Гуманитарные технологии Аналитический портал • ISSN 2310-1792

Жан-Франсуа Лиотар. Состояние постмодерна. Глава 14. Легитимация через паралогию

Примем теперь решение, что данные по проблеме легитимации знания на сегодняшний день представлены достаточно для решения нашей задачи. Обращение к великим рассказам исключено; и мы не можем прибегать ни к диалектике Духа, ни к эмансипации человечества как оправданию постмодернистского научного дискурса. Но, как мы только что видели, «маленький рассказ» остаётся образцовой формой для творческого и, прежде всего, — научного воображения 1. С другой стороны, принцип консенсуса как критерия законности тоже кажется недостаточным. Или же он является соглашением между людьми как учёными умами и свободными волями и получен посредством диалога. Именно эту форму мы находим в развитом виде у Хабермаса. Однако эта концепция покоится на законности рассказа об эмансипации. Или же система использует его как одну из своих составляющих в целях поддержания и улучшения результативности 2. Необходим объект административных процедур, в смысле Лумана. Таким образом, рассказ может быть только средством для достижения настоящей цели — той, что легитимирует систему — производительности.

Проблема, следовательно, в том, чтобы знать, на сколько возможна легитимация, основанная на одной только паралогии. Нужно развести собственно паралогию и инновацию: последняя заказывается или, во всяком случае, используется системой для увеличения своей эффективности, а первая — приём, значение которого часто сразу не признается, и который применяется в прагматике знания. На самом деле, часто (но не обязательно) одно трансформируется в другое, что не всегда расстраивает гипотезу.

Если исходить из описания научной прагматики (глава 7), то акцент в дальнейшем нужно ставить на разногласиях. Консенсус — это горизонт; он всегда недостижим. Исследования, проводимые под эгидой парадигмы 3, стремятся сгладить разногласия; они похожи на разработку одной «идеи»: технологической, экономической или художественной. Но удивляет то, что всегда приходит кто-то, чтобы расстроить «разумный» порядок. Нужно предположить существование силы, которая дестабилизирует объяснительные возможности и проявляется в предписании мыслительных норм или, если угодно, в предложении новых правил научной языковой игры, очерчивающей новое исследовательское поле. Процесс, названный Томом «морфогенез», обнаруживается в научном поведении. Он тоже подчиняется правилам (существуют классы катастроф), но его детерминация всегда локальна. Перенесённая на научную дискуссию и помещённая во временной перспективе, эта особенность выражается в непрогнозируемости «открытий». По отношению к идеалу прозрачности, она является фактором образования затемнений, отодвигающих момент консенсуса на более позднее время 4.

Это уточнение ясно показывает, что теория систем и предлагаемый ей тип легитимации не имеют под собой никакой научной базы: во-первых, наука не функционирует сама собой в собственной парадигме, согласно принятой в этой теории парадигме систем, а во-вторых, общество не может быть описано по этой парадигме в терминах современной науки.

Рассмотрим в этой связи два важных пункта аргументации Лумана. Пункт первый: с одной стороны, система может функционировать только сокращая сложность, а с другой — она должна порождать приспосабливаемость ожиданий (expectations) индивидов к собственным целям 5. Сокращение сложности требуется компетенцией системы для роста производительности. Если бы все сообщения могли свободно циркулировать между всеми индивидами, то большой объём информации, которую нужно принимать в расчёт, чтобы сделать правильный выбор, существенно увеличил бы срок решения, а следовательно — снизил бы результативность. Действительно, скорость является составляющей производительности ансамбля.

Мы отказываемся от необходимости принимать в расчёт эти «молекулярные» мнения, если не хотим подвергаться опасности крупных потрясений. Луман отвечает, — и это второй пункт — что можно управлять личностными ожиданиями посредством процесса «квази-научения» «неподверженного каким-либо потрясениям», чтобы ожидания стали совместимы с решениями системы. Эти последние существуют не для того, чтобы удовлетворять ожиданиям: нужно, чтобы ожидания стремились к этим решениям или, как минимум, к их последствиям. Административные процедуры заставят индивидов «хотеть» того, что нужно системе для её результативности 6. Можно видеть, какое применение может получить и получит техника телекоммуникации и информатики в такой перспективе.

