Гуманитарные технологии Информационно-аналитический портал • ISSN 2310-1792
Гуманитарно-технологическая парадигма

Льюис Мамфорд. Миф машины. Глава 7. Сад, дом и мать

1. Триумф одомашнивания

Первым одомашненным животным стал человек; и сам термин, который мы используем для обозначения процесса одомашнивания, — «доместикация» — выдаёт своё происхождение: по-латыни «domus» и означает «дом». Первым шагом в одомашнивании (доместикации), сделавшим возможными все последующие шаги, стало создание постоянного очага посреди надёжного укрытия: быть может, посреди лесной поляны, где женщины могли бы присматривать за первыми окультуренными растениями, в то время как мужчины продолжали бродить по окрестностям в поисках дичи или рыбы.

Дарилл Форд обращает внимание: у тех сохранившихся народов, что по сей день живут приблизительно в тех же самых условиях, «… среди некоторых австралийских аборигенов было принято оберегать, частично расчищать и передавать от матери к дочери участки земли, где в изобилии рос дикий ямс». Когда охотник возвращался с пустыми руками, нередко замерзший и промокший, он садился к очагу, который продолжал гореть для него, и утолял голод съедобными кореньями или орехами, которых было запасено вдоволь.

Культура садов, отличная от более поздней культуры полей, являлась преимущественно — почти исключительно — плодом женского труда. Совершенно очевидно, что первые шаги в сторону одомашнивания сделала именно женщина. Если эта культура и не была матриархальной в политическом отношении, она, тем не менее, носила материнский характер: опека и пестование жизни. Прежняя роль женщины как собирательницы ягод, кореньев, листьев, съедобных и лекарственных трав, сохранилась среди крестьян и по сей день: старухи-ведуньи умеют находить целебные травы и применять их «силу» для смягчения боли, снятия лихорадки или залечивания ран. Неолитический процесс окультуривания значительно расширил эту роль.

Поскольку питание стало более изобильным и регулярным, не замедлили сказаться и другие результаты, увеличившие, в свой черед, значимость домашнего очага: более богатая и разнообразная диета повышала не только сексуальные аппетиты, но и, как известно, вероятность зачатия; а постоянное жилище и обильные запасы пищи способствовали выживанию и лучшей заботе о младенцах — отчасти потому, что в деревнях оседлых жителей никогда не было недостатка в женщинах разных возрастов, которые присматривали бы за подрастающими детьми.

Таким образом, хотя точить камни было тоскливым занятием, а жить всё время на одном месте тоже казалось однообразным, имелись и некоторые компенсации за ежедневную скуку. В новых условиях обеспеченности человеческая жизнь продлевалась: это позволяло накапливать больше знаний и передавать их потомству; и если отныне выживало всё больше младенцев, то и стариков, служивших кладезями устной традиции, становилось всё больше. Теперь, как никогда раньше, ценились уже не столько юность и отвага, сколько возраст и опыт. Демократический совет старейшин — это прежде всего неолитическое изобретение.

Однако существовало чёткое различие между ранней и поздней фазами неолитической культуры, приблизительно соответствующее разнице между садоводством и земледелием, между выращиванием цветов, плодов и овощей — и выращиванием зерна. Если не считать самого дома и деревушки, первый период — это период малых ёмкостей: таких, как очаг, жертвенник и ниша для святынь, корзины, горшки и ямы для хранения овощей; позднее же складывается период больших ёмкостей, канав и каналов, полей и скотных дворов, храмов и городов. Но, в независимости от размера, особым значением наделяется имечно ёмкость, вместилище — не считая одного важного нового орудия, топора.

Во второй фазе главенство вновь переходит — ввиду жёсткой потребности в человеческих мускулах — к мужским занятиям и мужским ролям; хотя даже после того, как охотник заново утвердил своё владычество, начав строить крепости и править городами, в религии и делах повседневной жизни женщина ещё длительное время играла важную роль наравне с мужчиной, как о том свидетельствуют записи, найденные в Египте и Вавилонии. Но если мы хотим сосредоточиться на самых решающих достижениях неолита, то искать их следует в кругу интересов женщины: прежде всего, это сад — новый мутант неолитической культуры.

2. Влияние сада

Средоточием всего процесса одомашнивания являлся сад: он служил мостиком, соединявшим вечную заботу о саженцах и избирательное культивирование клубней и деревьев с прополкой сорняков и высаживанием ранних колосящихся однолетних растений — таких, как эммер 15, однозернянка и ячмень. Массовая культивация злаков — кульминационная точка в этом длительном экспериментальном процессе; и как только этот шаг был совершён, хозяйство обрело твёрдую почву под ногами.

Первое успешное окультуривание злаков не могло бы произойти на лугах или в болотах Ближнего Востока. С помощью существовавших тогда орудий — например, неолитического топора, — было гораздо легче вырубить в лесу поляну, чем удалить массивные корни трав на открытой равнине: всякому, кто хоть раз пытался справиться с такими корнями стальной мотыгой или лопатой, известно, почему. Оукс Эймс упоминает, что в Новой Гвинее используют палку-копалку длиной от десяти до четырнадцати футов, чтобы измельчить неподатливый дерн, причём орудуют ей восемь мужчин; хотя подобные коллективные усилия могли частично компенсировать отсутствие хороших орудий, совершенно очевидно, что такой метод требовал слишком больших затрат энергии, чтобы получить повсеместное распространение.

Поскольку первые сады, должно быть, возникли из обыкновения охранять клочки земли, где произрастали дикие растения со съедобными листьями или плодами, древнейшим садам, как указывает Эдгар Андерсон, наверное, была свойственна некоторая доля дикости: он наблюдал это на примере крайне разнообразных и беспорядочно разбитых садов в современных мексиканских деревушках. В подобных неолитических садах выращивалось множество разных ботанических видов: одни уже находились на пути к окультуриванию, а другие оставались сорняками, причём те растения, которые больше всего напоминали самые окультуренные сеянцы, часто и принимали за желаемый вид (такое нередко случается и сегодня с садоводами), — так что этот смешанный сад представлял собой особенно благодатную среду для всяческих скрещиваний, зачастую с помощью «добровольцев».

На ранней стадии культивации для поддержания плодородия земли не требовалось никакой скотины: если выжигания и удобрения навозом было мало, люди просто перемещались в другое место и вырубали новую поляну. Если верить трезвой реконструкции Андерсона, в неолитическом саду произрастали пригодные в пищу растения, приправы, ароматические и лекарственные травы, полезные волокна, цветы, ценившиеся за яркие краски, запах, прекрасную формы или значимость для религиозного ритуала, а также, подобно некоторым видам — как, например, настурция, — в равной степени за пищевые качества салатной зелени и за красоту. Следует отметить чрезвычайное разнообразие и отсутствие специализации, заботу скорее о качестве, нежели о количестве; и, возможно, не случайно некоторыми из полезнейших культивировавшихся растений оказывались те, что поначалу, наверное, были выбраны за яркие цвета — например, горчица, тыква, перечное дерево, бобы, дикий горошек, — или даже за их запах, как большинство ароматических растений.

