Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Никлас Луман. Власть. Глава VIII. Общественная релевантность власти

Символически генерализированные средства коммуникации обладают (и в этом плане их можно сравнить с языком) необходимой системной референцией, которой является общество. Они затрагивают проблемы, релевантные для всего общества, регулируют все возможные в обществе констелляции событий, независимо от их времени и места. Их нельзя ограничить или изолировать рамками частных систем в том смысле, как если бы истина имела значение исключительно для науки, а власть проявлялась бы только в политике. В связи с удвоенно-контингентной селективностью возникают констелляции, которые не могут быть элиминированы из горизонта возможностей человеческой интеракции. Там, где люди вступают в коммуникацию или где хотя бы существует такая возможность, в той или иной её форме возникает вероятность трансляции селекции (противоположное утверждение было бы хорошим социологическим определением энтропии). Там, где люди коммуницируют друг с другом, всегда существует вероятность того, что они будут ориентироваться на возможность причинения взаимного вреда и тем самым оказывать друг на друга влияние. Власть, таким образом, представляет собой жизненно-мировую универсалию существования общества.

Итак, все средства коммуникации, если они подверглись дифференциации, представляют собой общественные учреждения. И истина, и деньги, и любовь в этом смысле — вездесущи, и причастность к ним (в негативном либо позитивном смысле) является жизненной необходимостью. Эволюционные изменения подобных кодов всегда затрагивают и счастливых, и несчастных, и тех, кто может любить, и тех, кто в символах нового типа узнает, что он любить не в состоянии, и тех, кто обладает деньгами и собственностью, и тех, кто их не имеет. Изменения кодов могут в известном объёме приводить к новому распределению шансов, однако «внутренняя логика» кодов и неслучайность их символической конфигурации существенно препятствуют тому, чтобы нововведения приводили к радикальному перераспределению. Совокупность не-собственников никогда не станет собственником, поскольку это означало бы, что каждый будет иметь всей, следовательно, ничего. Структура всех медийных кодов делает «революции» невозможными 193. Она индивидуализирует и операционализирует все процессы движения. Коды — это катализаторы исторических, самосубститутивных порядков. В этом смысле они являются формообразующими элементами общественной системы.

Эти положения затрагивают отношение жизненного мира и техники и поэтому должны рассматриваться с этой точки зрения. На фоне жизненно-мировой общественной универсальности власти её дифференциация, усиление и функциональная спецификация оказываются проблемами. Дифференциация требует развития новых политических системных референций, специализированных на формировании и применении власти. Так, в поздних архаических обществах речь, прежде всего, идёт узурпации и усилении долговременной, тематически относительно независимой власти, сосредотачиваемой в определённых центрах, притом, что данная системная референция никогда не была в состоянии обеспечить концентрацию и интеграцию всех видов власти. По мере дифференциации системы вне её рамок оказывается всё большее число видов иной власти: сначала — власть других сообществ, других политических систем, потом — власть землевладельцев, позднее — главным образом власть финансовая.

В истории развития общества дифференциация политической власти на основе специфического медийного кода сделала возможным переход от архаических обществ к высокоразвитым культурам, ставший необратимым эволюционным достижением. Она в целом революционизировала ситуацию власти в обществе: её наглядность, символику (включая потребность в легитимации), способ функционирования, границы. Речь, следовательно, идёт не просто о процессе спецификации, о сужении и ограничении власти лишь той частью, которая имеется в наличии. Конституция политической власти релевантна не только для политики. Она изменяет все общество. Хотя благодаря образованию в обществе особых политических систем, которые могли бы опираться и на гораздо более эффективное Физическое насилие, и стали возможными известная систематизация и спецификация целей, а следовательно, и более комплексная зависимость от Решений по применению власти, однако полной мобилизации власти в руках «государства» не произошло. С одной стороны, для того, чтобы влиять на решения по поводу власти, необходимо учитывать возможность применения власти против политически легитимных ответственных за принятие решений инстанций, оказывая на них общественное давление, а то и угрожая им физическим насилием с другой стороны, более важной проблемой, возможно, является вопрос об объёме общественной власти, возникающей и остающейся вне рамок политической системы: власти в семье («деспотии» в собственном смысле слова), власти священников, экономической власти, много обсуждавшейся в новое время власти собственника, а также не в последнюю очередь власти, практикуемой теперь в системе воспитания и служащей основой принятия решений о наделении тех или иных лиц особым статусом. Все эти явления подводят нас к вопросу о границах политизируемости власти 194.

Прежде всего, следует понять, что параллельно власти развиваются и другие средства коммуникации и частные системы, ограничивающие применение негативных санкций и позволяющие дифференцировать позитивные и негативные санкции. Так, угроза лишиться любви противоречит самому её коду, поскольку сама эта угроза уже является отказом от любви и поэтому не даёт любящим никакой власти. В области экономики власть владельца дефицитных ресурсов нейтрализуется деньгами, позволяющими купить эти ресурсы. В этом случае вопрос о том, сколько ему предложить, становится лишь проблемой собственных ресурсов и рациональной калькуляции. По сравнению с позднеархаическим механизмом распределения ограниченного количества продуктов в «большом доме» денежная экономика обеспечивает гораздо более отчётливое дифференцирование позитивных побуждений негативных санкций, а следовательно, и более отчётливое дифференцирование соответствующих форм влияния.