Идея, что контроль и господство контекста сами по себе имеют ценность, не лишена определённой убедительности — это лучше, чем их отсутствие. Критерий перформативности имеет свои «преимущества». Система, в принципе, исключает привязку к метафизическому дискурсу, она требует отказа от вымыслов, для неё необходим ясный ум и холодная воля, она ставит на место определения сущностей расчёт интеракций; «игроки» должны взять на себя ответственность не только за высказывания, предлагаемые ими, но и за правила, которым они подчиняют эти высказывания, чтобы сделать их приемлемыми. Она ясно показывает прагматические функции знания, если только они имеют вид подчиняющихся критерию эффективности: прагматику аргументации, приведения доказательства, передачи известного, научения воображению.

Система вносит свой вклад в развитие всех языковых игр (даже если они не освобождают от канонического знания), в познание этих игр; она стремится перевернуть повседневный дискурс в своего рода метадискурс: обыденные высказывания проявляют склонность цитировать самих себя и различные прагматические положения, которые нужно всё же косвенно соотносить с затрагивающим их актуальным сообщением 7. Она может внушить, что проблемы внутренней коммуникации, которые встречает в своей работе научная коммуникация, когда ломает и переделывает свои языки, имеют природу, сравнимую с природой социального сообщества, когда то, лишённое культуры рассказов, должно найти доказательства его коммуникации с самим собой и, тем самым, задаться вопросом о легитимности решений, принятых от его имени.

Система даже может — рискуя произвести скандал — относить к своим преимуществам свою прочность. В рамках критерия производительности запрос (то есть форма предписания) не извлекает никакой легитимности из того, что он происходит от страдания, причиняемого неудовлетворённой потребностью. Право приходит не от страдания, а от того, насколько его излечение делает систему более эффективной. Потребности наиболее обездоленных принципиально не должны служить регулятором системы, поскольку способ их удовлетворения уже давно известен и, следовательно, не может улучшить её результативность, а только утяжелит затраты. Единственное противопоказание: неудовлетворённость может дестабилизировать ансамбль. Против своей воли, насильно, система вынуждена применяться к слабости. Но ей свойственно порождать новые запросы, которые как предполагается должны приводить к переопределению норм «жизни» 8. В этом смысле система представляется некоей авангардистской машиной, которая тащит человечество за собой, обесчеловечивая его, чтобы потом вочеловечить на другом уровне нормативной производительности. Технократы заявляют, что не могут доверять тому, что общество обозначает как свои потребности. Они «знают», что само общество не может их знать, потому что потребности — это переменные, зависимые от новых технологий 9. В этом гордость лиц, принимающих решения, и их слепота.

Эта «гордость» означает, что они идентифицируют себя с социальной системой, понимаемой как целостность, которая находится в поиске своей как можно более перформативной части. Если мы повернёмся теперь к научной прагматике, то она нам в точности покажет, что такая идентификация невозможна: ни один учёный в принципе не может воплощать знание и игнорировать «потребности» исследования или ожидания исследователей под предлогом того, что они не являются перформативными для «науки» как целостности. Нормальный ответ исследователя на запрос скорее таков: «Нужно посмотреть. Расскажите о вашем случае» 10. Даже в принципе он не предусматривает ни что дело уже решено, ни что эффективность «науки» может пострадать от такого пересмотра. Скорее наоборот.

Конечно, в реальности не всегда всё происходит таким образом. Мы не принимаем в расчёт учёных, чьи «приемы» были проигнорированы или задавлены иногда на протяжении десятилетий, поскольку они слишком сильно дестабилизировали достигнутые позиции не только в университетской или научной иерархии, но и в проблематике 11. Чем сильнее «прием», тем больше вероятность отказа в минимальном консенсусе, именно в силу того, что он изменяет правила игры, по которым консенсус был получен. Но когда научное учреждение функционирует таким образом, то оно ведёт себя как обыкновенная власть, поведение которой отрегулировано на гомеостазис.

Такое поведение является террористическим, как и поведение системы, описанной Луманом. Под террором понимается эффективность, полученная от уничтожения или угрозы уничтожения партнёра, вышедшего из языковой игры, в которую с ним играют. Партнёр будет молчать или выражать одобрение, не потому что его опровергли, а потому что его угрожают отлучить от игры (существует много видов лишения прав). Гордость лиц, принимающих решения, которым в принципе не существует эквивалента в науке, исходит от осуществления такого террора. Система говорит: «Приспосабливайте ваши ожидания к нашим целям, иначе» 12.