Андерсон, отделяя садовую культуру от полевой, даже отождествляет последнюю с явным отсутствием интереса к цветам и декоративным растениям. Ограничив наши представления об окультуривании растений исключительно злаками, мы совершенно упустили бы из виду эту жизненно важную эстетическую сторону земледелия, затрагивавшую не только окраску и форму цветов, но и целое множество тонких вкусов и запахов, — настолько отличающихся от резкого запаха животной пищи, что многие вегетерианские народы, например, японцы, находят отвратительными телесные запахи, исходящие от европейцев-мясоедов. Хороший вкус — по крайней мере, проявляющийся в одежде и еде, — несомненно, имеет неолитическое происхождение.

Из Индонезии, где, вероятно, впервые возникло тропическое садоводство, целый ряд неолитических изобретений, основанных на применении бамбука, по-видимому, распространился на весьма значительную часть мира, пусть даже глина, камень и металл не сделались главными элементами прогрессивной технологии. Альфред Рассел Уоллес, впервые исследовавший Малайский архипелаг, указывал множество примеров использования одного только бамбука: «… расщеплённый и тонко нарезанный, [он] служит прочнейшим материалом для корзин; курятники, клетки для птиц и конические рыболовные неводы очень быстро изготавливают из одного-единственного бамбукового сочленения. Вода поступает к домам по небольшим акведукам, сделанным из огромного бамбука, разрубленного пополам и укреплённого на перекрещенных палках различной высоты так, чтобы сохранялся определённый угол наклона. Единственные сосуды для воды, какими пользуются даяки, — это длинные тонкие стебли бамбука… Кроме того, они служат превосходной кухонной утварью: в них отлично варятся овощи и рис». К перечисленным способам применения бамбука можно также добавить и многие другие, придуманные японцами и китайцами; в частности, в Китае из бамбука делают трубопроводы для природного газа.

Итак, задолго до массовой и систематической культивации полей, на маленьких садовых участках человек стал намеренно высаживать первые съедобные растения, собирать урожай, а излишек семян вновь засевать. Широкое распространение бобовых и кабачков с тыквами говорит о древности такого способа ведения хозяйства. К тому времени, когда появляются внятные документальные свидетельства (возможно, это было спустя четыре или пять тысяч лет после последней фазы ледникового периода, за три или четыре тысячи лет до возникновения городов в Месопотамии), человек уже окультурил основные съедобные и волокнистые растения, а некоторые съедобные растения, вроде Camelina («золото наслаждения»), ныне не культивирующиеся, использовались в ту пору для изготовления масла. Лен тоже, наверное, выращивали ради семян, из которых выжимали масло, задолго до того, как догадались изготавливать из его волокон льняную нить; возможно, бытовавший среди русских крестьян обычай приправлять картошку льняным маслом отражает неолитическую практику.

Полноценное питание, появившееся с окультуриванием злаков и приручением животных, было бы невозможным для людей, кормившихся исключительно плодами собственного огорода. Но поскольку древние сады отличались разнообразием и качеством урожая, поставляя на стол человека множество витаминов из свежесрезанных листьев и свежесобранных ягод, — всё это восполняло недостаток количества; и впервые в истории неолитические народы получили хорошо сбалансированную диету, поддерживавшуюся круглый год благодаря тому, что некоторые плоды и коренья можно было засушивать и длительное время хранить.

Я уже подчёркивал положительное воздействие таких операций, как обтесывание и перемалывание, на привыкание неолитических земледельцев к монотонному труду; теперь же следует уравновесить эту характеристику, вспомнив, что органические процессы — и, не в последнюю очередь, выращивание растений, — полны едва заметных изменений, зачастую ставя неожиданные проблемы перед человеком. Таким образом, если требуется постоянная наблюдательность, то необходима и известная чуткость к малейшим переменам; и это имело особенное значение во время первых стадий одомашнивания и акклиматизации.

На тесном садовом участке «перенаселение» растениями привело бы к уменьшению урожая, а чрезмерный простор мог бы излишне благоприятствовать появлению сорняков; поэтому избирательность являлась непременным условием достижения и сохранения разнообразия. Защита излюбленных растений была значительным элементом более общего стремления охранять, пестовать и лелеять силы жизни. Если охота — по определению хищническое занятие, то садоводство — занятие симбиотическое; и в вольном экологическом облике раннего сада взаимозависимость живых организмов стала зримой, а прямое участие человека в его существовании послужило условием его плодоносности.

За всеми многообразными изменениями в окультуривании стояла внутренняя перемена, смысл которой исследователи древнего человека постигали очень медленно, как будто неохотно: это была перемена, произошедшая в мышлении самого человека и перенесённая на формы религии, магии и ритуала задолго до того, как люди научились извлекать из них хоть какую-то практическую пользу, — перемена заключалась в осознании сексуальности как главного проявления самой жизни и особой роли женщины как в осуществлении, так и в воплощении сексуального наслаждения и органического плодородия.

Такая сексуальная трансформация, такая эротизация жизни ещё давала о себе знать в ранних египетских и шумерских легендах: Энкиду 16 пришлось хитростью отвлекать от его варварского холостяцкого увлечения охотой, для чего послали городскую блудницу, чтобы она зачаровала и соблазнила дикого человека. Однако к тому времени, когда сексуальность нашла отражение в ритуале или сказаниях, многие из её незасвидетельствованных аспектов, вероятно, уже исчезли. То, что документально зафиксировано, — это обряды, связанные с Осирисом, или священный ритуальный союз Царя и Богини в обличье жрицы, который совершался на вавилонском празднестве Нового года. А другой обряд — эллинские оргиастические пляски обезумевших женщин из свиты Диониса — вероятно, указывает на какое-то более древнее проявление культа плодородия.

3. Пик одомашнивания

Чрезмерно материалистические заботы нашей собственной эпохи, её нетерпеливые попытки превратить бедные, малоприбыльные хозяйства в изобильные промышленные гиганты вводят нас в соблазн рассматривать весь процесс окультуривания как более или менее сознательное стремление увеличить запасы пищи. И лишь с большим запозданием до немногих учёных дошло, что первобытный человек отнюдь не глядел на мир с такой точки зрения; первичное побуждение для нас, в его жизни играло лишь второстепенную роль (если вообще играло).

Реконструируя процесс окультуривания, нам следовало бы рассматривать осознание сексуальности, носившее прежде всего религиозный характер, как доминирующую побудительную силу во всех этих переменах; исходя из позднейших данных, мы можем с достаточной правдоподобностью воссоздать некий религиозный культ, превозносивший женское тело и его сексуальные функции как высший источник всякой созидательности и плодородия. Как я уже отмечал, первые свидетельства такого повышенного осознания сексуальности, наверное, приняли форму палеолитических изваяний из слоновой кости, в которых все женские прелести были особо подчёркнуты и увеличены. Но до наступления исторической эпохи в подобных изображениях и мужчина, состоящий с женщиной в паре, и её ребёнок отсутствуют: они появляются впервые в Иерихоне, где, по словам Эриха Айзека, «… встречаются священные фигурки по трое: мужчина, женщина и ребёнок».

С окультуриванием растений особые сексуальные характеристики женщины приобрели символическое значение: начало менструаций, знаменующее наступление половой зрелости, разрыв девственной плевы, проникновение во влагалище, кормление грудным молоком делают её жизнь прообразом остального творения. Все эти события, будучи сгущёнными и увеличенными, становились священными. Интерес к центральной роли женщины усиливал и осознание пола во многих других отношениях.

