрупнейших цивилизаций и их стержневых государств. См. JohanGaltung «The Emerging Conflict Formations», в Katharine and Majid Tehranian, eds., Restructuring for World Peace: On the Threshold of the Twenty-First Century (Cresskill NJ, Hampton Press, 1992), pp. 23–24. Галтунг рассматривает появление семи регионально-культурных группировок, в которых ведущую роль играют гегемоны: США, Европейское сообщество, Япония, Китай, Россия, Индия и «Исламское ядро». В числе других авторов, кто в начале 1990-х годов предал аналогичную аргументацию: Michael Lind, «American as an Ordinary Country», American Enterprise, 1 (Sept. / Oct. 1990), 19–23; Barry Buzan, «New Patterns of Global Security in the Twenty-first Century», International Affairs, 67 (1991), 441, 448–449; Robert Gilpin, «The Cycle of Great Powers: Has It Finally Been Broken?» (Princeton University, unpublished paper, 19 May 1993), pp. 611; William S. Lind, «North–South Relations: Returning to a World of Cultures in Conflict», Current World Leaders, 35 (Dec. 1992), 1073–1080, and «Defending Western Culture», Foreign Policy, 84 (Fall 1994), 40–50; «Looking Back from 2992: A World History, chap. 13: The Disastrous 21st Century», Economist, 26 December 1992–8 January 1993, pp. 17–19; «The New World Order: Back to the Future», Economist, 8 January 1994, pp. 21–23; «A Survey of Defence and the Democracies», Economist, 1 September 1990; Zsolt Rostovanyi, «Clash of Civilizations and Cultures: Unity and Disunity of World Order», (unpublished paper, 29 March 1993); Michael Vlahos, «Culture and Foreign Policy», Foreign Policy, 82 (Spring 1991), 59–78; Donald J. Puchala, «The History of the Future of International Relations», Ethics and International Affairs, 8 (1994), 177–202; Mahdi Elmandjra, «Cultural Diversity: Key to Survival in the Future», (статья была представлена на Первом мексиканском конгрессе по исследованию будущего, в Мехико в сентябре 1994 года.) В 1991 году М. Эльманджра опубликовал на арабском книгу, вышедшую на следующий год на французском под названием Premiere Guerre Civilisationnelle (Casablanca: Ed. Toubkal, 1982, 1994).
Содержание
Новые произведения
Популярные произведения