Даже допустимость различных игр поставлена в зависимость от результативности. Переопределение норм жизни заключается в совершенствовании компетенции системы в смысле увеличения производительности. Особенно это заметно при введении технологий телематики: технократы видят в них обещание либерализации и обогащения интеракций между собеседниками, но интересующий их эффект состоит в том, что из этого проистекают новые напряжённости в системе, которые будут улучшать её результаты 13.

Наука, если только она избирательна, представляет в своей прагматике антимодель устойчивой системы. Любое высказывание нужно удерживать только тогда, когда оно содержит отличие от известного ранее и поддастся аргументации и доказательству. Она является моделью «открытой системы» 14, в которой релевантность высказывания заключается в том, что оно «дает рождение идеям», то есть другим высказываниям и другим правилам игры. В науке существует общий метаязык, на который могут быть переписаны все другие языки и в котором они могут быть оценены. Именно это препятствует идентификации с системой и, в конечном счёте, террору. Расслоение на принимающих решения и исполнителей, если только оно существует в научном сообществе (а оно существует), относится не к научной прагматике, а к социо-экономической системе. Оно является одним из основных препятствий развитию воображения в познании.

В обобщённом виде вопрос о легитимации превращается в вопрос об отношении между антимоделью, представленной научной прагматикой, и обществом. Применима ли она к образующим общество необъятным облакам языковой материи? Или же остаётся ограниченной игрой познания? А если да, то какова её роль в отношении социальной связи? Недостижимого идеала открытого сообщества? Необходимой составляющей подгруппы решающих лиц, принимающих для общества критерий результативности, который они отказываются признавать в отношении самих себя? Или наоборот отказ от сотрудничества с властями и переход к контркультуре с риском исчезновения какой-либо возможности вести исследования из-за отсутствия кредитов 15?

С самого начала нашего исследования мы подчёркивали не только формальную, но и прагматическую разницу между различными языковыми играми, в частности: денотативными и познавательными, прескриптивными и действия. Научная прагматика фокусируется на денотативных высказываниях, именно здесь она даёт мосто для учреждения институций познания (институтов, центров, университетов и прочее). Но постмодернистское её развитие выдвигает на передний план решающий «факт»: обсуждение даже денотативных высказываний требует соблюдения правил. Однако правила являются не денотативными, а прескриптивными высказываниями, которые, во избежание путаницы, лучше называть метапрескрипциями (они предписывают какими должны быть приёмы языковой игры, чтобы быть допустимыми). Дифференцирующая деятельность, или воображение, или паралогия, в современной научной прагматике имеет функцией порождать такие метапрескрипции («предпосылки» 16) и требовать, чтобы партнёры взаимообразно их принимали. Единственной легитимацией, которая в конечном счёте обеспечивает принятие такого требования, является то, что это даёт возможность производить новые идеи, то есть новые высказывания.

Социальная прагматика не обладает «простотой» научной прагматики. Это чудище, образованное наслоением сетей гетероморфных классов высказываний (денотативных, прескриптивных, перформативных, технических, оценочных и так далее). Нет никаких оснований считать, что можно определить метапрескрипции общие для всех языковых игр, и что один обновляемый консенсус (тот, что в определённые моменты главенствует в научном сообществе) может охватить совокупность метапрескрипций, упорядочивающих совокупность высказываний, циркулирующих в обществе. Сегодняшний закат легитимирующих рассказов: как традиционных, так и «модернистских» (эмансипация человечества, становление Идеи), — связан как раз с отказом от этой веры. Кроме того, именно утрату этой веры начинает восполнять идеология «системы» при помощи своей тотализирующей претензии и, одновременно, она начинает воплощать веру через цинизм своего критерия перформативности.

По этой причине мы считаем неосмотрительным и даже невозможным ориентировать разработку проблемы легитимации в направлении поиска универсального консенсуса 17, как это делает Хабермас, или того, что он называет Diskurs, то есть диалог аргументации 18.

В действительности это предполагает две вещи. Во-первых, говорящие могут прийти к соглашению по поводу правил или метапрескрипций универсально применимых для всех языковых игр, хотя совершенно очевидно, что эти игры гетероморфны и подразумевают гетерогенные прагматические правила.