Птицы, почти отсутствующие в наскальных изображениях на стенах пещер, водились повсюду в тропических краях и быстро размножались в умеренном поясе, на полянах, где росло множество ягодных кустов и виноградных лоз. Птицы стали символом человеческой сексуальности в силу своего добрачного охорашивания и ухаживания, способствовали этому и их аккуратные гнезда, служившие постоянными жилищами, их призывы и песни, их неустанная забота о яйцах и неоперившихся птенцах. Вполне возможно, что перья, которые оставались, наряду с цветами, основной формой украшения тела в Полинезии, остатки этого древнего отождествления человека с птицей и осознания роли красоты в сексуальной активности. Быть может, птичья песня некогда и пробудила в человеке дремавшие музыкальные способности.

Одной из примет окультуривания, ещё заметной в искусстве, является та роль, которую и птицы, и насекомые начинают играть в человеческом воображении; возможно, такой интерес пробудился потому, что одни играют важную роль в разбрасывании семян, а вторые — в опылении однолетних растений. Превращение жука из личинки в крылатое существо сделалось символом преображения и освобождения человеческой души; а египетские живописные изображения птиц могут соревноваться с изображениями Одубона как по наблюдательности, так и по красоте. В египетской религии огромную роль играли божества с головами ястребов и ибисов; а в далёкой Сибири обнаружено высеченное на каменной глыбе изображение (которое один русский археолог датировал 3 000 годом до новой эры) птичьих голов; между тем, появление крыльев у древних фигурок людей и богов указывает на более позднюю ассоциацию птичьего полёта с властью и с быстрым сообщением. Аристофан небезосновательно выбрал птиц для того, чтобы символизировать оба эти качества в своей комической Тучекукуевской утопии. 17

Неотделимость птиц и насекомых от культивации садов и полей, необходимость птиц для того, чтобы не допустить чрезмерного размножения насекомых (вроде саранчи, набеги которой до сих пор случаются в Месопотамии), должно быть, обнаружили древние культиваторы, узнавшие также, как улучшить урожай финиковых пальм, вручную удобряя вокруг них почву.

Повышенное осознание женщиной своей сексуальной роли наделило её не только новым чувством достоинства — ведь она была уже не просто терпеливой спутницей охотника в походах, занятой грязной работой, разрывающей и пережевывающей кишки животных для изготовления нитей, выделывающей и сушащей шкуры; а благодаря воображению, это осознание проникало в другие её занятия — например, лепку ваз, окрашивание тканей, украшение тела, облаго-роживание воздуха ароматом цветов.

Разумеется, тот лунный ритм, который управляет менструальным циклом женщины, был перенесён и на культивирование растений: по сей день примитивные земледельцы во всём мире благочестиво оглядываются на фазы Луны. Если Александр Маршак был прав, истолковав сделанные тридцать пять тысяч лет назад надписи на древних костях северного оленя, как лунный календарь в соответствии со сходными значками в азильской наскальной стенописи — то это лишь подтверждает мнение, что начальные шаги, приведшие к окультуриванию, восходят к стадии собирательства.

Мир растений был миром женщины. С гораздо большим основанием, чем все ссылки на сельскохозяйственную или городскую революции, можно назвать эту важную перемену, послужившую прелюдией дальнейшим изменениям, которые повлекло за собой окультуривание, сексуальной революцией. Все повседневные дела человека обрели сексуальный, эротический смысл. Этот образ сделался настолько всемогущим, что в целом ряде фигурок и живописных изображений сама женщина — какой она представала в палеолитическом искусстве — просто исчезла: остались одни только половые органы.

С произошедшей переменой следует связать — опираясь пусть на туманные, но зато широко распространённые свидетельства, — миф о Великой Матери. Однако главенство женщины имело и темную сторону, которая явно обнаруживается в поздневавилонском эпосе о кровавой борьбе Мардука с Тиамат 18, этой свирепой Urmutter 19: ибо, забрав себе верховную роль в культурной трансформации, мужской воинственный дух, дремлющий в женщине, должно быть, нередко выплескивался наружу. В нескольких поздних религиозных мифах она рисуется как могущественная богиня, сопровождаемая львами, как мстительная фурия, богиня-разрушительница — например, всепожирающая Кали в индуистской религии; между тем, мужское начало в мифе о Великой Матери изображается в обличье второстепенного любовника — скорее как аксессуар, нежели как равная личность. Забывать — всё равно, что приукрашивать и искажать всю историю.

4. Таинство жертвоприношения

Как неоднократно обнаруживали антропологи, для так называемых примитивных народов нашего времени характерно смешение практических знаний и верных догадок с магическими предписаниями, зачастую основанными на фантастических ассоциациях; та же картина, скорее всего, наблюдалась и в более ранних культурах. Никакой миф, сколь бы жизненным он ни был, не является полностью рациональным в своих побуждениях; а постепенного накопления эмпирических познаний, которое сопутствовало развитию древнейшей садовой культуры, было явно недостаточно для противостояния сомнительным, нередко извращённым подсказкам бессознательного, получавшим одобрение первоначально в силу какого-то случайного их оправдания.

Пожалуй, самый таинственный из всех человеческих обычаев — который часто описывался, но так никогда и не находил адекватного объяснения, — это обряд человеческих жертвоприношений: некая магическая попытка либо искупить вину, либо вызвать более обильный урожай. Возможно, в сельском хозяйстве ритуальное жертвоприношение стало практиковаться из-за общего отождествления человеческой крови со всеми остальными проявлениями жизни; быть может, отправной точкой послужила ассоциация менструальной крови с плодородием. Наверное, подобное представление ложно подкреплялось эмпирическим знанием садовника: чтобы вырастить несколько крепких и здоровых растений, необходимо выкорчевать сотню сеянцев. В садоводстве такое жертвоприношение служит верным способом обеспечить рост нужных растений; и от внимательных глаз, обнаруживших назначение семян и отобравших и окультуривших множество ботанических видов, должно быть, не ускользнула польза от прореживания и подрезания.

Но там, где правильных догадок о причинности вещей оказывалось достаточно для учреждения абсолютно рациональных методов мульчирования 20, поливания, прореживания и прополки, бессознательное, возможно, превратно поняло процесс и предлагало собственное инфантильное усовершенствование в качестве более надёжного и быстрого способа достичь тех же самых результатов: например, нужно умертвить не несколько растений, а живого человека, чья кровь принесёт более обильный урожай плодов. Разве кровь — не существо жизни? Вполне вероятно, что такое представление основывалось на наблюдениях за тем, как над неглубокими человеческими погребениями появляется особенно буйная растительность, — и в этом смысле жертвенное приношение порой оказывалось не менее эффективным, чем обычай американских индейцев закапывать дохлую рыбу под холмом, засеянным зерном.

Данные догадки невозможно проверить, однако они отнюдь не беспочвенны. В пользу того, что в неолитическом обществе приносились человеческие жертвы, свидетельств имеется значительно больше, чем в пользу чего-либо, что можно было бы определить как войну. Следует принимать во внимание и ещё одну возможность наряду с многочисленными достижениями, совершенными в ходе окультуривания и укорененными в культе матери, со временем могло появиться и отклонение, вылившееся в форму человеческих жертвоприношений.