Благодаря этому соображению становится, с одной стороны, понятным то, в какой мере политика узурпирует сегодня функции распределения и при этом сама использует деньги для нейтрализации противной ей власти; с другой стороны, оно выявляет меру воздействия в обществе неполитизированной власти. Следует заметить, что мы в данном случае говорим о власти в строгом смысле этого слова, а не просто констатируем тот факт, что отцы семейств, священники, собственники или воспитатели, исполняя свои функции, оказывают влияние 195. Речь идёт о том, что их функции дают им в руки средства угрозы и санкции, которые они могут использовать как основания для власти, но которые при этом, будучи опосредованными структурами ожиданий, действуют на основе антиципации и тем самым могут вызывать функционально диффузные эффекты. Общественно-структурная проблема состоит, следовательно, не только в возможном покушении на «верховенство» политической системы (с этим все общества, как правило, успешно справляются, поскольку для того, чтобы угрожать политической системе, общественная власть должна быть переведена во власть политическую). Проблема заключается также и в невозможности элиминировать власть из сферы внеполитических интеракций в ограниченности функциональной спецификации других общественных сфер: чисто личной любви, рационального производства и чистого обмена, чисто воспитательно-образовательной работы. Следовательно, не только самоутверждение политической системы перед лицом широкого спектра общественных источников власти является долговременной политической проблемой. В такой же точно степени проблематичным оказывается и сохранение функциональной спецификации других систем именно как других.

Эта двойная проблематика возможных угроз, с которыми, с одной стороны, сталкивается политическая система, а с другой стороны, неполитизируемый, функционально диффузный характер общественной власти, также в свою очередь подвержена общественным трансформациям. Острота и масштабность этой проблематики зависят, кроме того, от многих других факторов и изменяются вместе с ними. Основную роль здесь играют функциональные взаимозависимости и слоевые структуры. Возрастающие взаимозависимости умножают политически не контролируемые источники общественной власти (что отнюдь не означает, что и формы проявления этой власти тоже не контролируются политически). Осторожность, проволочки или просто не кооперативное, не жертвенное поведение при высоком уровне взаимозависимостей превращаются в источник власти первого (низшего) уровня. Эта власть не опирается на физическое насилие, и её невозможно преодолеть угрозой применения физического насилия. Правда, способность такой власти к генерализации, тематической независимости и угрозам представляется весьма ограниченной. Поэтому из её взаимозависимостей не может развиться никакая политика, противоположная обычной политики. Однако проблема как раз и состоит в том, что общественная власть сама никогда не притязает на господство. Стремясь получить выгоду от уже функционирующей политики и тем самым подрывая её функциональность, она в лучшем случае остаётся политически паразитарной. Вместе с тем такая власть, задавая протекающим в её сфере интеракциям метаориентацию на решение вопросов власти и одновременно стремясь сохранить функциональность этой власти, в тенденции разрушает функциональность собственной сферы.

В общественных формациях старого типа взаимозависимости были ограничены пределами общественных слоёв и контролировались рамками семьи, социальным статусом и ролью. Социальный слой, к которому принадлежал человек, задавал перспективу его поведения, выходящую далеко за пределы какой бы то ни было функциональной спецификации. Этот ориентир определял и специфические для каждого слоя регулятивы поведения. На этом основании покоился также неполитический, интеракционно-эффективный контроль власти. Прежде всего, он был типичен для высших сословий, в которых тип небольшого сообщества, основанного на личном знакомстве, был способен легко воспроизводиться в более широких общественных границах.

Крайне высокие взаимозависимости современного общества уже невозможно нейтрализовать ни в Рамках специфически сословных систем интерактивных контактов между членами сословия, ни вообще в рамках статуса и ролей. Поэтому стало возможным идеологическое неприятие самого принципа сословной дифференциации. Непрояснённым, правда, остаётся вопрос о функциональных эквивалентах, поскольку эта проблема не может быть снята простым объяснением, что в современном обществе будто бы снизилась потребность в интеграции для нашей особой проблемы неполитизируемой власти этот вопрос остаётся открытым. В настоящее время возможны, по-видимому, два варианта его решения. Оба они связаны с ликвидацией в гражданском обществе социального расслоения. Получая всё большее значение, они тем не менее уже начинают отчётливо демонстрировать симптомы перегруженности. Речь идёт о «юридификации» и «демократизации». В первом случае имеет место экспорт политической власти в далёкие от политики контексты интеракций, во втором — подражание политике в рамках неполитических сфер.