Во-вторых, предполагается, что целью диалога является консенсус. Но, анализируя научную прагматику мы показали, что консенсус — это лишь одно из состояний дискуссии, а не её конец. Концом её скорее является паралогия. При таком двойном констатировании (гегерогенность правил, поиск разногласий) исчезает вера, которая ещё двигала исследованием Хабермаса, а именно, что человечество как коллективный (универсальный) субъект находится в поиске своей общей эмансипации посредством регулирования «приемов», допустимых во всех языковых играх; и что легитимность любого высказывания обеспечивается его вкладом в эту эмансипацию 19.

Мы хорошо понимаем, какова функция этого заявления в аргументации Хабермаса против Лумана. Diskurs здесь является последним препятствием, поставленным на пути теории стабильной системы. Цель хороша, но аргументы — нет 20. Консенсус стал устарелой ценностью, он подозрителен. Но справедливость к таковым не относится. Следовательно, нужно идти к идее и практике справедливости, которая не была бы привязана к консенсусу.

Признание гетероморфности языковых игр есть первый шаг в этом направлении. Оно, конечно, включает отказ от террора, который предполагает и пытается осуществить изоморфная структура. Следующим является такой принцип: если достигнут консенсус по поводу правил, определяющих каждую игру, и допустимых в ней «приемов», то этот консенсус должен быть локальным, то есть полученным действующими ныне партнёрами, и подверженным возможному расторжению. Мы направляемся, следовательно, к множественности конечных метааргументов, под которыми мы понимаем аргументы, направленные на метапрескрипций и ограниченные в пространстве и времени.

Это направление соответствует эволюции социальных взаимодействий, где временный контракт на деле вытесняет постоянные установления в профессиональных, аффективных, сексуальных, культурных, семейных, международных областях, в политических делах. Конечно, эта эволюция двусмысленна: ведь временный контракт поощряется системой по причине его большой гибкости, минимальной стоимости и сопровождающей его бурной мотивации — всех тех факторов, которые дают наилучшую оперативность. Во всяком случае, речь не идёт о том, чтобы предложить «чистую» альтернативу системе, но мы, живущие в конце 1970-х, знаем, что она будет на неё похожа. Нужно порадоваться, что тенденция к временному контракту двусмысленна: она служит не одной только конечной цели системы, но система её терпит, поскольку она (эта тенденция) несёт в себе другую конечную цель — познание языковых игр как таковых и решение взять на себя ответственность за их правила и результаты, наиболее важным из которых станет результат, который оправдает применение этих правил, — исследование паралогии.

Что же касается информатизации общества, то теперь мы видим, как она влияет на эту проблематику Она может стать «желанным» инструментом контроля и регуляции системы на ходу, простирающимся вплоть до контроля самого знания, и управляться исключительно принципом перформативности. Но тогда она неизбежно приведёт к террору. Она может также служить группам, обсуждающим метапрескрипции, и дать информацию, которой чаще всего не хватает лицам, принимающим решения, чтобы принять его со знанием дела. Линия, которой нужно следовать, чтобы заставить свернуть в этом последнем направлении, в принципе, очень проста: нужно, чтобы доступ к носителям памяти и банкам данных стал свободным 21. Языковые игры станут тогда играми с исчерпывающей на данный момент информацией. Но это будут игры не с нулевым итогом, а потому дискуссии не рискуют навсегда остановиться на позиции минимального равновесия, исчерпав все ставки. Ибо сами ставки тогда будут формироваться через знания (информацию, если угодно), а запас знаний, также как и запас языка возможных высказываний, неисчерпаем.