Здесь нам требуется прибегнуть к помощи исследователя религий. «Согласно мифам древних садоводов из тропических краёв, — замечает Мирча Элиаде 21 в «Граде непобедимом», — в природе не существует съедобных растений: они являются плодами первородного жертвоприношения. В мифические времена полубожественное существо приносится в жертву, чтобы из его либо её тела выросли клубни или плодовые деревья». Сходное свидетельство содержится в ранних ближневосточных мифах об Осирисе и Таммузе, а также в более позднем мифе о Дионисе. 22

Торжественное умерщвление одной или нескольких жертв, часто юной девушки, в начале вегетативного сезона, практиковавшееся во многих весьма широко разбросанных уголках мира, является исторически засвидетельствованным фактом. И хотя этот обычай с постепенным возникновением цивилизации переносился на животных, на плоды или растения, практика человеческих жертвоприношений так и не была навсегда забыта. В передовых культурах майя и ацтеков людей продолжали приносить в жертву вплоть до эпохи испанского завоевания. Среди цивилизованных майя на пиршествах знати часто убивали рабов — просто для того, чтобы придать обеду подобающую пышность. Характерно, что жертвы земледельца Каина, приносившего плоды, были менее угодны Иегове, чем приношения пастуха Авеля, жертвовавшего скотину.

Итак, человеческое жертвоприношение является мрачной тенью — смутной, но зловещей, — которая сопровождала миф о материнстве и великолепные технические и культурные успехи одомашнивания. И, как это часто случается, именно данное отклонение (?), количественно ограниченное в рамках породившей его культуры, подчинило себе и извратило выросшую из неё городскую цивилизацию, приняв другую, уже коллективную, форму: коллективное жертвоприношение войны, отрицательный аналог жизнеутверждающих ритуалов окультуривания.

Но если жертвенный алтарь явился одной производной от домашнего очага, то кухонная плита, печь для обжига и плавильный горн стали другими производными; начав обжигать кирпичи и глиняные сосуды, в конце концов научились и превращать песок в стекло, а из камня добывать металл. И здесь вновь искусство опередило практическую пользу: стекло поначалу использовали для изготовления декоративных бус, а из железа делали кольца; кроме того, в древнем Иерихоне глиняные фигурки быков появились раньше глиняной утвари: палеолитические глиняные бизоны были на много тысяч лет старше неолитической дойной коровы.

5. Почитание животных

Как теперь показывают археологические находки, одомашнивание стадных животных происходило на том же уровне, что и сельское хозяйство, основанное на засевании семян, и одно едва ли было бы возможным без другого, хотя со временем скотоводство распространилось и на обширные луга, выделившись в особую кочевую культуру. Карл Сауэр приводил убедительные аргументы, доказывая, что смешанное земледелие предшествовало пастушескому образу жизни, а за отсутствием противоположных свидетельств его доводы представляются решающими.

Но здесь опять-таки представляется сомнительным, чтобы первые шаги в сторону одомашнивания животных были совершены благодаря какому-то стремлению увеличить запасы продовольствия. Как это было и с более ранним приручением собаки и свиньи, даже приносимая ими польза — пожирание отбросов, — должно быть, имела второстепенную важность по сравнению с игровыми отношениями товарищества, какие до сих пор существуют у австралийских аборигенов с опоссумами и кенгуру. Что касается таких чрезвычайно полезных животных, как бык, овца и коза, то, быть может, поначалу человек увидел в них выразительные символы половой мощи, нашедшие отражение в религиозных и магических ритуалах.

Эрих Айзек отмечал, что «… ввиду большого размера и свирепости животных, первые люди, приручавшие их, должны были обладать мощным стимулом для преодоления всех трудностей, сопутствующих этой задаче. Маловероятно, чтобы стимул носил экономический характер, поскольку нельзя было заранее предвидеть, для каких целей удастся приспособить то или иное животное, а единственная очевидная польза — поедание мяса, вовсе не подразумевала, что, поймав животное, человек станет долго держать его живым в плену, да вдобавок кормить его… Наиболее убедительное объяснение предложил Эдуард Хан, который высказал догадку, что тур, или первобытный бык, был одомашнен по религиозным, а не по хозяйственным причинам. И хотя остаётся неясным, почему тур наделялся религиозным значением, возможно, это было связано с рогами животного, соответствовавшими, согласно поверьям древних, рогам Луны, которая, в свой черед, отождествлялась с Богиней-Матерью». Хатхор, египетская лунная богиня, имела обличье коровы. Задолго до того, как в Египте появился её культ, на стенах одной палеолитической пещеры появилось изображение человеческой фигуры, держащей рог в форме полумесяца.

Если миф о Великой Матери превозносил сексуальную мощь, то очевидно, бык являлся воплощением и сексуальности, и мощи: достаточно лишь взглянуть на его могучую грудь, огромные семенники и неожиданно, словно копье, выскакивающий детородный член. В позднейшие века бык появлялся как символ, обозначающий царя, — например, на плите Нармера 23; к тому же, в исторические времена быка часто приносили в жертву вместо Божественного Царя. Если в неолитической культуре высшим проявлением женского владычества было убийство или оскопление мужчины, то одомашнивание тура можно объяснить как защитную меру, принятую мужчиной, чтобы животное стало заместительной жертвой взамен него самого. Нельзя оставлять без внимания тот факт, что главные мифы позднейших времен, связанные с плодородием, вроде мифов об Осирисе или о Дионисе, повествовали об умерщвлении и жестоком расчленении тела мужского божества, чья смерть и воскресение порождают растительную жизнь.

Итак, вполне вероятно, что приручение животных началось с ловли баранов и быков ради ритуальных целей, подразумевавших жертвоприношение. По-видимому, одновременно стали использовать — тоже в религиозных целях — излишки молока от овец и коров, необходимого для прокорма потомства захваченного скота. Выхаживание молодняка, с которым обращались как с «членами семьи», как с органичной частью домашнего хозяйства, возможно, усилило общий процесс смягчения нравов: это было нечто вроде истории с Ремом и Ромулом, только наоборот. Сохранение мочи и испражнений священных животных, по сей день практикующееся в Индии, вероятно, имело то же самое религиозное происхождение. Хокарт, вслед за Ханом, не преувеличивает, когда утверждает, что «… унавоживание… трудно объяснить с точки зрения так называемых «рациональных причин»… Возможно, впервые навоз стали разбрасывать по полям в качестве очистительного жизнеподателя».

И здесь снова, подобно произошедшему с доением, практика, возникшая как религиозный ритуал, принесла результаты, вероятно, не укрывшиеся от внимания неолитических культиваторов, задолго до того, как их ценность для сельского хозяйства была столь хорошо осознана, что земледелец в аккадской поэме 24 приветствует выпас чужого скота на своём необработанном участке. Даже поедание домашних животных поначалу, наверное, имело религиозный смысл, отличный от поедания охотничьей добычи или пойманной рыбы: при этом человек поедал тело и кровь бога, или, по крайней мере, заместительной жертвы вместо бога.

Когда одомашнивание животных достигло той стадии, на которой человек использовал их молоко, кровь или мясо, появился обычай, порождённый непосредственно ритуальным жертвоприношением: намеренное хладнокровное убийство своего товарища по играм, спутника и друга. Лишь собаке и лошади, древнейшему и позднейшему из всех одомашненных животных, как правило, удавалось избежать этой печальной участи, — хотя в Мексике и собака её не избежала.