Если в архаических общественных системах интеракционно мотивированные правовые конфликты являлись приводными пружинами ситуативной политизации 196, то в результате дифференциации политических систем и становления позитивного права правовые формулировки, напротив, становятся средствами генерализации и расширения сферы политики. В форме права политическая власть как бы подвергается консервации и может продолжительное время оставаться в распоряжении тех, кто политиками не является и собственной властью не обладает. Так, договор следует понимать как инструмент надёжного использования непрограммируемой политической власти для неполитических («частных») целей 197. Фатальное различение частного и публичного права размыло эту универсальную связь права и политики, хотя именно частное право первоначально и было собственно правом политическим (ius civilis). В дискуссиях о правовом государстве спорят, как правило, лишь о публичном праве. Однако достижение правовой формы в общении между частными лицами имеет ничуть не меньшее значение, чем достижение правового контроля над политическим насилием.

Политическая власть, облачённая в форму права, как было показано выше (глава III, параграф 6), схематизируется бинарно. Благодаря этому она может воспроизводиться упрощённо, не проходя повторно все этапы своего возникновения. Для приведения этого схематизма в действие не требуется нового образования политической власти. Достаточно того, что она существует и к ней можно взывать. Благодаря этому обстоятельству власть может экспортироваться в неполитические контексты интеракций, не политизируя их. Схематизация, следовательно, выполняет не только функцию разгрузки в процессе воспроизводства, но одновременно облегчает перенос управляемых средствами коммуникации мотивов через системные границы и крайне гетерогенные поля интеракций, что делает коммуникационные средства хорошо совместимыми с высокой функциональной дифференциацией общества 198.

В той мере, в какой социальный контроль опосредован правом и гарантирован дистанцированным властителем, интеракционные системы могут быть освобождены от конкретно обязывающего и тем самым существенно менее эластичного социального взаимоконтроля непосредственно контактирующих сторон. Так, право допускает относительно рискованные действия, если они отвечают предельно специфицированному функциональному контексту.

фракционные системы могут в большей или меньшей степени подчиняться специфическим частным системам общества. На рынке в этом случае будут осуществляться лишь действия по приобретению и продаже: там продают и покупают, но не общаются, воспитывают, ищут любовного партнёра или подготавливают следующие политические выборы.

Значение права для становящегося буржуазного общества нового времени может быть понято только с учётом этого теоретического контекста.

Новейшие исследования и сравнительный анализ на международном уровне показывают, насколько неестественной является экспансия политически контролируемого права в сферу общества (хотя и представляется довольно естественным, что в любом обществе необходимые общественные функции реализуются в правовой форме) 199. Ни возможность бинарной схематизации конфликтных ситуаций в соответствии с кодом правовое-неправовое, ни принятие в расчёт дистанцированной, политически инсталлированной власти, принимающей решения, не могут обеспечиваться универсально. Помимо прочего, на пути подобной правовой ориентации довольно часто встаёт мораль. Прогрессирующая индустриализация, по-видимому, тоже не является безусловно зависимой от права. Вместо права общество может вновь обращаться к не до конца сломленным сословнообразующим структурам как инстанциям, опосредующим дифференциацию и интеграцию. На основании этого вынести окончательное суждение о будущем государственно-правового типа решения проблемы взаимного опосредования политики и общества представляется весьма затруднительным.

Большее внимание в настоящее время уделяется попыткам решения той же проблемы разграничения общества и политической власти с помощью своеобразного малоформатного системно-специфического локального политизма 200. Организационные системы любого типа во всех общественно-функциональных контекстах, будь то школы иди горнодобывающие концерны, тюрьмы или церковные приходы, нормативно определяемые такими постулатами, как демократия, соучастие (партиципация) или соопределение, стремясь выражать мнение всех членов общества, неизбежно оказываются в ситуации конфронтации друг с другом по поводу исполнения власти. Тем самым идеологически подрывается как уровневая дифференциация общественной системы вообще и отдельной организации в частности, так и дифференциация общественных функциональных областей. В итоге мы возвращаемся к жизненно-мировой универсальности феномена власти. Разумеется, никто не в силах остановить процесс дифференциации политической системы или повсеместно перейти к осуществлению малой политики по образцу большой. Единственное, что возможно, так это сделать более прозрачным позиционное либо функциональное влияние внутри самих организаций и вплести его в сеть коммуникаций или метакоммуникаций по вопросам власти. Можно предвидеть, что это усилит и без того типичную для организаций власть противодействия. Перспектива изменения общества через интеракции, ориентированные на коммуникационное средство «власть», оказывается здесь менее реальной, чем где бы то ни было. В настоящее время слабости власти в контексте общественной эволюции видны. В конечном счёте, они обусловлены комплексностью мировой общественной системы. Отражением этих слабостей является стремление заменить ориентирующуюся на власть коммуникацию коммуникацией по поводу этой власти, однако именно это и оказывается невозможным.

Приме­чания: Список примечаний представлен на отдельной странице, в конце издания.
Содержание
Новые произведения
Популярные произведения