Приме­чания:
  1. В рамках данного исследования мы не имели возможности проанализировать форму, которую принимает возврат рассказа в легитимирующий дискурс: открытая систематика, локальность антиметод и тому подобное — то, что мы объединили здесь под именем паралогии.
  2. Нора и Минк, например, приписывают успехи, достигнутые Японией в области информатики, «интенсивности социального консенсуса», который они считают свойственным японскому обществу (Op. cit. P. 4). В заключении к своей книге они пишут: «Общество, к которому она [динамика широкой социальной информатизации] привела, является неустойчивым: построенное для стимулирования выработки консенсуса, оно предполагает его существование и блокируется, если не удаётся его достичь» (Op. cit. Р. 125). И. Стурдзе в статье, цитированной нами выше, настаивает на современной тенденции к дерегуляции, дестабилизации, ослаблении управления, которая усиливается утратой доверия общества в эффективность государства.
  3. В смысле Куна (Op. cit.).
  4. Помиан в своей статье (Art. cit.) показывает, что такое (катастрофическое) функционирование не имеет ничего общего с гегелевской диалектикой.
  5. «Легитимация решений заключается, главным образом, в аффективном процессе научения, не подверженного всяким пертурбациям. Это один из аспектов более общего вопроса: как изменяются ожидания, как политико-административная подсистема может перестроить ожидания общества с помощью каких-то решений, тогда как она всего лишь подсистема? Этот сегмент не может оказать эффективного воздействия, если не сможет сформировать новые ожидания в других существующих системах, будь то личности или социальные системы» (Luhmann N. Legitimation durch Verfahren. Loc. cit. P. 35).
  6. Можно встретить формулировку этой гипотезы в более ранних исследованиях: Riesman D. The Lonely Crowd. Cambridge (Mass.): Yale U. P, 1950; Whyte W. H. The Organization Man. NY, Simon & Schuster, 1956; Marcuse G. One Dimensional Man. Boston: Beacon, 1966.
  7. Ж. Рей-Дебове (Op. cit. P. 228sq) отмечает рост знаков косвенной речи или анонимной коннотации в современном повседневном языке. Однако он напоминает: «косвенная речь ненадёжна».
  8. Как писал Ж. Кангием, «человек только тогда здоров, когда способен на многие нормы, когда он более, чем нормален» (Canguihem G. Le normal et le pathologique (1951) // La connaissance de la vie. Paris: Hachette, 1952. P. 210).
  9. Э. Э. Давид отмечает (Art. cit.), что общество может узнать о потребностях, которые оно испытывает в современном состоянии, только от своего технологического окружения. Для фундаментальной науки характерно открывать неизвестные свойства, которые могут изменить модель технологической среды и сформировать непредвиденные потребности. Он приводит пример использования твёрдых материалов для усиления и развития физики твёрдых тел. Такая «негативная настройка» социальных интеракций и потребностей по современному техническому объекту критиковалась Р. Жоленом (Jaulin R. Le mythe technologique // Revue de l’entreprise. 26, Mars 1979. R 49–5 5). Автор рецензирует работу: Haudricourt A. G. La technologie culturelle, essai de methodologie // Histoire des techniques. Gille B. (ed.). Loc. cit.
  10. Медавар (Op. cit. P. 151–152) противопоставляет стили письменной и устной речи учёных. Первый должен быть «индуктивным», если не хочет пройти незамеченным, второй — содержит целый список выражений такого рода, как «My result don’t make a story yet», которые можно часто услышать в лабораториях. Он делает вывод: «Scientists are building explanatory structures, telling stories».
  11. Наиболее известный пример такого рода описан в: Feuer L. S. The Conflict of Generations (1969). Как подчёркивает в своём предисловии к французскому изданию этой книги Московиси, «Относительность родилась в «академии» случая, образованной друзьями, из которых ни один не был физиком: только инженеры и философы-любители», (t.f. Einstein et le conflit des generations. Bruxelles: Complexe, 1979.)
  12. Это парадокс Оруэлла. Бюрократ говорит: «Мы не будем довольствоваться ни негативным подчинением, ни даже самым низким послушанием. Когда в конце-концов вы придёте к нам, вы сделаете это добровольно» (Orwell. 1984. NY, Harcourt & Brace, 1949). В языковой игре этот парадокс принимает форму: «Будь свободен» или ещё «Желай, что ты желаешь». Он проанализирован в: Watzlawick & al. Op. cit. P. 203–207; Salanskis J. M. Geneses «actuelles» et geneses «serielles» de l’inconsistant et de l’heterogene // Critique. 379, Decembre 1978. P. 1155–1173.