Цивилизованный человек, которому приручение животных длительное время было на руку, привычно закрывает глаза на эту уродливую практику. Когда охотник уходит за крупной дичью, он часто рискует жизнью, чтобы добыть пищу: но скотовод и его потомки ничем не рискуют, кроме собственной человечности. Такое хладнокровное убийство, такое подавление жалости к существам, которых человек кормил и защищал, даже лелеял и любил, по сей день остаётся неприятной оборотной стороной одомашнивания, стоящей в одном ряду с человеческим жертвоприношением. И этот обычай послужил дурным прецедентом для следующей стадии человеческого развития; ибо, как показали проведённые Лоренцем наблюдения за кроликом и голубем, жестокость и садизм цивилизованного человека и вновь и вновь, превосходили аналогичные качества плотоядного зверя. Известно, что дьявольским сообщником Гитлера в его массовых пытках и истреблении человечества был пресловутый «добропорядочный семьянин».

Первоначально сексуальные и религиозные побуждения одомашнивания животных подкреплялись механическими изобретениями, которые во многих частях света оказались полезными, и к тому же, весьма существенными, для культивации семян. Знаменательно, что, насколько известно, впервые скотину стали запрягать в сани или повозки именно в религиозных процессиях; кроме того, самыми древними из сохранившихся перевозочных средств были не крестьянские телеги и даже не военные колесницы, а похоронные дроги, найденные погребенными вместе с тягловыми животными и слугами в царских гробницах в Кише, Сузах и Уре. Так и плуг, указывает Хокарт, вначале мог служить исключительно религиозным инструментом, влекомым священным быком, которого вёл жрец: проникая своим маскулинным орудием в чрево Матери-Земли, он подготавливал почву к оплодотворению; так что сады и поля, прежде обрабатывавшиеся с помощью палки-копалки или кирки и ещё не тронутые никаким плугом, остались в выигрыше от такого ритуала. «Плуг с момента своего возникновения, — вновь замечает Айзек, — ассоциировался со скотиной, исполнявшей ритуальную роль».

Как и любой другой аспект культуры, одомашнивание являлось процессом кумулятивным; и, исследуя все изменения, порождённые этим новым образом жизни, следует уделять должное внимание не только новшествам, но и пережиткам, а также не забывать о тех культурах, в которых новый комплекс установлений отсутствовал. В Шумере, несмотря на огромные урожаи зерновых, животноводства было недостаточно развито, чтобы досыта накормить людей мясом. Как замечает С. Н. Крамер, «… сохранились тексты, где говорится о поставках оленей, диких вепрей и газелей», — и этому не стоит удивляться: ведь и сегодня в определённые сезоны на фешенебельные столичные рынки Лондона или Парижа привозят оленину, куропаток и зайцев.

Впрочем, хотя доколумбовские народы Нового Света одомашнили собак, морских свинок, лам и викуний, у них так и не сложилось того смешанного земледельческого хозяйства, какое мы замечаем в Старом Свете; в результате, по словам Гертруды Леви, неудача «лишила эти народы полутонов пастбища и овчарни… объединивших в себе защитную роль Богини-Матери с глубоко укорененным в памяти культом зверей, на которых велась охота».

6. «Неолитический» синтез

Когда скот сделался неотъемлемой частью земледелия, «неолитическое» одомашнивание объединило на более высоком уровне два старейших способа хозяйствования — собирательство и охоту. И хотя смешанное земледелие не распространилось на все до одного уголки света, такое распространение произошло со многими его вспомогательными изобретениями: не в последнюю очередь это касается традиционно сложившегося комплекса архаической деревни.

Начальные стадии одомашнивания — пусть и медленные, если оценивать их с оглядкой на скорости последних трёх столетий механизации, — изобиловали смелыми приспособлениями и полезными неожиданностями. Каждая новая добавка к пищевому рациону, каждое увеличение размера или улучшение качества плода, каждое новое волокно, оказывавшееся ценным для прядения и ткачества, каждое новое лекарственное растение, притуплявшее боль, заживлявшее раны или снимавшее усталость, должно быть, давали людям куда больше оснований радоваться и дивиться, чем какая-нибудь последняя модель автомобиля или ракеты сегодня.

Предметом мысли и искусства стало не только выращивание пищи, но и её приготовление: с возникновением глиняных сосудов, появившихся приблизительно в восьмом тысячелетии до новой эры, люди научились варить пищу, а также жарить и печь, — хотя, возможно, утварь из зеленого бамбука в тропиках всё-таки предшествовала глиняной посуде. С возросшим разнообразием еды и приправ кулинария — то есть умение правильно распорядиться этим разнообразием — сделалась настоящим искусством по крайней мере, во время сезонных пиршеств).

На протяжении этой фазы окультуривания порождённые творческой фантазией свободные формы, свойственные палеолитическому искусству, исчезли. Росписи первой узорной утвари ограничивались геометрическими фигурами — вне сомнения, символическими, однако скупыми и пресными; а ткани, изготовление которых было медлительным, вдумчивым и основанным на повторении занятием, длительное время вовсе не имели декоративных узоров. Тем не менее, многие неолитические растения, являвшиеся красителями и использовавшиеся раньше для раскраски тела, со временем стали применяться для окрашивания тканей, а порядок и регулярность неолитической культуры нашли зрительное выражение в позднейших геометрических символах.

Хотя на Ближнем Востоке и не совершалось множества изобретений в области орудий и утвари вплоть до конца неолитической фазы, когда появились ткацкий станок, глазурованная посуда, плуг и гончарный круг, — эта предполагаемая нехватка объясняется сегодняшней привычкой ограничивать понятие «изобретения» только механическими приспособлениями. Настоящая книга — обоснованный протест против такой неправильной привычки. Согласно более правдоподобному истолкованию, никогда больше, вплоть до XIX века, не было периода, столь же богатого изобретениями: ведь изобретением являлось каждое новое растение, которое человек отбирал, скрещивал или заставлял обильнее плодоносить. Сейчас, когда в Соединённых Штатах Америки новые гибриды растений патентуют, наравне с новыми антибиотиками, — указанный факт может получить более широкое признание. В течение пяти тысяч лет, предшествовавших бронзовому веку, в этой области изобретений было сделано безгранично больше, чем удалось цивилизации впоследствии за тот же отрезок времени.

Использование в сельском хозяйстве стадных животных и зерна, происходившее между 5 000 и 2 000 годами до новой эры в том краю, который Брестед назвал «полумесяцем плодородных земель» от Нила наискосок к дельте Евфрата) — завершило процесс одомашнивания, открыв горизонт для новых возможностей. Но поскольку оно привело к коренному улучшению, то можно предположить, что такую перемену сделал столь успешной не какой-то один набор орудий, и не какой-то один растительный или животный вид, а весь процесс, вся тенденция в целом: ведь на острове Лусон Филиппинского архипелага искусные земледельцы игороты 25, орошающие землю и вырубающие на склонах гор террасы, до сих пор не пользуются плугом, а Иерихонский оазис поддерживал существование целого города ещё до появления гончарной утвари.

Результатом упомянутого процесса было повсеместное пробуждение жизненных сил, по-видимому, сопровождавшееся чувством благополучия и безопасности. Когда появились большие запасы зерна для приготовления хлеба и пива, а также возможность хранить его в ларях, амбарах и закромах, защищаемых от грызунов котами и змеями, либо стенами из обожженной глины, — то для многочисленных групп людей исчезла угроза голодной смерти (разумеется, если не вмешивалось какое-то жестокое стихийное бедствие). Там, где прежде ютилась лишь кучка рыбаков, охотников и капканщиков, теперь могло селиться во много раз большее число земледельцев. Деревни перерастали в маленькие и даже крупные города, о чём свидетельствуют руины Иерихона и Чатал-Хююка 26.

Однако эта завершающая стадия одомашнивания имела один непредвиденный результат: она положила конец владычеству женщины. Первым следствием приручения животных стало восстановление равновесия полов, что произошло ещё до установления патриархального пастушеского образа жизни. Карл Зауэр чётко подводит итог: «Скот, телега, плуг, посев зерна и прокладывание борозд, — всё это стало впервые использоваться в ходе церемоний возникшего на Ближнем Востоке культа плодородия, где жрецами были мужчины, а следовательно, уход за скотиной и работа за плугом приобрели статус мужских занятий. Таким образом, мужчина взял на себя выполнение сельскохозяйственных работ, а женщина вернулась к дому и саду». Мужскими занятиями стали не только скотоводство и пахота, но и холощение, забой скота и разделка туш: всё это оказалось весьма существенным для нового хозяйства.

Если отныне богини, царицы и жрицы изображались бок о бок с мужчинами, то подавлявшийся прежде мужской элемент теперь заново отвоевывал утраченные позиции во всех сферах хозяйства. Зато женщина, освободившись от мужских обязанностей работать и властвовать, уже не терпя телесного ущерба от чрезмерного физического труда, сделалась более привлекательной уже не только в силу чистой сексуальности, но и благодаря своей красоте. Учитывая знания в области животноводства, накопленные в ходе одомашнивания, было бы странно, если бы они не оказали некоторого воздействия и на человеческий половой отбор. Нежные очертания и грациозные линии женского тела служили неиссякаемым источником вдохновения египетским ваятелям; и даже сегодня изящно вырезанная нагая красавица на крышке саркофага искушает мужчин погладить изображение рукой, о чём красноречиво свидетельствует отполированный mons veneris 21 многих изваяний в коллекции Лувра.

7. Культура архаической деревни

Теперь уже должно стать ясно, что неолитическая доместикация породила смешанный тип хозяйства, сочетавший различные формы культивации растений и животных в зависимости от особенностей каждого конкретного региона; однако за всеми поверхностными изменениями стояло обогащение сексуальной сферы и приведение жизни в гармонию с процессами сезонного роста и плодоношения. Главной фигурой в этом смешанном хозяйстве, в конечном итоге, был земледелец, культивировавший семена; по-прежнему сохраняют свою значимость каменщик, рыбак и капканщик; а вот собиратель и охотник становятся реликтами. Однако до окончательного перехода к бронзовому веку, пребывая в тени, остаются почти незамеченными две фигуры: это лесоруб и горняк, хотя едва ли с самого начала и тот, и другой являлись узкими профессионалами в своём деле.

Лесоруб, вырубая деревья, делал лес пригодным для культивации семян, и он же, сооружая плотины и оросительные каналы, поставляя топливо для плавильных горнов и печей для обжига глины, строя плоты и лодки, сани и повозки, играл неясную роль на самых ранних стадиях, поскольку и орудия, которыми он пользовался, и произведения его рук, в отличие от камня, могли сохраниться до настоящего времени лишь благодаря счастливой случайности. Но, по сути, древний лесоруб был своего рода первобытным инженером, и его труд имел особое значение для всей металлообрабатывающей и инженерной деятельности, которая впоследствии отпочковавшейся от неолитического хозяйства. Первые крупные энергетические машины современной промышленности, водяная и ветряная мельницы, изготавливались из дерева; и даже паровые котлы первых паровозов и локомотивов тоже были деревянными.

Из каждого участка долинных земель культура неолитической деревни черпала свои ресурсы и технику. И хотя деревня крепко пускала корни в почву, жители даже самых ранних деревень отправлялись на поиски камня, древесины или минералов — как и на поиски подходящей супружеской пары, — выходя за привычные рамки повседневной жизни. И даже если перемены в технике происходили медленно, всё равно новые изобретения понемногу просачивались в нее: земледельческий календарь по сей день свидетельствует о том, что крестьянин с древнейших времён был многим обязан астрономическим успехам бронзового века, тогда как железные мотыга, лопата и плужный лемех говорят о позднейших достижениях железного века, тоже оказавших земледельцу большую услугу. Но если начальная неолитическая культура предвосхитила многие позднейшие успехи цивилизации, то это случилось весьма вовремя. Без принуждения к тому с помощью грубой силы, она не стала бы добровольно выменивать проверенный товар на какую-то сомнительную выгоду.

Обычаи архаической неолитической культуры передавались благодаря более или менее непрерывной традиции, которая восходит вглубь времён к мезолитической фазе; и эта традиция довольно рано распространилась по всей земле. Архаическая деревня представляла собой укорененную на одном месте общину; а так как корни её уходили очень глубоко, она соприкасалась с ещё более глубинными источниками в человеческом прошлом, сохраняя (подобно культурным сортам цветов, дикие предки которых сегодня уже не встречаются в природе) кое-что из древнейшего — хотя, разумеется, уже не поддающегося опознанию — человеческого опыта в фольклоре, пословицах, загадках, песнях, танцах и даже в детских играх, о первоначальном смысле которых теперь можно только догадываться по отдельным намекам, не имея возможности точно расшифровать его.

Когда деревня начала сама обеспечивать защиту и преемственность традиции, появилось больше времени для внимательной опеки и наставления молодёжи; и по всей вероятности, намного возросло число тех, кто благополучно переносил детские болезни, не в последнюю очередь благодаря улучшившейся диете. А поскольку снизилась детская смертность, в одном семейном гнездышке стало больше братьев и сестер; это, в свою очередь, способствовало скорейшему усвоению знаний и увеличивало заботу дедушек и бабушек, на примере которых воспитывали внуков — ибо, помимо младенцев, выживало всё большее и большее количество стариков. Хотя первые куклы появились, наверное, ещё во времена палеолита, возникновение детских игрушек указывает не только на то, что условия жизни отныне благоприятствовали всяческим играм, но и на возрастание интереса к детским потребностям. На охоте маленькие дети бесполезны — скорее, даже мешают свободному передвижению взрослых. Зато у них появилась возможность просто радоваться жизни, как это делают щенки и котята; к тому же, дети были весьма полезны в чистке овощей, а когда они чуть-чуть подрастали, их привлекали и к выпасу скота.

С самого начала такому хозяйству сопутствовало целое множество древних магических обрядов и религиозных представлений, тесно связанных с различными практическими достижениями. Из них и складывалось то, что Андре Вараньяк определил как архаическую культуру; верования, суеверия, наблюдения и церемонии этой культуры распространены во всём мире и по сей день дают о себе знать, прорываясь сквозь верхний слой более искушённого позднейшего опыта.

Эванс так описывал многие проявления неолитической практики, до сих пор бытующие среди ирландских крестьян: «В канун Майского дня приветствуют наступление лета, украшая цветами дома, коровники, навозные кучи и источники, которые тем самым становятся частью золотой цепи плодородия, ибо выбранные для этой цели цветы — ноготки, первоцветы и утесники — имеют золотисто-желтый цвет свежесбитого масла. Здесь ясно ощущается элемент симпатической магии. Например, одуванчик, наделённый золотистой головкой и молочным стеблем, — это «цветок Бригитты», связанный с именем любимой ирландской святой, которая была дояркой, покровительницей коров и, видимо, христианской ипостасью какой-то языческой богини».