  13. См. описание у Нора и Минка (Op. cit. Presentation) напряжённости, которая нс замедлила появиться во французском обществе с массовой информатизацией.
  14. См. прим. 181, а также дискуссию по концепту «открытая системность» в работах: Watzlawickd & al. Op. cit. P. 117–148; Salanskis J. M. Le sytematique ouvert. 1978.
  15. После отделения церкви от государства Фейерабенд (Op. cit.) потребовал, в том же «светском» духе, отделения науки от государства. А как же с отделением Науки от Денег?
  16. По крайней мере, это один из способов понять, что означает этот термин, относящийся к проблематике О. Дюкро (Op. cit.).
  17. «Язык функционирует как трансформатор: «личные знания трансформируются в высказывания, а потребности и чувства — в нормативные ожидания (заповеди или ценности). Такая трансформация устанавливает важное различие, которое отделяет субъективность намерения, желания, удовольствия или боли, с одной стороны, от выражений и норм, претендующих на универсальность, с другой стороны. Универсальность — значит объективность познания и легитимность действующих норм. Такие объективность и легитимность обеспечивают общность (Gemeinsamkeit), существенную для становления социального жизненного мира». Мы видим, что прописанная таким образом проблематика, фиксикируя вопрос о легитимности на одном типе ответа — универсальности, с одной стороны, предполагает тождественность легитимации для субъекта познания и для субъекта действия, наперекор кантовской критике, разделяющей концептуальную тождественность, свойственную первому, от идеальной тождественности («сверхчувственной природы»), которая является горизонтом второго; а с другой стороны, — поддерживает консенсус (Gemeinschaft) как единственно возможный горизонт жизни человечества. (Habermas J. Raison et legitimite Loc. cit. P. 23–24.)
  18. Ibid. P. 22. Подчинение метапрескрипций проскрипции, то есть нормализация законов, явно просматривается в Diskurs, например, на с. 146 читаем: «Нормативное притязание на законность является само по себе познавательным в том смысле, что всегда предполагает, что оно может быть принято при рациональном обсуждении».
  19. Ж. Кортиан (Kortian G. Metacritique. Paris: Minuit, 1979. Partie V) критически анализирует этот аспект aujklarer мысли Хабермаса. См. того же автора: Discours philosophique et son objet // Critique, 1979.
  20. Poulain G. Art. cit.; о более общей дискуссии о прагматике Сёрля и Гелена см. Poulain G. Pragmatique de la parole et pragmatique de la vie // Phi zero. 7, septembre 1978. Universite de Montreal. P. 5–50.
  21. См. Tricot & al. Informatique et libertes. Rapport au gouvernement // Documentation francaise, 1975; Joinet L. «Les pieges liberticides» de l’informatique // Le Monde diplomatique. 300, Mars 1979 (автор говорит о ловушках, в которые попадает «применение техники «социального профиля» к управлению народными массами; о логике безопасности, порождающей автоматизацию общества»). См. также аналитические материалы и документы, собранные в журнале «Interferences», 1 (hiver 1974) и 2 (printemps 1975), тема которых установка популярных сетей мультимедийной коммуникации; радиолюбители (в частности, их роль в Квебеке во время дела FLQ в октябре 1970 года и дела «Общего фронта» в мае 1972); радиообщества в США и Канаде; столкновение информатики и условий редакционного труда в прессе; радиопираты до их распространения в Италии); административные картотеки; монополия IBM; информационный саботаж. Интересен случай муниципалитета Ивердона (Кантон де Во). После того, он как проголосовал за покупку компьютера (намеченную на 1981 год), были приняты ряд правил: в исключительном ведении муниципалитета остаётся решение, какие на нём данные будут накапливаться, кому и при каких условиях они будут передаваться; свободный (но платный) доступ к данным всем желающим по их запросу; право каждого гражданина ознакомится с относящимися к нему данными (порядка пятидесяти карточек), вносить в них исправления и направлять на их основании жалобы в муниципальный и, при необходимости, в государственный совет; право каждого гражданина знать по запросу) какие относящиеся к нему данные и кому были переданы (см. «La semaine media», 18, 1 Mars 1979. P. 9).
Источник: Jean-François Lyotard. La Condition Postmoderne. Les Editions de Minuit, 1979. Жан-Франсуа Лиотар. Состояние постмодерна. — Перевод с французского: Н. А. Шматко. — М., Институт экспериментальной социологии, 1998. // Электронная публикация: Центр гуманитарных технологий. — 23.08.2009. URL: https://gtmarket.ru/laboratory/basis/3097/3112
Содержание
Новые произведения
Популярные произведения