Там, где времена года отмечают празднествами и пышными церемониями; где различным возрастным отрезкам жизни сопутствуют семейные и общинные ритуалы; где еда, питье и сексуальные игры составляют сердцевину жизни; где труд, даже тяжкий, почти неотделим от ритма, песни, человеческой дружбы и эстетического удовольствия; где жизненная активность считается столь же ценной наградой за труд, что и его плоды; где над самой жизнью не берут верх ни власть, ни выгода; где семья, соседи и друзья являются частью зримой, осязаемой, тесно сплочённой общины; где каждый мужчина и каждая женщина в состоянии справиться с любой задачей, какую может выполнить и любой другой человек, — там неолитическая культура в её наиболее важных чертах продолжает существовать по сей день, пусть даже люди пользуются железными инструментами или товары на рынок привозит дребезжащий грузовик.

Общественные нововведения неолитической культуры внесли не менее ценный вклад в становление цивилизации, чем любое из её технических изобретений. Почтение к образу жизни и мудрости предков помогло сохранить многие обычаи и обряды, которые не поддавались письменной передаче, в том числе основные нравственные начала: благоговейный трепет перед жизнью, совместное использование общей собственности, привычка обдумывать будущее, поддержание общественного строя, установление самодисциплины и самоконтроля, беспрекословное сотрудничество во всех делах, необходимых для сохранения целостности или процветания общинной группы.

По-видимому, такой порядок закрепился задолго до появления первых записей, — и настолько прочно, что продолжал сохранять свою силу в течение всего того времени, пока зарождались и погибали цивилизации, делались, уничтожались и вновь восстанавливались документальные записи. Какая бы рациональная критика при этом не требовалась, всё же можно сказать, что рассматриваемая культура имела два основных качества: она была всеобщей и выживала после любой из катастроф. В эпоху, беспорядочные научные триумфы которой заставляют нас всерьёз усомниться в самой её способности к выживанию, названные черты, пожалуй, заслуживают более тщательного анализа и более точной оценки. Уверены ли мы в том, что эти стойкие архаические традиции — наихудшее проклятие человечества, величайшее препятствие для его дальнейшего развития?

Как указывал французский географ Макс Сорр, до наступления нынешнего периода урбанизации большая часть человечества (в ту пору, примерно четыре пятых населения земли) по-прежнему проживала в деревнях и с рождения до смерти вела привычный образ жизни, который весьма напоминал неолитический способ существования предков — за исключением использования каменных орудий. Даже сквозь наслоение новых массовых религий вроде христианства упорно продолжали проглядывать старые боги и духи домашнего очага и местных святилищ — в Италии и Франции ничуть не меньше, чем в Мексике, Китае или на Яве.

Необычайная стойкость неолитической сельской культуры по сравнению с более дерзкими переменами позднейших городских цивилизаций свидетельствует о том, что она всегда воздавала справедливость природным условиям и человеческим способностям куда более подобающим образом, чем более динамичные, но менее уравновешенные культуры.

С того момента, как эта культура достигла вершины, её дальнейшие достижения были незначительны: новых вершин достигнут уже металлообрабатывающие цивилизации, которые возникли впоследствии. Однако всем запасом культуры, необходимым для обеспечения её преемственности, можно было овладеть за годы юности, чтобы затем передать её общине, насчитывавшей всего около пятидесяти семей; а увеличение числа и распространение таких общин по всей планете позволило этим основополагающим человеческим достижениям пережить все природные бедствия или исторические кризисы. Пусть враги сравнивали с землей великие города, грабили храмы, сжигали библиотеки и записи: но деревни, словно птица-феникс, заново возникали среди развалин.

Секрет такого общественного и технического успеха был двояким. Каждый член общины имел доступ ко всему культурному наследию и обычно овладевал всеми его составляющими; при этом не существовало какого-то порядка власти или какой-то иерархии очередности, кроме естественной возрастной, поскольку в подобной общине тот, кто дольше жил, больше знал. Легкость взаимообмена всяческими навыками и рабочими приёмами при минимальной в ту пору специализации труда наделяла деревенскую культуру гибкостью и широтой, которые служили противовесом её неизбежному консерватизму, когда были проделаны первые наиболее важные опыты по одомашниванию. Даже профессионалы, ставшие непременной частью таких общин, — гончар или кузнец, мельник, пекарь или ткач, — в пору сбора урожая могли принимать участие в общих полевых работах.

Короче говоря, каждый член сельской общины независимо от возраста с самого детства принимал деятельное участие во всей её хозяйственной и общественной жизни, внося посильный личный вклад по мере своих способностей. В своём блестящем исследовании, посвящённом островитянам Тробриана 28, существование которых во многих отношениях соответствует уровню земледельцев раннего неолита, Малиновский описывает эти счастливые взаимоотношения. «Маленькие дети, — пишет он, — собственными руками создают себе сады; более тяжёлую работу, разумеется, выполняют взрослые, но и им приходится по много часов всерьёз трудиться, расчищая землю, сажая растения и выпалывая сорняки, причём это занятие — вовсе не пустячная забава для них, а строгая обязанность и предмет острого честолюбия». Ежедневное участие в осмысленной деятельности — это именно то, чего лишено современное машинизированное хозяйство, и чем, вероятно, в значительной степени объясняются бездельная скука и преступность среди нынешних подростков.

В рамках неолитического хозяйства человек впервые соприкоснулся с работой, которая была в одинаковой мере разнообразной, трудной и приятной и в которой могла принимать участие вся община, а уровень жизни оказался гораздо выше, чем самый лучший в условиях преимущественно собирательского хозяйства. Каждодневный труд не просто объединял «принцип реальности» с «принципом удовольствия», делая первый непременным условием второго: он приводил внешнюю и внутреннюю жизнь в состояние гармонии, максимально используя человеческие возможности, но не облагая их чрезмерно тяжёлой податью и не делая упор на какую-то одну сторону в ущерб остальным. Руководствуясь соображениями безопасности и просто удовольствием от работы, земледельцы трудились больше, чем было строго необходимо для получения хорошего урожая.

«Общинные сады, — подчёркивает Малиновский, — не просто средство пропитания: они служат источником гордости и главным предметом коллективного тщеславия. Огромное внимание уделяется красоте… отделке работы, совершенству различных уловок и внешнему виду еды». То, что искусство и способы украшения тела у неолитических народов были менее яркими, чем у палеолитических охотников, возможно, связано с отсутствием необходимости в этом — их эстетические потребности удовлетворялись непосредственно благодаря повседневному труду, сексуальным играм и просто наслаждению формами и запахами цветов. Наверное, значительная доля этих удовольствий исчезла с началом массовой культивации злаков и с ростом больших городов, где перенаселение неизбежно означало достаточно убогое и мрачное существование.

Однако радость от работы целыми семьями, когда можно было самим производить и сообща использовать необходимые жизненные блага, превращала регулярный труд в некую церемонию и священнодейство, в источник физического и нравственного здоровья, а не в наказание или проклятие.

День за днём каждый житель архаической деревни сознательно соприкасался со всеми делами в поле, в саду, на пастбищах и болотах: он был свидетелем и добровольным участником основных полевых и скотоводческих занятий; кроме того, он зачинал и вскармливал собственное потомство. Таким образом, он пребывал в единстве со всеми порождающими силами жизни, тем более что самые острые и опьяняющие радости, доступные телу, — радости секса, — пронизывали все его ежедневные ритуалы, будь то в форме обещания или свершения. Труд и игра, религия и воспитание сливались в единое целое. Эта сторона архаической культуры и сегодня даёт о себе знать в тех деревнях, что по-прежнему близки к старинному быту; один американский врач, работавший в Восточной Африке, сообщал мне в письме, что с лиц его туземных пациенток, невзирая на все тяготы их жизни, никогда не сходит «выражение удовлетворённого желания».

Беззастенчивая сексуальность сельских общин — в историческую эпоху нашедшая весьма яркое выражение в Греции в фаллических гермах, которые ставились за дверью жилого дома и часто представляли собой изваяние мужчины с поднятым членом, — являлась полной противоположностью тому сексуальному изнурению, что бичует себя порнографией в сегодняшних огромных развратных городах. Еда и совокупление, пение и пляска, беседы и рассказывание сказок были неотъемлемыми частями трудовой жизни; и несмотря на всю однообразность каждодневной рутины, древние люди, подобно крестьянам, из «Анны Карениной» Толстого, радовались тому, что составляют единое целое с миром — в отличие от сегодняшних бесчисленных несчастных, которые чувствуют себя совершенно чужими по отношению к своей выхолощенной среде, постылой рутине и поблекнувшим удовольствиям и развлечениям современного города.

«Все это потонуло в море веселого общего труда. Бог дал день, Бог дал силы. И день и силы посвящены труду, и в нём самом награда», — отмечал Толстой 29. Они не ощущали себя «испуганными чужаками» в мире, которого не создавали. Их предки помогли создать для них мир; и они, в свой черед, должны сохранить этот мир и передать его — обновлённым и порой улучшенным — собственным детям.

Большинство предметов, делающих дом уютным, — очаг, комод, шкаф, кладовка, кровати, стулья, кухонные принадлежности, посуда, одеяла, скатерти и занавески, — одним словом, вся обстановка домашней жизни, — являются неолитическими или халколитическими изобретениями, датированными, в основном, до 2 000 года до новой эры. Если бы какая-то злая фея вдруг разом уничтожила всё это неолитическое наследие, оставив нам только пылесосы, электрические стиральные и посудомоечные машины, электрические тостеры и автоматическую отопительную систему, мы бы уже не смогли содержать в порядке свой дом: точнее, у нас уже не было бы дома — остались бы лишь безликие и непривлекательные «жилые помещения», какие (увы!) сегодня во всё большем количестве появляются в бюрократических строительных проектах повсюду — от Парижа и Нью-Йорка до Сингапура и Гонконга.

Это, безусловно, свидетельства в защиту архаического неолитического синтеза; однако, когда окультуривание семян было завершено, его великие дни миновали, и все отважные эксперименты по одомашниванию подошли к концу. К пятому тысячелетию до новой эры неолитические общины на Ближнем Востоке уже заложили основы для устойчивого и безопасного существования: отныне жизнь стала предсказуемой и управляемой. Такое хозяйство, пока оно лишь обеспечивало текущие нужды и оставляло достаточный запас еды на случай всяких неожиданностей, было лёгким в управлении и поддержании. Его девиз: «Достаточно — значит много». Как только привычные потребности были удовлетворены, отпала необходимость и дальше упорно трудиться, чтобы достичь каких-то новых целей. Боги, покровительствовавшие домашнему хозяйству, не требовали непомерных даров и жертвоприношений. Если в хозяйстве накапливался излишек запасов, община с лёгкостью избавлялась от него, делая подарки соседям или расходуя его на сезонных празднествах.

Несмотря на все главные преимущества, какие давала архаическая деревня человеку, её мирок был всё-таки очень замкнут: в её обычаях не было ничего героического, никакая святость или самоотвержение не служили достижению высшего блага. Подобно утопической общине в Амане, в штате Айова, на заключительной стадии её существования в XIX веке, сами процветание и щедрость в распределении материальных благ привели, в конце концов, архаическую деревню к ослаблению людских усилий и снижению продуктивности. Когда и труженик, и бездельник получают равное вознаграждение, даже самые старательные работники со временем начинают трудиться вполсилы. Устойчивость и плодотворность такой общины могут стать причиной того, что она преждевременно прекратит опыты и успокоится на достигнутом. Обособленность, внутригрупповая преданность, самодостаточность, — эти черты архаической деревни не способствуют дальнейшему росту. Самодовольство «Главной улицы» зародилось в глубокой древности.

Короче говоря, неолитической сельской общине пришлось расплачиваться за свои успехи: она попала в ловушку собственных достоинств. Горизонт слишком сузился, рутина привычных дел тоже ограничивалась узким кругом, религия была тесно связана с культом мелких прадедовских божков, сама деревня сделалась чересчур самодовольной в своей обособленности, чересчур нарциссичной и самопоглощённой, чересчур подозрительной по отношению к посторонним, чересчур враждебной к чужим обычаям: её маленькое местное «хорошо» превратилось в упрямого врага любого иноземного «лучше». Даже язык в подобных деревнях чаще всего становился столь «семейственным», что порой местный диалект переставал быть понятным уже на расстоянии дневного перехода. В сохранившихся до настоящего времени племенных общинах все эти недостатки лишь упрочились за пять тысяч лет повторения, защитного обособления и превратного усердия: созидательное начало давным-давно иссякло.

Такие черты способствовали устойчивости и прочности — но на низком уровне. Сформировавшись, неолитическая культура начала испытывать недостаток именно в тех качествах, которые и делали её столь привлекательной поначалу, — в исследовательской любознательности и отважном экспериментировании. Во многих частях света происходило создание неолитической техники; но дальнейшее человеческое развитие, хоть оно всегда откатывалось вспять к неолитическому прошлому, когда ему грозило истребление, встало на другой путь, взяв на вооружение не пол, а власть: это был путь цивилизации.

Однако, пожалуй, не просто совпадением объясняется то, что трудотерапия, которая сегодня применяется для возвращения пациентов-невротиков к нормальной деятельности и умственному равновесию, использует главные неолитические искусства — ткачество, лепку, изготовление ковров, гончарное дело. Повторяющийся характер этих воспитательных задач позволяет контролировать хаотичные неуправляемые импульсы личности и в конце концов приносит желанное вознаграждение, подчиняя человека конструктивной рутине. Это не последнее по важности достижение неолитической культуры научило человека, что важны не только отношения между полами или родственные связи, но и постоянный труд. Мы же сегодня рискуем позабыть преподанный нам урок.

Примечания: Список примечаний представлен на отдельной странице, в конце издания.
Источник: Lewis Mumford. The Myth of the Machine. Technics and Human Development. 1967. Льюис Мамфорд. Миф машины. Техника и развитие человечества. — Перевод с английского: Т. Азаркович, Б. Скуратов (1 глава). — М., 2001. // Электронная публикация: Центр гуманитарных технологий. — 25.06.2010. URL: http://gtmarket.ru/laboratory/basis/3115/3122
Ограничения: Настоящая публикация охраняется в соответствии с законодательством Российской Федерации об авторском праве и предназначена только для некоммерческого использования в информационных, образовательных и научных целях. Копирование, воспроизведение и распространение текстовых, графических и иных материалов, представленных на данной странице, не разрешено.
Реклама:
Содержание
Новые произведения
Популярные произведения